Текст книги "Никогда_не... (СИ)"
Автор книги: Таня Танич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 59 (всего у книги 82 страниц)
Глава 2. Никогда не молчите
Первое, что бросается мне в глаза, едва мы возвращаемся в усадьбу – это активные приготовления к вечере-гулянке. Несмотря на мою убеждённость, что в поселках, похожих на этот, народ просыпается с рассветом и ложится спать с заходом солнца, сегодня хутор решил жить ночной жизнью. А, может, мои представления о привычках этих людей слишком стереотипны, и впереди ждёт ещё немало сюрпризов.
– О! Тусе! – радостно объявляет Вэл, глядя, как в беседках, где днём отдыхали гости ипподрома, сейчас хлопочут, раскладывая овощи и нарезки, местные хозяйки. Совсем рядом, под большим навесом уже успели поставить столы, крытые скатертями, вокруг которых туда-сюда бегают мальчишки-подростки и молодые девушки – все они носят какие-то банки, крынки, соленья. Особо бурное оживление вызывает появление румяного мужчины, несущего в руках огромные бутли со странным содержимым – и я понимаю, что это та самая сивуха, о которой много раз рассказывала мне Наташка и которой Оляна собралась сегодня насвинячиться до валяния в подсолнухах.
Еще пара человек вытаскивают какое-то мудреное приспособление и подключают его во дворе, после чего вспыхивают дополнительные лампы и фонари, освещающие все ярко, как днём.
– Вот это они зря, – язвительно комментирует Вэл. – Зря еще один генератор принесли. Темнота – друг молодёжи!
Сидя на Ляме и оглядывая происходящее, он похож на молодого графа из исторических фильмов, въехавшего в свои наследные владения. Правда, как только на горизонте появляется истинный хозяин, Вэл сникает и начинает испуганно оглядываться.
Непонятно почему, его так смущает Гордей Архипович – не считая небольшого выпада в сторону «Василя» за нежелание жениться, от него не было больше ни одного агрессивного шага. Вот и сейчас глава рода перебывает в самом благодушном настроении – это видно по его распущенному, не так гладко зачёсанному назад чубу, по прищуру, с которым он оглядывает происходящее – довольному и ироничному, а не острому, как с утра – и по тому, как расслаблено он выдыхает дым из самой настоящей трубки, на которую, приоткрыв рот, таращится Вэл.
Меня эта трубка давно не удивляет – подозреваю, что если Гордей Архипович и начал курить ее из желания покрасоваться, то с годами привык к ней – ведь более крепкого и забористого табака не бывает ни в одних сигаретах, даже без фильтра.
Посмеиваясь про себя, вспоминаю, как подростками мы с Наташкой стащили кисет и запасную трубку Гордея Архиповича и пробовали раскурить ее тайно, на балконе, пока глава семейства, гостевавший у дочери, отправился вместе с ней на рынок для каких-то важных закупок. Дядю Борю взяли с собой, как всегда, для вида, как и одну из младшеньких, Алевтину. Нина побежала на очередное свидание, а двухлетний Артурка раз за разом просыпался и голодный орал из дальней комнаты, пока мы с Наташкой, выкатив от натуги глаза, давились дымом, сипели, хрипели, пытались сделать хоть одну полноценную затяжку, но сдались только с десятой попытки.
Закономерно решив, что Гордей Архипович не человек, а змей горыныч во плоти, раз может вдыхать такой жуткий дымище, мы спрятали трубку в чехол, как и все принадлежности к ней, стараясь сохранить тот же самый порядок – но хозяин в минуту вычислил, что кто-то трогал его собственность.
Под нагоняй тогда попала ни в чем невиновная Нина.
– Узнаю, шо смолишь – зашью рот так, шо й пикнуть не сможешь! – грозился Гордей Архипович, стуча по столу кулаком, пока посуда на нем звенела и подпрыгивала.
– Это не я! – рыдала Нина, прикрывая рукой губы, ни капли не сомневаясь в том, что все эти угрозы могут быть приведены в действие.
– Узнаю, шо хтось из твоей соплячни трогав кисет – руки поотрываю!
