Текст книги "Никогда_не... (СИ)"
Автор книги: Таня Танич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 33 (всего у книги 82 страниц)
Все ещё слегка щурясь, окидываю взглядом нашу честную компанию и чувствую, что несмотря на то, что мне приходилось бывать в самых разных тусовках, иногда откровенно фриковатых, эта наше сборище – самое странное.
Во главе стола, на своём традиционном месте сидит Тамара Гордеевна – вот кто действительно продал душу в обмен на способность выглядеть прекрасно. Волосы, как обычно, уложены в тяжёлый узел на затылке, лицо свежее, с удивительно чисто кожей для ее возраста. И, несмотря на наметившийся второй подбородок, которого раньше не было и слегка погрузневший профиль, на щеках проступает румянец, никаких пятен или нездорового цвета лица. Сколько себя помню, Тамара Гордеевна всегда поднималась раньше всех в семье, но я никогда не видела ее в наспех запахнутом халате, неопрятной, либо растрепанной. Всегда домашнее платье, которое она шила сама, вместе с нарядами для девочек, зачесанные назад волосы, яркие крупные серёжки, которым она не изменяет и сейчас, ухоженные руки с неброским маникюром – когда она только успевала его делать с таким количеством работы по дому? И даже с младшим сыном, который принёс всем немало хлопот, она выглядела просто чуть более уставшей, но никогда – неаккуратной или взлохмаченной.
Понимая, что мои мысли снова бегут куда-то не туда, не могу избавиться от досады из-за того, что сама не могу похвастаться железной дисциплиной и часто выгляжу по утрам (а иногда и по вечерам) как чудище лесное. Артур, привыкший видеть перед собой не мать, а идеал во плоти, не мог не заметить такой вопиющей разницы. Парни часто сравнивают своих женщин со своими матерями, пусть и не всегда говорят об этом. И здесь сравнение снова не в мою пользу, понимаю я, замечая про себя, что проигрываю очень сильно по всем фронтам. Красивые, уверенные, хозяйственные, сильные и дружные – такие женщины в его семье, в которую я безнадёжно не выписываюсь.
И зачем ты сейчас думаешь об этом, Полина? Не усугубляй ситуацию, быстро ешь и беги отсюда, прихватив Вэла, как и собиралась.
Вот только глядя на дизайнера, я отчетливо понимаю, что это может быть проблематично. Вэл, сидящий напротив меня и глядящий на Тамару Гордеевну, как на богиню, стряхивает лишнюю муку с пальцев и показывает хозяйке дома симпатичный вареник, который вылепил только что, при мне.
– А вот, смотрите, правильно я концы скрепил? Не развалится? – спрашивает он с по-детски искренней радостью в голосе.
– Все хорошо, Валя. Добрая лепка, не разварится, точно, – кивает ему Тамара Гордеевна, и дизайнер, довольный, будто выиграл премию за лучший арт-проект, кладёт свой вареничек на большое сито, стоящее посреди стола, на сетке которого уже выложены несколько десятков подобных красавцев.
– Фигурный край! – важно замечает он, показывая пальцем на закрученные косичкой концы, в то время как Тамара Гордеевна стаканчиком выдавливает из теста новые кругляши, а Эмелька ложкой быстро накладывает по центру сочную вишню, посыпая её сахаром. – Чтоб наверняка не развалились! Эти руки – золотые! – он поднимает к лицу обе ладони и смотрит на них с неподдельной любовью. – Они научились лепить вареники сразу несколькими способами!
– Ты очень талантливый, Валя. Ты сам это знаешь, и всякий человек это издалека увидит и поймёт, – подтверждает его слова Тамара Гордеевна. – Если только голову на плечах имеет и умеет отделять зёрна от плевел, – уточняет она и тут же добавляет: – Я так рада за тебя, Полиночка. За тебя и за Валю. Всегда говорила, что тебе, с твоим характером искать нужно человека только подстать. Чтобы талантами тебе ровня был. Только такого ты сможешь полюбить, и он не потеряется на твоем фоне, – с уверенностью говорит она и я стараюсь подавить нервный вздох, чувствуя, что все самое тяжелое из того, что мне предстоит выдержать, только начинается.