Нина клялась и божилась, что это не она, и ни один из ее кавалеров, пока мы с Наташкой, то краснея, то бледнея от ужаса, малодушно надеялись, что правда никогда не всплывет. Сидя вечером на лавочке у подъезда, мы тянули жребий и бросали монетку, стоит ли признаться, а заодно и прикидывали, кому из нас оторвут руки, а кому зашьют рот.
После мы дали друг другу клятву на крови, что эта тайна умрет вместе с нами, и теперь у нас круговая порука и связаны мы ею навсегда.
Все еще улыбаясь от этих мыслей, я возвращаюсь в настоящее, понимая, что жизнь – странная штука, и никогда не предугадаешь, как и с кем тебя повяжет круговая порука, и какие ещё тайны придётся скрывать, надеясь, что никто и никогда о них не узнает.
– Поля! Василь! – зовёт нас Гордей Архипович. – Ходить сюда! Де вас черти носили, аж до самой темноты… Маринко! Давай уже, заводь Ляму, дай коняке отдых!
Вэл, вздыхая от волнения, начинает слезать с лошади, вцепляясь ей то в узду, то в гриву, от чего она недовольно и обиженно ржёт.
– Ну, ну, тихо, тихо я сказала! Не мучь ее! – прикрикивает на него всегда добрая и покладистая Марина. – Давай руку мне. Руку давай, говорю, помогу слезть! Та не трясись ты, не свалишься!
Вэл, наконец, соскакивает на землю и как-то недоверчиво оглядывается, будто не веря, что снова стал человеком, «обычным пешкарём» и снимает свой шлем, желая быстрее вернуть себе бравый ковбойский образ.
– Ну шо, Поля? – снова обращается ко мне Гордей Архипович, пока я, наблюдая за приготовлениями, подхожу ближе. – Багато наснимала?
Ох, чёрт… Черт, черт! Я же сама наплела ему, что приехала сюда как фотокорр, и за полдня – ни одного снимка, мало того – камера так и осталась в бардачке машины Артура! И передо мной снова встаёт выбор, как двадцать лет назад – сказать ему правду или наврать. Теперь я понимаю, о чем говорила, Наташка, упоминая деда: «Он еще всем фору даст!». Ни одного намёка на то, что Гордеев-старший с годами утратил остроту смекалки, я не вижу.
Мне и сейчас кажется, что это не праздное любопытство, а проверка, очередной вопрос, от ответа на который будет зависеть мое положение здесь. Внимательно глядя в его чуть поблекшие, но со следами густой синевы, как у всех в семье, глаза, я понимаю, что и без того вру ему по-крупному. И усугублять ситуацию по мелочам не хочу.
– Ничего я не наснимала, Гордей Архипыч. Ни-че-го, – с искренним сожалением говорю я, разводя руками, пока он долго смотрит на меня, а потом улыбается в усы.
– А я й знав, шо так будет! Знав, шо сразу не справишься. От у вас в городе говорят – як с села! А мы у нас кажем – так она ж с города, шо с неё взять? От шо с тебе взять, Поля? Ще не пообвыкла в нас тут?
– Не пообвыкла, Гордей Архипович, – говорю я, краем глаза наблюдая, как вероломный Вэл скрывается в дверях конюшни под предлогом забрать ковбойскую шляпу, оставив меня один-на-один с хозяином усадьбы. – Сильно все по-другому у вас, вы правы. Даже про работу забыла. Не помню, когда последний раз такое было.
– Отак, значит. И шо ж тебя так здивувало? – подкручивая ус, он выпускает облачко крепкого дыма с очень знакомым, терпким запахом, который я помню из детства. Глубокие морщины-лучики вокруг глаз никуда не делись, он по-прежнему щурится и ведёт со мной ироничную беседу, но почему-то я напрягаюсь. Кажется, что следующими словами его будут: «А все знаю, Поля. Шо кисета в мене вкрасть хотела, а теперь онука крадешь».
– Да… все. Особенно кони ваши. Они такие… живые.
– Та ясен пень, шо не здохли! – снова смеётся хозяин, не понимая, о чем я.
– Нет, Гордей Архипыч, я не о том. Они… они как люди. Только… не люди. Как другая цивилизация какая-то. Которая совсем рядом. Вот, знаете, как будто инопланетяне прилетели и живут рядом с нами. Только мы этого вроде как не замечаем. А потом вдруг вспоминаем – и… снова удивляемся, еще сильнее. К такому просто нельзя привыкнуть, никогда.
Он долго смотрит на меня, потягивая трубку, после чего отвечает:
– Чудная ты, Поля. И слова чудные говоришь – чи то пришельцы, чи то цивилизации… Та я понимаю тебя. Понимаю… Кони – они не просто скотина. Они ж как люди – с душою. Ще у собак душа есть, у пташек кой-каких. А у кошаков нету души, трясця их матери! Их нам, грешникам, чорт послав, шоб жизнь портили и под ногами шлялись! – внезапно спотыкаясь о трущегося о ноги кота, громыхает Гордей Архипович, после чего еще громче, удивительно зычным, для его возраста голосом, зовёт на весь двор:
– Глафира! Глафира, ты шо там робишь? Чего коты голодные шляются?! Щас все ноги об них переломают!
Шкодливый кот, выгнув спину дугой, удирает через весь двор, а я, наблюдая за ним, громко смеюсь, до чего комично он выглядит.
– Тимко! Тимко! От засранец! Сколько ж можно клянчить, шоб у тебя пузо треснуло! – из-за беседки, до которой мы почти дошли, показывается Глафира – та самая повариха и мать Катерины, размещавшей меня сразу после прибытия. В руках у неё тряпка, и она размахивает ею, как будто может достать Тимку, который давно уже сбежал и теперь орет с ближайшего дерева, переругиваясь с теми, кто возводит на него напраслину.
– Шо, весело тебе? – с притворной строгостью ворчит Гордей Архипович. – Все б вам, девчатам, хихоньки та хахоньки… От там, Глафира! – показывает он рукой в сторону ряда деревьев у пристройки. – Сделай уже шось с ним, чи накорми до отвала, чи сраку ему надери – не пройти ж никуда!
– Да уже и гоняла его, и кормила, хоть бы хны! – обиженно оправдывается Глафира, разрумянившись от возмущения. – Знает же – ничего ему не будет, от и нагличает!
– Скажи хлопцам, хай достанут! И в льох его, хай посидит трошки.
– Ага! До сметаны и колбас! Всем бы такой карцер, хозяин! Сами ж его балуете, а потом…
– Ну все, все, йди. Йди вже до своих дел, – примирительно говорит Гордей Архипович, видя, что женщина не на шутку разволновалась. – А падлюка хвостата хай сидит. Опять проскочил. Але цей раз точно – в последний! Бандит, а не кошак. Форменный бандит! Знает, шо любят его от и пользуется, и творит, шо хочет. Та не всегда можно сухим з воды выскочить, Поля. Не всегда. Можно заграться, ой як заграться – и тогда таких стусанов получить, мало не покажется.
И пока я на секунду снова застываю на месте, чувствуя, как от волнения вспотели ладони, добавляет, как ни в чем ни бывало:
– Хотя, есть и щасливчики, все им як с гуся вода. От и Тимко наш – собираюсь, собираюсь ему люлей всыпать, так всегда умудряется тикать у последний момент. Учись, Поля, як надо выкручиваться. Може, й тоби пригодится.
Я никак не могу понять, его слова – это какой-то намёк или просто совпадение? Или я, издерганная событиями последних дней, вижу угрозы там, где их совсем нет? Но, каким бы ни был ответ, очарование вечера тут же рассеивается, и мне хочется спрятаться у себя, то есть у Артура в комнате, побыть одной, расслабиться и перестать шарахаться от любой двусмысленности.
Будто желая усугубить мое состояние, Гордей Архипович, еще сильнее сощурившись, смотрит мне поверх плеча и заявляет:
– О, а от и благоверный твой намалевався. Я вже решил, шо он до утра с кем-то из наших девчат завиявся, с него станется!
Оторопев от ужаса, в первую секунду решив, что такими словами Гордей Архипович встречает позднее возвращение внука с конных перегонов, оборачиваюсь на его взгляд и с облегчением вздыхаю. К нам, посвежевший и умытый, с залихватски сдвинутой на затылок ковбойской шляпой направляется Вэл, и на мгновение я опять каменею от недоумения – у него что, в руке вейп?
Пока я тут выдерживаю осаду и странные намеки, он успел принарядиться, еще и сбегать к себе за любимой курительной игрушкой?