– Хорошие времена для нашей семьи настали, счастливые, – с улыбкой продолжает Тамара Гордеевна. – Эмелечка наша хорошего мальчика нашла. Дениска… кто бы подумал. Давно его знаю, очень давно… Взрослый парень совсем. Я для своего спокойствия думала, что внуча ровесника выберет. Но кто ж будет на возраст внимание обращать, если сердце уже выбрало и приказало. Оно на календари точно не смотрит, не до этого ему, – смеётся хозяйка дома, и я вместе с ней, очень нервно. Интересно, узнай она обо мне и об Артуре, ее убеждения остались бы прежними?
– Ты вот, спустя столько лет – а все равно, в наш дом жениха привела. Так и надо, Полиночка, не стесняйся, ну что ты… – истолковывая мое замешательство по-своему, спешит успокоить меня Тамара Гордеевна. – Ты ж нам как родная была, сама посмотри – сколько не виделись, а встретились – будто и не было этих лет разлуки, верно?
– Верно, – сдавленным голосом говорю я, избегая взгляда ее васильково-синих глаз. Черт бы побрал эту их семейную черту, которая сейчас воспринимается мной ещё резче, ещё острее. Я и так не могу избавиться от постоянных мыслей и упоминаний об Артуре, а тут ещё его мать, радуясь обретенному мною женскому счастию, смотрит на меня его глазами. И если у Наташки цвет радужки уходит в яркую, пронзительную голубизну, то у Тамары Гордеевны оттенок точно такой, как у сына – глубокий синий, как те самые васильки, которые я спутала с лавандой во время нашей первой и последней поездки за город, о которой не хочу вспоминать. Не хочу и не буду.
– А что… Дениска уже ушёл? – задаю первый более-менее внятный вопрос, удобнее устраиваясь на стуле и сочувственно глядя на Наташку, которой сейчас, кажется, хуже всех. Подруга сидит напротив меня, прижимая ко лбу влажный компресс, и время от времени прикладываясь к тому самому похмельному коктейлю, стакана которого мне хватило, чтобы прийти в себя.
Судьба «Дениски» меня сейчас интересует не потому, что я так пекусь об их будущем с Эмель, а по причинам более эгоистическим. Дэн теперь мой исповедник, хотя я по-прежнему не уверена в его надежности. Но именно его я могу распростись о том, чего не помню, и от него выслушаю подробности с не таким жгучим чувством стыда. Он единственный, не считая Вэла, знает обо мне все, и ронять репутацию в его глазах мне уже не страшно.
А вот семейство Наташки все ещё воспринимает меня как Полину из прошлого, немножко с прибабахом, но очень хорошую, пусть и увлечённую разными чудачествами девочку. Просто немного необычную, потому что талантливую. Именно так обо мне всегда говорила Тамара Гордеевна, и с ее подачи я поверила, что во мне действительно что-то есть.
Ага, как же, как же. Прекрасно понимаю, что рано или поздно этот образ в их глазах с грохотом упадёт со своего постамента. Но… только не сегодня. Как-нибудь потом.
Черт, кажется, я отлично понимаю Артура в его упрямой молчанке насчёт нашего давнего знакомства, упоминания о котором он избегал любым способом и оттягивал момент правды на неопределённое завтра, понимая при этом всю глупость собственных поступков. Я орала на него из-за этого, пылая огнём священного негодования, а теперь – сама поступаю так же.
– Дэн ушёл работать, у него куча дел с утра, – отвечает мне Эмель и я снова вижу этот особенный блеск в её глазах. Она гордится своим парнем, который единственный из всей честной компании не бездельем мается, а работу работает, несмотря на вчерашний дебош. – Привет тебе, теть Поль передавал. Говорил, чтоб заходила, у него к тебе какой-то разговор есть.
– Окей… – говорю, коротко кивая. – А другие девочки где? Мы их хоть не напугали вчера нашим неожиданным… э-э… появлением?
– А чего-то им пугаться? – недовольно бурчит Наташка, перекладывая компресс от одного виска к другому. – Мать что, не человек? Уже и погулять не имеет права? Тем более, когда старшенькую свою засватала – это повод такой, что грех не отметить. На улице они, Поль. С Алуничкой гулять пошли и на рынок за продуктами.
– Ма-ам, – осторожно подаёт голос Эмелька. – Сто раз говорила тебе, прекрати ты это своё «засватала»! Ну что за старческий жаргон! Мы с Дэном встречаемся, никто никого не сватал… Так он ещё подумает, что ты меня замуж ему спихнуть хочешь побыстрее. Неудобно как-то…
– А что, не пойдёшь за Дениску замуж? – озорно глядя на внучку, говорит Тамара Гордеевна, параллельно пересчитывая вареники, собранные на сите, в то время, как Вэл водружает туда ещё парочку своих только что вылепленных шедевров.
– Ну зачем же сразу замуж, ба… – Эмель снова краснеет от смущения. – Это вы раньше сразу все женились – бац, и штамп в паспорте! Мы сейчас о таком не думаем…
– О, твоя школа, Полька! – смеётся Наташка, а я в ответ выдавливаю из себя кислую улыбку. – Все прям чайлд-фри заделались и замужа боятся, как огня! Слышишь меня, Валька? Совет даю тебе, бесплатный, как бывалая подруга. Бери ее, значит, за шкибарки и тащи в ЗАГС, а то она тебе голову годами морочить будет! Я-то ее знаю!
– Фи, – только и фыркает в ответ Вэл. – ЗАГС – это квинтэссенция вульгарности! На меня там панические атаки нападают, в первые пять минут! Вся эта совдепия, колонны, гипсовая лепнина. Как в склепе… Тебя будто хоронят заживо, а все на это смотрят и радуются!
Негромко выдыхаю – молодец, Вэл, не стал усугублять мое положение и свернул разговор, – пока в ответ на Наташкино: «Ну вы и впрямь парочка, Семён и Одарочка, теперь понимаю, на чем спелись!», он не выдаёт окончание своей пламенной речи:
– Мы с Полинкой устроим выездную церемонию. Где-нибудь на природе, в загородной усадьбе, шатёр в прованском стиле, посуда, мебель – то же самое… Дресс-код – коктейльные платья, оттенок – пастель, для мужчин – колониальный стиль. Жених – в пасторальном костюме а-ля буржуа из французской глубинки, невеста – в прованском платье. Полинка! Тебе нравятся прованские платья? – обращается он ко мне в гробовом молчании, повисшем в ответ на его эстетические разглагольствования. – А один хрен! Не нравятся, так понравятся. Я уже все продумал и вообще… – по лицу Вэла вижу, что он вошёл в роль и его несёт. – Я мужик! – громко объявляет он, хлопая для большей убедительности ладонью по столу. – Я так сказал!
Громкий хохот, перекрывающий окончание его фразы, звучит как неожиданный взрыв салюта посреди спокойного и мирного празднования, а из-за стены тут же доносится громкий стук – кто-то тарабанит нам, явно намекая, чтобы вели себя потише.
– Это… это Борис! – утирая слезы, выступившие на глазах, поясняет Тамара Гордеевна. – Видать, дремать ему мешаем. Ну да ничего, перебьётся. Эмель, внуча, отнеси-ка деду пилюли, время третий раз раз пить, а он второй пропустил. И проследи, чтобы он весь свой сироп не вылакал, горе мое луковое. И скажи, чтоб не буйствовал там, ишь, разошёлся… Тоже мне, хозяин!
– Может, и вправду, тише надо? – уточняю я, глядя, как Эмелька шустро убегает из кухни в глубины этой квартиры-лабиринта. – Борис Олегович болеет вроде…
– Да что ему сделается, – произносит Тамара Гордеевна вечную фразу, которая часто звучит в отношении дяди Бори, и пальцем подзывает к себе Вэла. – Ну-ка, Валя… Бери сито. Бери, бери, не бойся. И бросай, бросай вареники в кастрюлю, герой! Только шумовкой не забывай помешивать. А то сгубишь все своё искусство. Вот дело ты говоришь, верный подход у тебя, одобряю! С нами, женщинами, так и надо. Кулаком по столу вдарил, сказал слово своё – и все, чтоб оспорить не мог никто. Тогда будет порядок, и мир, и согласие в семье. А так – как лебедь, рак и щука, каждый в свою сторону тянуть будут – муж в одну, жена в другую, дети в третью. Беспорядок один сплошной, а не семья!