– Добрый вечер, – церемонно произносит Вэл, приближаюсь к нам, и выпуская вокруг себя облака пара, как я подозреваю, для большего эффекта. – Как славно мы сегодня покатались! А когда нас кормить будут, скоро?
Почему-то после этих слов мне снова хочется схватить его за руку и дёрнуть, чтобы замолчал – но Гордей Архипович не обращает внимания на его бестактный вопрос. Все его внимание приковано к чудо-штуке у Вэла в руках, в которой он начинает видеть соперницу своей любимой люльке.
– Ты дывы, – только и произносит он, после чего бесцеремонно вытаскивает вейп у Вэла из пальцев, и тот не успевает даже пикнуть. – Шо за цяцька?
– Это вейп, – вмешиваюсь я, побаиваясь, как бы Вэл не учинил истерику из-за того, что кто-то трогает его вещи без разрешения. Но он только продолжает таращиться на хозяина усадьбы, и я понимаю, что противоречивые чувства – возмущение из-за такого самоуправства и радость от того, что удалось впечатлить самого «феодала» – раздирают его на части.
– Вэ… шо? – вертя «цацку» в руках, Гордей Архипович, обдувает ее дымом из трубки, которой продолжает задумчиво попыхивать. – Оно ж для курева, так?
– Для курева, – согласно киваю я.
– А чого ж тогда шампунем воняет, если для курева?
Этот вопрос ставит меня в тупик.
– Каким шампунем?
– Та детским. Тамара Наташке й Але ще косы мыла, когда те змалечку приезжали. З уткою такой, жовтенький.
– «Кря-кря»? – догадываюсь я и тут же начинаю хохотать, забывая о страхе. Ай да Гордей Архипович, ай да тонкий нюх! Фруктово-ванильная курительная смесь Вэла и вправду пахнет сладко, немного пряно, дразняще и очень аппетитно, совсем как любимый шампунь нашего детства, который нам всегда хотелось выпить.
– Та он самый. А ну давай, Василю, поясни – як отаким пользоваться? С него хоть толк есть, чи чисто для виду?
– Это не табак, – наконец, откашлявшись, произносит Вэл и делает движение рукой, чтобы забрать вейп, но безуспешно. – Это курительная смесь для пара. Тут нет никотина почти. Это без вреда для здоровья. И запах поприятнее будет, да! – морща нос, уточняет он, когда дым от трубки касается его чувствительных ноздрей.
– Шо значит «не табак»? – кажется, Гордей Архипович никак не может вникнуть в основу хипстерского курения – безвредность для здоровья. Относительная. Как утверждает производитель.
– Это смесь, жижка. Есть вообще безникотиновая, есть немного с никотином. Есть посильнее, но я такое не предпочитаю, – важно говорит Вэл, снова протягивая руку к вейпу и получая его в свое распоряжение. Видимо, узнав, что это какое-то баловство, Гордей Архипович потерял интерес к удивительной штуковине, которая еще и пахнет «Кря-кря». – И его не курят, его парят. И рак лёгких никому не страшен, – выразительно зятгиваясь, Вэл выпускает белое облако густого пара, от которого хозяин усадьбы тут же начинает кашлять.
– Та шоб тебе! – раздраженно прикрикивает он на Вэла, и тот, растеряв бравый настрой, тут же пятится назад. – А ну прекращай! В сраку себе подуй своею жижкою! Тьху, гадость!
Прикрыв рот руками я продолжаю смеяться, пока Вэл оскорбленно прячет вейп за спину, а Гордей Архипович продолжает подкалывать его за предательство табачных традиций.
– В общем, поняв я. Поняв, Василю. Це надо курить, якщо тебя болячка разобрала – як инагаляция! Я на такое девчат возив в поликлинику, когда соплями хворали. Там тоже пару было, страх! Та токо разве ж это курево? Таке… Баловство одно! Люлька для задохликов! – и приближаясь на шаг, он хлопает его по плечу, от чего во взгляде Вэла возникает выражение, с которым, должно быть, смотрел несчастный Андрий на своего батька, Тараса Бульбу, произносящего легендарное: «Ну шо, сынку, помогли тебе твои ляхи?»
– Ой, Поля, як ты с ним жить собираешься, га? – продолжает веселиться Гордей Архипович, пока Вэл становится все мрачнее. – Токо подумай – выходишь ты зранку на кухню, а там отакое чудо, сидит у халате, ще й свое кря-кря дует! Слышь, Василю! Ты, може, ще й мяса не любишь? Й чарки с нами не выпьешь?
– Нет, выпью! – Вэла, наконец, прорывает от возмущения, он устал молчать. – И мясо буду! Вы не сморите, если я городской – я совсем не задохлик! Я, может, и люльку вашу покурю, и коня объезжу, и… А вейп – это как кальян, он люльке не помеха! И, вообще, что вы только говорите о мясе и чарке, а где они? Я, может, уже давно есть и пить хочу, вот потом и покажу вам, на что я способен! А то пристали… к голодному человеку! Что ж вы за хозяин такой?
Теперь приходит моя очередь пятиться – меньше всего я ожидала, что «Василь» пойдёт в такое наступление. Но хозяину дома, наоборот, нравится эта бойкость:
– А твоя правда, Василь, одними балачками сытый не будешь! Уже и начинать можно. Добре, шо не боишься сказать, шо голодный. Держать гостя на сухом пайку – це ж не по-людски, не по-хозяйски якось. Все, не ждём больше никого – хто загуляв, той сам виноватый. Явятся, когда найкращи шматки поедим – от и наука будет, так?
– Т…так, – довольно кивает Вэл, еще сам не веря в такое счастье – феодал одобрил его поведение, перестал обзывать задохликом и зовёт к столу. – В большой семье зубами не щелкают! – довольно добавляет он и подмигивает мне, в то время как начинаю коситься в сторону дома – мне хочется забежать в комнату, оставить бесполезный телефон и подобрать волосы, пыльные с дороги, еще и жутко мешающие, вызывающие испарину в удушливую июльскую ночь.
– Я на минутку, – сообщаю я Гордею Архиповичу, подталкивающего меня в спину, как и Вэла, направлении стола, который уже успели накрыть, и теперь все больше людей сходится к нему – мужчины и женщины садятся на на лавки, молодежь же кучкуется в беседках, откуда раздаётся громкий смех и обрывки разговоров. – Умоюсь после прогулки и руки ополосну. Василь успел уже это сделать, а я – нет. Отпустите?
– Та чего ж нет? Конечно, отпускаю! – недоуменно косится на меня Гордей Архипович. – Чего ж ты до сих пор молчала? А ты? Э-э, жених! Як так – не проследив, шоб жинке твоей удобно было? Сам пику умыв, а она стоит, топчется… А ну бигом до хаты, Поля, и вертайсь! Десять минут даю! Бо ничого не достанется, я ж бачу – Василь все пожере!
И, не обращая внимания на оскорбленность, проступившую в лице Вэла, я разворачиваюсь и бегу к дому, посмеиваясь и заражаясь настроением этого вечера – необычного, странного, высушенного суховеем, который дул нам в лицо какой-то час назад, а сейчас превратился в застывшую, плотную ночную духоту, которая сменится прохладой только к утру. Но все равно, сейчас мне здесь даже нравится. Если расслабиться и перестать дёргаться от каждого подозрительного слова, все очень даже неплохо.
То, что я нахожу комнату, где меня разместили, не запутавшись в длинных коридорах-переходах, понимаю, когда ключ ныряет в замочную скважину. Вот ещё одно доказательство тому, что если расслабиться и меньше думать о каких-то призрачных опасностях, то все будет легко и просто.
Быстро бросив ключи на стол, пересекаю комнату в направлении маленькой «уборной», дверь которой спрятана за шторкой. Приоткрыв кран, умываюсь прохладной водой – даже лучше, что здесь нет горячей, в такие душные ночи, наоборот, хочется свежести. Провожу мокрыми ладонями по волосам, после чего связываю их в хвост на затылке. Немного подумав, смачиваю ладони и ещё брызгаю каплями на лицо и шею, чтобы сохранить ощущение прохлады.
Возвращаюсь в комнату, ставлю телефон на зарядку – скорее автоматически, чем по необходимости. Здесь, на хуторе без связи он по-прежнему бесполезный кирпич, но меня это уже не расстраивает. Еще раз оглядываюсь, отмечая про себя, какой уютной кажется моя спальня при мягком свете абажура, гашу свет, открываю дверь, делаю шаг за порог – и тут же оказываюсь обратно в комнате, еле сдержавшись, чтобы не вскрикнуть от неожиданности.