– Э-э, Вэл, ты это… Не ведись давай! – в тон ей, повеселев, возражаю я, уверенная, что Тамара Гордеевна так тонко иронизирует над дизайнером, внезапно решившим сыграть в брутала. Уж кого-кого, но ее-то, с ее характером, равно как и Наташку, я не могу представить смирными овечками, послушно скачущими, куда пошлют, в ответ на каждый удар по столу. – В этом доме если ты ещё раз повторишь такое, тебе миску на голову наденут и взашей вытолкают. На этом и кончится все твоё геройство.
– А вот и неправа, ты, Полиночка, вот и не права, – Тамара Гордеевна совершенно не сердится на меня за инакомыслие и, похоже, иронизировать начинает только сейчас. – Мужик в доме – это столп, опора всего. Тут и рявкнуть нужно уметь, и ответственность на себя принять, и защитить тебя и детей твоих. Тут не до телячьих нежностей уже, когда проблемы все скопом решать приходится. Меня отец, знаешь, как гонял в своё время? Не то, что по столам кулаком стучал – переворачивал их так, что только черепки летели во все стороны, если дурь всякую творила. От многих бед уберёг, хвала ему за это и почтение. А Борис вот, посмотри. Всегда к девочкам добрый был, все им позволял, и что? Сколько шишек набили вы с девками из-за этой его доброты, а, Наталья? Если бы мы с дедом Гордеем вовремя не вмешивались? – обращается она к дочери, которая насмешливым фырканьем подтверждает правоту матери.
– И не говори, ма. Хоть бы раз кому-то рожу набил. Так нет же, не помню такого. Все разговорчики свои ведет, совсем как вы сейчас любите, Полька, с этой вашей толерастией. Понахватились там в своих Европах, сами житья не знаете, ещё и молодёжи чушь всякую внушаете.
– Ну, Наташенька, это ты хватила лишку, – останавливает дочь Тамара Гордеевна, и Наташка послушно умолкает, пока Вэл, стоя за ее спиной, кривляет ее, размахивая поварёшкой. С таким же восторгом, с каким он смотрит на Тамару Гордеевну, в отношении более резкой Наташки он продолжает открыто показывать негатив и едва ли не презрение. Это нешуточно меня напрягает – очень надеюсь, что у них не дойдёт до серьёзной ссоры и они не вцепятся друг другу в волосы. В том, что в этой схватке победит Наташка, я не сомневаюсь, и мне очень не хочется, чтобы мой друг пострадал.
– Уважение в семье – основа основ, Валя, – продолжает хозяйка дома, обращаясь к дизайнеру, который в ответ на ее первый внимательный взгляд, тут же начинает активно мешать закипающие вареники. – Чтоб тебя уважали, надо и доброту проявлять, и твёрдым быть, как кремень. Прогибаться не надо, даже если сильно любишь, не то потеряешь уважение. А потеряв – не воротишь…
Я, несмотря на то, что начинаю чувствовать замешательство от такого откровенного порицания Бориса Олеговича, вспоминаю, что у Никишиных всегда было так. К отцу семейства относились пусть без явных оскорблений – но и без почтения, принимая скорее за не совсем приличного родственника, какого-то полоумного дядюшку на чердаке.
«А мама за папу вышла не по любви» – вот что сказала мне восьмилетняя Наташка, когда я впервые пришла к ним в дом. Сказала не таясь, не шепотом, а как само собой разумеющееся.
– Да! – важно задирает нос Вэл, окончательно входя в образ, который нравится Тамаре Гордеевне, и я собственными глазами вижу то, о чем он говорил – если ты привык жить одобрением окружающих, то легко начинаешь зеркалить их ожидания, подстраиваться под их вкусы. – Как в работе нельзя распускать бригаду – все четко должны знать, кто на каком месте, кто здесь креативный центр идей, а кто исполнитель, так и с женщинами! Пусть каждый знает своё место!
– Ну, так горячиться тоже не стоит, Валя, – мягко останавливает его Тамара Гордеевна, успокаивающе накрывая мою ладонь своей, явно замечая, как меняется мое лицо, на котором читается желание встать и огреть дизайнера металлической крышкой от кастрюли, несмотря на то, что я знаю – он играет. Но играет слишком убедительно, видимо, и сам веря в то, что говорит сейчас. – Жену уважать нужно, и если усмирять – то только из заботы о ней. А на место ставить – это чужих надо. Для чужих и своих разное поведение должно быть. Своим и прощается больше, но и требования к ним выше, беспокойство о них сильнее. Вот я могу, к примеру, на Бориса ворчать сколько-угодно, но какой ни есть – он свой, я ему даже слабый характер прощаю. Детям не передалось – и то хорошо. А в остальном – ну что сердиться, вот такой он от природы, мякушка. Зато добрый, не ослушается никогда, вот только в стенку постучать может, ну так какой вред от него? Никакого. Но и внушительности мужской никакой, уж куда от правды деться. Так девкам всегда дед за пример был, а вот за сыночку, было время, крепко переживала – чтобы гены отцовские не передались, сопляком не вырос. Днями и ночами себя изводила, девочки не дадут соврать, да, Наташ?
– Да уж, забудешь такое… – фыркает Наташка, наконец, убирая компресс ото лба, а у меня, наоборот появляется желание схватить его и приложить к лицу. – Всем нам тогда нервы потрепала. Тебе, ма, если шлея под хвост попадёт, пиши пропало.
– Уж кто бы говорил, доча. Кто бы говорил, – по-доброму поддевает её, Тамара Гордеевна, отпуская мою руку, и я радуюсь этому, тут же убирая ее под стол и вытирая резко вспотевшие ладони о беспечный халатик в вишенку.
– Но нет, бог миловал, – продолжает Тамара Гордеевна, и взгляд ее теплеет, как всегда бывает при упоминании человека, которого искренне любишь и которым гордишься. – Артурка в нашу породу пошёл, в гордеевскую. Не характер – кремень! Сказал – как отрезал, и так с малых лет было, верно, Наташ? Хоть с ним у нас хозяин в доме появился, не все ж на деда Гордея полагаться в сложных делах-то? Тем более не молодеет он, хоть и не сдает, до последнего держится.
– Да уж… По жопе бы ему дать, твоему Артурке, – ворчит Наташка, и я понимаю, что это первый раз, когда она называет брата при мне по имени. До этого он для неё был вечный «малой», а ещё безликое упоминание в виде «опять машины нет» и «с чего бы мне на такси разъезжать, когда меня забрать могут». Внутри снова начинает шевелиться неприятное чувство досады из-за такого, пусть родственного, но все-таки, потребительского отношения. Об этом очень вскользь, не называя вещи своими именами, говорил Артур, в это я очень не хотела верить и не верю до последнего.
Ладно, пусть у Наташки с братом временные размолвки, пусть даже Эмель, подражая взрослым, позволяет себе пренебрежительно высказываться о его увлечениях. Это ещё ничего не значит.
Зато Тамара Гордеевна его поддерживает и по-настоящему любит, как и каждого из своих детей.
В этом я продолжаю убеждаться, прислушиваясь к их разговору с Наташкой:
– Да нет же, ма, это уже ни в какие рамки! Не знаю, что там у него творится, но это прям беспредел какой-то! Что это за новые игры в молчанку? Не дозвонишься к нему, то отключён телефон, то трубку не берет!
– Тихо, тихо, Наташа. Не надо все эти дрязги сюда выносить. Я тебя тоже знаю, ты как начнёшь наседать – так на край света сбежать хочется. Оставь брата в покое. Видели его и на работе в эти дни, и соседи по квартире, я узнавала. Он парень взрослый, может у него своя жизнь какая там. Вспомни, и раньше такое бывало – перебесится и остынет. Ты тоже хороша – стоило ему пару раз отказать, так ты взъелась на него, как муха в сенокос. Вот такие они, дети, Полиночка, – извиняюще улыбается Тамара Гордеевна. – Что хотела – то и получила. Хотела, чтобы они в мой род пошли, вот порода наша и играет. Если взбеленятся – попробуй помири. Горячие все, страсть, никто первым мириться не пойдёт.