Чьи-то руки быстро заталкивают меня внутрь и, почти успев испугаться от того, что не ориентируюсь в темноте, понимаю, что это Артур – вернее, узнаю его наощупь. По губам, по волосам, в которые тут же ныряют мои пальцы – так странно, телом я чувствую его быстрее, чем сознанием. По его ладоням, которые скользят вверх по моим плечам и останавливаются на шее, несильно сжимая ее с двух сторон, по дыханию, которое я ловлю в перерыве между поцелуями – и оно пьянит, одно на двоих, такое горячее и прерывистое. Спиной я чувствую стену, к которой он меня прислоняет, а на руках – маленькие песчинки, то ли с его волос, то ли со щек
– Ты весь в пыли, – говорю я, стараясь прижаться к нему ещё теснее, совсем забыв, что за минуту до этого умывалась, стараясь сохранить в себе ощущение свежести. Теперь я тоже хочу быть пыльной и грязной с дороги, пропитаться его запахом – это нравится мне гораздо больше, чем безликая чистота.
– Я только вернулся. И сразу к тебе.
– Вот и правильно, – я не спрашиваю, где он был и почему только сейчас приехал. То, что он рядом – важнее. – А это… Это что? – привыкнув к темноте, только сейчас замечаю, что он одет и его просторная рубашка перехвачена через грудь широким ремнём.
– Твоя камера. Из машины принёс. Ты ж у нас фотокор, не забыла? – смеётся он, пока я стаскиваю всё это с него – Артур помогает мне, быстро снимая и откладывая на пол сумку-чехол, а я пальцами пробираюсь ему под рубашку, чтобы лучше чувствовать его кожу, горячую и сухую, прогретую солнцем.
Он делает то же самое, запуская ладони мне под платье, и, кажется, мое тело само липнет к его рукам, лишь бы не разрывать прикосновение, лишь бы он не отпускал меня.
– А оделся зачем? Сам знаешь, одежда только мешает, – шепчу ему на ухо, не до конца понимая, то ли я шучу, то ли возмущаюсь.
– Комары, Полин. Они тут злые… ну, ты помнишь.
Смеюсь вместе с ним, еле сдерживая острое, пульсирующее в каждой клетке возбуждение – но он снова начинает меня целовать, и я замолкаю, прислоняясь к стенке, цепляясь за его плечи, за расстёгнутый ворот его рубашки. Как же не помнить, если именно комары чуть не испортили нам первую ночь вместе – и у них это почти получилось, как и у других людей, которые все вмешивались и вмешивались… И у других событий – страшных и трагических. Но все уже прошло, это было тогда, не сейчас. Сейчас нам никто не помешает, никто не отвлечёт, и не важно, сколько времени у нас осталось – час или несколько минут. Сейчас есть он, есть я, и каждая секунда стоит целой жизни.
– Полина Александровна! Поли-ина! Да где ж вы прячетесь, ещё и свет везде поотключали! – раздаётся звонкий голос под самой дверью, которая, скрипнув, без стука начинает открываться – и Артур тут же резко толкает ее назад, защёлкивая на шпингалет с нашей стороны.
– Ой! – звучит из-за двери испуганное и какое-то… пикантно заинтересованное. – Я вам помешала? Полина Александровна! Вы чего там делаете?
Зажав мне рот ладонью, Артур ждёт, пока мое дыхание выровняется, а глаза, расширившиеся от испуга, вернутся к прежнему размеру, после чего медленно убирает руку и кивает, что я воспринимаю как знак: «Можешь говорить». Я понимаю его и киваю в ответ, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее.
– Да, я не одна! Но я скоро буду. Зачем я тебе, Катерина?
Конечно же, я сразу узнала, кто пришёл за мной – и по тому, как церемонно меня называют по имени-отчеству, и по бойкой оживлённости в голосе – я успела ее заметить ещё когда Катерина поселяла меня здесь. Главное – не раздражаться. Просто у них так принято – совать нос не в свои дела и не давать человеку побыть одному, как будто он замышляет какое-то преступление
– Та вас там ждут уже, переживают! От я и вызвалась вас найти!
Отлично, вызвалась. Чтоб тебе пусто было, как сказали бы здесь. Сидела бы в своей беседке, флиртовала бы с мальчиками – нет, побежала искать, сорока любопытная.
– Я сейчас приду. Скажи, чтобы не волновались, я скоро буду. Я почти готова, – говорю в тот самый момент, когда руки Артура обхватывают мои бёдра и вжимают в себя так, что хочется только одного – забросить все эти разговоры куда подальше, а Катерину послать к чертовой матери.
– А с кем вы там? Я ж видела, у вас кто-то есть! – раздаётся из-за дверей, и у меня даже щеки вспыхивают от возмущения, пока Артур, пригибая голову, утыкается лбом мне в плечо, вздрагивая от беззвучного смеха. Отлично. Его это веселит, в то время как я готова сорвать эту несчастную дверь с петель и треснуть ею по башке слишком бойкую Катерину, которая не понимает адекватных намеков.
– Тс-с, – безошибочно угадывает он мое настроение. – Говори, что ты с Василём, женихом своим. Она поймёт. Такое они все понимают.
– С женихом! – тут же отзываюсь я, повторяя его слова. – С Василием! Обсуждаем тут нашу… свадьбу!
Его раздолбайское настроение действует и на меня, вызывая какой-то хмельной задор, и я отвечаю уже не зло, а на взводе, на весёлом адреналине, который пульсирует в венах так, что они готовы ворваться.
И тут же получаю за это.
– Та вы шо! С Василем, значит? Так он же сам меня к вам и прислал. Как же так вышло, Полина Александровна? Сам, наверно, вперёд побежал и обогнал меня?
Ой… А вот этого я не могла предвидеть. Я не могу испугаться больше, чем в самом начале, потому что Артур смеётся ещё сильнее, и это только подогревает мой кураж.
– Скажи, пусть идёт к нему и сама все расскажет. И тогда ей всю жизнь непруха будет за то, что плохие новости принесла, – снова подсказывает он мне, говоря так близко, что его губы при разговоре касаются моей шеи, а слова как будто стекают вниз, к груди и животу тёплой волной, и на какое-то мгновение я растворяюсь в этом ощущении, до невозможности вдохнуть и выдохнуть.
– Полина, скажи…
– Можешь тогда идти и нажаловаться! – снова говорю я каким-то не своим голосом, срывающимся и дрожащим. – Он тогда тебя проклянет и тебе не будет счастья в жизни! Никогда! Василь – он такой, он колдовство знает!
– Офигеть… – продолжает весело поддевать меня Артур. – Ну ты загнула.
Угу, загнула. С волками жить – по-волчьи выть. Как там советуют вечные бизнес-тренеры – говори с аудиторией на ее языке.
– Вот вы бесстыжая, Полина Александровна, – в голосе Катерины уже слышится обида. Да неужели? Наверное, это я приглашала ее к себе, а теперь отказываюсь впустить? – Сами голову всем морочите, а меня проклёнами пугаете. Вам эта брехня тоже просто так с рук не сойдёт. Вам тоже икнется!
– Икнется-не икнется, на себе можешь проверить! – не на шутку завожусь я. – Уходи, и передай Вэлу… Василю, что я скоро вернусь! И перестань за мной шпионить, а то…
– А то что? Заговор на меня наведёте? Так я вас не боюсь! Любая ведьма рано или поздно на своих проделках и попадается, ясно? А я честная, мне бояться нечего! Я с любовниками не обжимаюсь, еще и в чужом доме! Вот я молодому хозяину расскажу, что вы в его комнате вытворяете, он вас сам выгонит, он такого не потерпит никогда! Брехуха! Сучка гулящая!
Теперь очередь Артура удивляться до расширившихся глаз – если сразу наша перепалка его только веселила, особенно угроза рассказать всё ему же, то последние агрессивные выпады Катерины удивляют, и удивляют неприятно. Ох, неужели он не знал, какими эпитетами могут награждать друг друга женщины, если им кажется, что их мораль и правила нарушает кто-то из своих?
«То, что прощают мужику, баба бабе никогда не простит» – вспоминаю я фразу из детства, услышанную то ли от соседок, то ли от маминых подруг, то ли от самой Тамары Гордеевны, когда она поучала старших дочерей уму-разуму.