– Даже если придёт – я ему этих выбрыков не забуду! – категорично прерывает мать Наташка, в то время, как за ее спиной появляется возвратившаяся от Бориса Олеговича Эмель и, конфузясь, пожимает плечами. Видимо, конфликт между братом и сестрой давний, затянувшийся, и сейчас он вспыхнул с новой силой. А из-за кого это могло выйти, я не буду думать, потому что моя голова, и без того налившаяся напряжением, просто-напросто взорвется.
– Полиночка, это ж ты как вернусь, не видела ещё Артурку нашего? – желая перевести разговор в мирное русло, спрашивает Тамара Гордеевна. – Как же так вышло, вот это упущение…
О, отлично, сегодня они все вместе, наконец, вспомнили об этом – сначала Эмель, а потом и ее бабушка. Может, Борис Олегович тоже что-то скажет, почему бы и нет. Мало мне ощущения медленного подгорания на пыточном огне – его можно ещё усугубить.
Словно в насмешку надо мной, Тамара Гордеевна, сама того не подозревая, делает именно это:
– Но, думаю, это дело поправимое – ты ж не последний день у нас, верно? Так что свидитесь ещё. Вот забавно будет – ты его, сорванца, ни за что не признаешь, зуб даю! Я-то помню, сколько он вам с Наташенькой хлопот доставил, когда вы с ним нянчились. Такой хулиган был в младенчестве, сорвиголова настоящий! И побрякушки ваши раскидывал, и одежду портил, и пакости всякие делал. В Наташенькиных кавалеров игрушечными пульками стрелялся, – смеётся она грудным, сочным смехом. – А сейчас такой серьёзный стал. С утра до ночи в работе – шутка ли такое дело на нем! Сам-один смог так раскрутиться!
– Сам-один! – тут же насмешливо фыркает Наташка. – Ну ты, мам, отмазывай своего любимчика, но и меру знай. А то, что деду для этих его забав с машинами пришлось пол-конюшни продать, не считается, нет? Все-то у тебя Артурка золотой да любимый, а то что семья для него в лепешку расшибается, а он нос воротит – на это ты глаза закрываешь. Как же, единственный сын! Разбаловали вы его, вот что я считаю. Так он скоро всех вас куда подальше посылать начнёт, со своими важными делами. Вырос, деловой стал. А что оборзел вкрай, так никто этого не замечает!
– И ничего страшного, Наташа, в этом нет, – вкрадчиво понижая голос, возражает Тамара Гордеевна, и в ее тоне слышится едва заметное раздражение. – Дед твой только рад был посодействовать деньгами, чтобы внук был при деле после того, как ему обломилось сама знаешь что. Да, Полиночка, так и было, – снова разворачивается ко мне она, с гордостью продолжая рассказ о младшем сыне. – Часть денег Артурке на дело мы с Борисом дали, часть – отец мой. Так ведь будь он балбесом и бездарью, прогулял бы, спустил все вмиг, как многие другие делают. А он так прикипел душой к этому своему бизнесу, и днём и ночью там, и дела у него не просто так заладились, каждую копейку он сполна отработал.
– Дядя у нас по машинам первый мастер, – уточняет Эмелька то, что я и без того знаю и о чем не сразу догадалась при знакомстве с ним, несмотря на очевидные признаки. Да разве это касается только работы Артура?
– Да, уважают моего сына в нашем городе, очень уважают, – довольно подтверждает слова внучки Тамара Гордеевна. – Потому что честный и руки золотые. Все что есть – все только своим трудом заработал, без обмана и подлости. Так что людям мне смотреть в глаза, Полиночка, не стыдно. А знаешь, что он сделал, когда первая прибыль пошла – пусть не большая ещё, но его собственные деньги, его доход? – заговорщически наклоняясь ко мне, интересуется она и делает это так интригующе, что к нам присоединяется даже Вэл, совсем забыв о варениках, которые должен извлекать из кастрюли.
– Купил мне и сёстрам духи! На все заработанные деньги! Самые дорогие. Съездил для этого в область, и каждой угодил. А особенно мне. Давно я о таких мечтала, как в рекламе. Всем ходила и хваталась, что мне сына подарил. Все свои первые деньги на семью потратил, как и должно быть! А ты, Наташа, говоришь… Я понимаю, вы сейчас с братом на ножах. Но не надо напраслину возводить, тем более, на своих. Так что вот такой он, Полиночка… Тот самый хулиган, который житья вам не давал и побрякушки девчачие вам портил. Вырос, вырос… – задумчиво добавляет она. – Бывает, смотрю на него и думаю – ну куда уж лучше, за что мне только такой сын достался? И видный, и характер правильный, мужской. И не дурак, и ответственный, и работящий. Счастливая та мать, у которой такая надежда и опора есть. Аж отдавать ему никому не хочется, золото такое! – она снова смеётся, смахивая с лица легкую прядь, выбившуюся из тугого пучка. – Но это ж я так, Полиночка, шучу. Наоборот, уже мечтаю о том, как меня Артурка внуками порадует. Вот только совсем он нелюдимый какой-то, со своей работой и вечными хлопотами. Хотя раньше приводил девочек домой, пару раз точно было… Приводил.
– Ой, теть Поль, мы так веселились тогда! – вступает в разговор Эмелька. – Мы все вместе собирались и экзаменовали дядиных подружек!
– Как это… экзаменовали? – опешив от новых подробностей из жизни Артура, спрашиваю я с мазохистским интересом.
– Ой, это целое представление было, – продолжая смеяться, подхватывает за внучкой Тамара Гордеевна. – Мы ж всё про всех наших всегда знали, пока в школу ходили. С кем общаются, с кем дружат, кто куда ходит. Вот Дениска Эмелечкин – старый приятель Артура, со всей семьей нашей сызмала знаком. У нас так обычно – общаешься с кем-то из наших, общаешься со всей семьёй, с общего одобрения. Ну да тебе ли, Полиночка, не знать. Ты ж вообще нам как родня.
– Так вот, теть Поль, когда у дяди Артура всякие там шашни по девочкам начались – мы все-все узнавали сразу. И соседи могли рассказать, и сами видели. И я бегала-шпионила даже, за ним с Денисом, – Эмель снова смеётся, вспоминая прошлое, в то время как мне становится не до смеха. Несмотря на то, что я знаю Никишиных почти всю жизнь и спокойно принимаю то, что они все «гуртом», все вместе, такое вмешательство в личную жизнь меня тяготит даже на словах, не то, что на деле. Представляю, какую истерику бы я закатила, если бы обнаружила за собой слежку родных или соседей, будучи подростком. Наташку с сёстрами это, видимо, никогда не бесило, они сами с удовольствием делились всеми новостями на семейных посиделках, и я списывала это на особую атмосферу доверия в доме. Но я никогда не думала, что это исключает право оставить любую тему при себе, если нет желания ее обсуждать.
Это в первый раз, когда я радуюсь, что меня в семье Наташки хоть и любят, но не так сильно как своих.
– Да, знали, и всё думали, когда он догадается, что мы знаем, – продолжает за внучкой Тамара Гордеевна, знаками показывая той, чтобы помогла Вэлу достать готовые вареники из кипятка. Дизайнеру, временно переквалифицировавшемуся в повара, и впрямь нужна помощь – не то, чтобы его так сильно, как меня, интересовало прошлое Артура. Скорее, сказывается очарованность Тамарой Гордеевной, слушать от которой он готов хоть рецепты засолки огурцов. Поэтому, повернувшись в ее сторону, чтобы не упустить ни единого слова, шумовкой он машет кое-как, постоянно помазывает, и спустя секунду Эмель отбирает у него право выуживать вареники в огромную общую миску, мельком бросая в меня сочувствующий взгляд.
Ясно, сравнивает моего парня со своим и на контрасте любит своего хозяйственного Дениску ещё больше. Отлично. Пусть лучше жалеет меня, чем ненавидит.