Да, вот так вот, Артур. Добро пожаловать в реальный мир.
– Так, всё. Это уже перебор, – еле слышно говорит он. – Ну, пусть подойдёт, пожалуется. Разберёмся. Давай так… – умолкая, он ждёт какое-то время реакции из-за двери, но на этот раз там тихо. Правда, выглядит это ещё более подозрительно, чем настойчивое желание Катерины влезть к нам. Черт ее знает, может и вправду побежала искать помощь, чтобы вывести меня на чистую воду. – Ты иди сейчас к ним. Иди, как ничего и не случилось. Если услышу, что она языком треплет, я ее успокою. Ну, Полин? Не боишься, нет? – он поддевает пальцем мой подбородок, пока я напряжено смотрю перед собой.
– Да щас… – возмущённо шиплю я, больше разозлённая невозможностью ответить девице, чем ее оскорблениями. Вот Тамару Гордеевну, сидя в шкафу, я боялась. А здесь… лёгкая досада, как будто меня царапнули, а я не дала сдачи. Но до чего же глупо – такой конфликт и на пустом месте. Кажется, я начинаю понимать, почему в маленьких городках и сёлах кто-то всегда против кого-то дружит, идут постоянные разборки и скандалы, а поводы чаще всего – незначительные. Как в той самой классике, которую так не любили читать мы с Наташкой на уроках литературы – когда годами шла семейная война между соседями – и все из-за упавшей не на ту сторону забора грушки.
– Полина… Слушай меня. Слушай меня! – он снова разворачивает к себе, не дав возможности отвернуться. – Иди к ним, на ужин. Прямо сейчас. Я пойду другим ходом и вернусь со своей стороны дома. Слышишь?
– Да.
– Гулять сегодня будем долго, я все эти праздники знаю. Ничего не бойся и чувствуй себя как дома, кто бы что ни ляпнул. Понятно тебе?
– Понятно.
– До трёх часов все разойдутся, у нас всегда так. Дед не разрешает никому засиживаться до четырёх. И тогда…
– А что не так с четырьмя часами?
– Волчье время, – не моргнув глазом, отвечает Артур.
– Ч-что?
– Волчье время, – спокойно повторяет он, его ладони, расслабляются и опускаются вниз – держать меня так настойчиво, чтобы я не отворачивалась и не психовала, больше не надо. Я опять недоверчиво улыбаюсь, больше не опасаясь того, что нас могут услышать. Нет, это не может быть серьезно. Какое еще волчье время?
– Время, когда день борется с ночью… Да ладно, Полин, ну мне так рассказывали, – Артур смущается в ответ на мой насмешливый взгляд. – И что в этот самый час, с четырёх до пяти, творится все самое плохое – люди умирают от инфарктов, все убийства и серьёзные ограбления происходят как раз перед рассветом.
Пытаясь унять удивление от нового неписаного закона, я вспоминаю, сколько раз мы с Вэлом вываливались из ночного клуба и шли в другой, на афтепати, которые он так любит, как раз в четыре утра. Небо на землю не падало, жуткие ангелы не трубили о конце света – так почему здесь надо непременно разбежаться?
– Артур, сейчас июль, рассвет как раз в четыре утра! Волчьего времени не осталось! Неужели люди перестанут умирать от инфарктов?
Теперь давимся смехом уже мы оба, и новое дуракаваляние, пришедшее на смену неприятной настороженности, нравится мне гораздо больше, да и ему тоже.
– Короче… Запоминай, – теперь он запускает пальцы в мои волосы и стягивает с них резинку, а я откидываю голову назад, чтобы сильнее почувствовать эту свободу и остро-покалывающее ощущение, пробегающее по коже от его прикосновений. – Как только все разойдутся, это часам к трём будет… Ты выжди с полчаса. И выходи на дорогу сразу за задними воротами. Это куда мы сегодня с Олянкой ездили, не перепутай. Не в главные, а в задние.
– Поняла, не в главные.
– Там дальше легко. Ты только не запутайся, ладно?
– Ладно.
– Будет уже светать. Иди до первого перекрёстка. До самого первого, не дальше.
– До первого перекрёстка, да.
– Вот там свернёшь налево. Налево, Полин!