– А сына такой смешной был, – продолжает Тамара Гордеевна, – таинственничал вечно чего-то, молчал. Скрытный, жуть! Вот то немногое, что взял от Бориса. Тот тоже меня давно любил, с того раза, как приехал к нам на лето в хутор. Ох, – ностальгически вздыхает она, – как вспомню… Не на что посмотреть было! Рыжий, тощий! Совсем не ровня нашим местным парням – те и косу, и топор в руках могли держать, и с конем справиться, и с ретивой девкой. Кто б сказал, что этот городской пижон-неумеха мой муж будет – на смех бы подняла. Вот, значит, влюбился тогда, и несколько лет молчал. Только наезжал временами, все ходит, пялится… Тьфу! – снова смеётся Тамара Гордеевна. – Ну, а как жениться ему припекло, так все совпало. Я как раз в возраст вошла очень опасный, и проштрафилась пару раз. Гордеевская кровь – не водица, Полиночка, своим страстям мы не хозяева. Вот чтоб меня от бед уберечь отец и решил – замуж, да побыстрее. А тут Борис, значит… Явился-не запылился. Взял и предложение мне сделал. Я со смеху чуть не умерла и дома об этом рассказала – и не думала, что это судьба моя. Но вот, какая вышла судьба, такая и вышла, я не жалуюсь, – негромко вздохнув, добавляет Тамара Гордеевна. – Брак у нас хоть и без любви, больше родителями устроенный, а хороший вышел, крепкий. Вон какие дети красивые да ладные… а внуки! В плохих семьях такого не бывает.
– Ну так… А что ваш Артурка? – неожиданно для меня спрашивает дизайнер, и я бросаю в него свирепый взгляд. За что мой друг меня так бессовестно троллит? Неужели за то, что по его словам решила сыграть в ханжу и «прогнала мальчика»? Хотя, желание Вэла позадирать людей часто носит такой хаотический характер, что он и сам не знает, зачем ставит их в неудобное положение.
Тамара Гордеевна с радостью хватается за эту упущенную ниточку и продолжает рассказ на радость Вэлу и не на такую уж радость мне.
– Вот и Артурка этим в отца пошёл – все тоже ходил, скрытничал. Никогда мы не знали, кто ему из девочек смалу нравился, кто – когда постарше стал. Я же по дочкам своим привыкла – те мне как на духу выкладывали про все свои симпатии, чуть ли не с детсада. А сынуля молчал. Все, что знала о нем – это что только ракеткой своей махать любит, будь она неладна. Уже и ревновала его к этой ракетке, и сердилась. Света белого не видел прям. Ещё немного затянулось бы все это – так женился бы на своей ракетке! Все не могла дождаться, когда ж у него, наконец, пройдёт эта блажь. Уже медали все выиграл и кубки – ну, что ему еще было надо? И сейчас – нет, чтоб копейку какую свободную себе оставить, заграницу там съездить отдохнуть, или семью повезти – он все в этот стадион свой вбухивает! А эти, тренера его из секции, только довольны – обдирают мальчишку как липку… Тьфу, зараза!
Мои брови ползут вверх от удивления – я даже не догадывалась, что Тамара Гордеевна так сильно не одобряет увлечение сына. Да какое там увлечение – талант! Пусть я видела его игру только раз, но мне есть с чем сравнивать. Дома, на столичном корте, я наблюдала за многими игроками, начинающими и с опытом, а ещё – за инструкторами, которые их обучали. Вот только даже их действия, техничные и точные, выглядели и в половину не так естественно и раскованно, как игра Артура. Глядя на них, меня не посещало видение о том, что мячик как будто прикреплён к ракетке тонкой невидимой нитью, не создавалось впечатление, что ракетка – продолжение его руки, что весь он живет игрой и отдаётся ей с таким азартом, что невозможно остаться равнодушной. Если наши столичные инструкторы играли выверено и по правилам, то Артур играл заразительно, с упоением. В каждом его движении была такая красота и гармония, которая проскальзывает только в действиях человека, нашедшего себя и раскрывшегося в полную силу.
Как же тогда чуткая и понимающая Тамара Гордеевна может быть против этого? Против того, что делает ее сына счастливым?
Эти мысли так увлекают меня, что я даже перестаю волноваться, что могу выдать себя неосторожно брошенным словом. И, следом за Вэлом, возвратившимся к столу вместе с Эмелькой и водрузившим на стол огромную миску с варениками, к которой Наташка, явно утомленная разговорами о брате, тут же подаёт сливки и сахар, заинтересованно спрашиваю:
