Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 51 (всего у книги 82 страниц)

– Мастерство, Дэн, не пропьёшь. Гони мне еще добавку, если хочешь, чтобы я твоему дружочку шею не намылила прямо сейчас, – добавляю я, глядя на вскакивающего с режиссерского места и шарахающегося от меня Вэла. – Тихо ты, блин… медийная личность! Ни-сы! Мы нашли! Нашли карту – и скажи спасибо своим ангелам-хранителям, а то я бы тебя грохнула, клянусь. Своими собственными руками, Вэл. И сделаю это, если ты еще раз тронешь хоть что-то мое!

Дизайнеру тяжело молчать в ответ, но, понимая, что рыльце у него в пушку, он стоит, молча поджимая губы – и только по игре его бровей могу догадаться, какие чувства обуревают его.

– Добровольца мне найдите, быстро! И листок бумаги! И не стойте над душой, а то хрен вам, а не фотосессия! – командую я, опускаясь на стул и резко отшвыривая все провода от макбука. Кажется, вместе с выпитым самогоном, в меня вселился призрак какого-то разбитного браточка, и настроение принёс самое залихватское.

Видимо, мой приступ ярости нехило впечатлил партнеров по мероприятию, потому что слушаются они беспрекословно, не шутят, не подкалывают меня, а тут же бросаются врассыпную выполнять поручение. И это позволяет мне хоть на пару минут, но остаться одной.

Осторожно вставляя слот, смотрю, сколько процентов на нем освободилось – и с облегчением выдыхаю. Почти сорок. Прекрасно, этого мне точно хватит – не только на сегодняшнюю съёмку, но и еще на пару-тройку новых.

Быстро проглядываю миниатюры сохранённых фото в свежей папке на компьютере – и снова облегченно выдыхаю. Все последние фотографии на месте, и только те, которые сделаны где-то в начале весны идут с перебоями и выгрузка обрывается где-то на мартовских.

Все просто прекрасно!

Да неужели мне так повезло в тот самый момент, когда я уже поверила, что все пропало и катастрофа неминуема?

Это ощущение пьянит так сильно, что перекрывает даже действие самогона, и я, довольно откинувшись на стуле, кричу на весь зал, вызывая Сережку:

– Эй, бармен! Коньячку мне кружечку!

И довольно смеюсь, не обращая внимания на неодобрительные лица взрослых, заглянувших с летней террасы, чтобы взбодриться кофе после бурных возлияний.

Чуткий к моему требованию Сережка приносит ю новые полстакана типа-коньячку и пончик с шоколадной глазурью на закуску, что вызывает во мне новый приступить смеха

Теперь за фоточасть нашего флешмоба начинает переживать и он. Но только не я. После ужаса, который и я испытала, любые неприятности кажутся мне просто весёленькой мелочью, в худшем случае – небольшим недоразумением.

Допивая и доедая пончик, тихо икаю, что опять меня смешит и понимаюсь с места, защелкивая ремень на камере и вешая ее на шею.

Словно для того, чтобы сбить градус моего веселья и куража, передо мной вырастает Эмелька – и я не знаю, куда деть глаза. В руках у нее белый лист, который нужен для отстройки баланса на свету, и она нервно комкает его в руках, уставившись в пол.

– Вот… Меня Дэн прислал. Он сказал, что тебе… Что вам нужна какая-то бумага.

Ага, снова на вы. Обозначает новую дистанцию между нами. Я для нее обманщица и предатель, а, значит, больше не друг. Ее можно понять, конечно же. Можно, если подходить к ситуации взвешенно и мудро.

Но ни того, ни другого во мне сейчас нет, есть только злость и досада из-за того, что я вынуждена оправдываться из-за своей связи с Артуром. Все, хватит, надоело. Надоело перед всеми краснеть, еще и перед Эмель прямо сейчас.

Она принесла мне бумагу? Значит, пойдём настраиваться, заодно и поговорим.

– Не комкай лист, – говорю ей, понимаясь с места, складывая вещи в сумку, триста раз их перепроверив, и накидывая ее на плечо. – Он нам сейчас понадобится.

– А… Хорошо…

Она реагирует на мои слова очень вяло, протягивая мне бумагу и снова отворачивая лицо. Хочет быстрее от меня отделать и сбежать. Но нет – я ее никуда не отпускаю.

– Оставь его себе. И иди за мной. Дэн тебе явно всего не рассказал. Толку мне от этой бумажки. Мне нужно белое пятно и доброволец для настройки. И эти добровольцем будешь ты, Эмель.

Она вскидывает на меня испуганные глаза – явно не ожидала такого поворота.

– А это обязательно?

– Желательно. В противном случае я не смогу начать съёмку, потому что неотстроенная точка белого даст мне искажение цвета – и работать так я просто-напросто не буду. Неужели хочешь запороть весь ивент, к которому твой бойфренд так готовился? Я откажусь снимать, Эмель, так и знай.

Ее глаза делаются еще шире. Вижу в них то самое выражение, как и во время нашей первой съёмки, когда я давила на нее и задавала неожиданные, очень злые вопросы – и снова чувство закольцованности событий охватывает меня.

Видимо, об этом же вспоминает и Эмелька, понимая, что спорить со мной бесполезно и лучше уступить.

– Хорошо, – кивает она с каким-то обреченным видом. – Пойдём… те. Как скаже…те.

Молча выходим с ней из кофейни, где на нас сразу набрасывается группа Эмелькиных подружек:

– Полина!

– Полина! А когда начнётся фотосессия!

– Мы уже так долго ждём, Полина!

– Все скоро будет, девочки. Последние приготовления, – отвечаю автоматически, отмечая как много людей на улице. – Дайте нам буквально пять минут.

Ровно столько мне хватит, чтобы сказать Эмель все, что я считаю нужным, а в остальном – ее дело, верить мне или нет, и на чью сторону становиться. Я смертельно устала чувствовать себя виноватой.

Заворачиваем к огороженной стене фотозоны, на которой крупно и довольно неплохо выведено название и символика кофейни.

– Это Вэл нам скреативил, новую эмблемку, – говорит Эмель, следя за моим удивлённым взглядом. – Он хороший.

Не то, что ты – вот что она хочет добавить, но молчит.

– Ясно. Становись к стенке спиной, ко мне лицом. Бумагу натяни двумя руками и подними. Выше! Еще чуть выше! Все, достаточно.

Хорошо, что фотозона огорожена и ее охраняют красноречивого вида ребята, помощники алкогольных спонсоров. Наши манипуляции с Эмелькой и так привлекают внимание. Если бы люди могли пройти к нам, мы бы так и не поговорили.

А это сейчас, как ни крути, важно.

– Я не знала, что он твой дядя, когда познакомилась с ним.

Лист в руках Эмельки вздрагивает и опускается вместе с ее руками.

– Подними обратно и просто слушай меня. Это взрослая жизнь, Эмель, и дела решать мы будем по-взрослому. Не привлекай к себе внимания, для всех остальных мы настраиваемся. Что в принципе, так и есть, – снова стараясь выровнять температуру изображения, фокусируюсь на бумаге, которую она поднимает перед собой.

– Я познакомилась с ним раньше, чем с тобой. Всего на несколько часов. И узнала, кто он такой, только через несколько дней, когда сбежала из кофейни Дэна. Помнишь, ты меня провожала?

– Д… да, – несмотря на это согласие, сморит она на меня все еще недоверчиво.

– Артур рассказал тебе, как это было? О том, что мы оба не знали, кто мы есть и через кого связаны?

– Нет. Просто сказал, что если буду болтать, то маму и бабушку удар хватит. И я буду в этом виновата.

Прекрасное решение проблемы, вполне в его духе. Он выдал ей сухие факты и указания, без упоминания важных нюансов, чем выставил нас еще большими подлецами.

Ладно, постараюсь исправить, что можно.

– Ну, так вот, теперь ты знаешь. Мы совсем не строили коварных планов за вашими спинами, не обманывали и не водили вас за нос. Не насмехались. Не считали дураками. Так все сложилось, Эмель. А ну-ка, теперь левее. Да, вот так. Когда узнали уже… пришлось врать. Тут оправдываться не буду. Перед нами стоял выбор – остаться вместе или скрыть нашу связь. Мы захотели остаться вместе. Очень искренне этого захотели, Эмель. Вот так вот. Теперь я честна с тобой.

– Это… это ты из-за него тогда такая была? Из-за дяди?

– Ну конечно, не из-за Вэла же. Ты сама говорила, что не веришь в то, что я в него так сильно влюбилась, чтоб страдать. Чуть не спалила меня тогда.

На ее губах на несколько секунд появляется улыбка, которую она тут же сердито прогоняет.

– А в дядю ты, значит, влюбилась? Сильно и по-настоящему? – с каким-то злым вызовом спрашивает она. И чем больше в ней злости, тем легче мне ответить на этот вопрос – и количество выпитого псевдо-коньяка тут абсолютно ни при чем.

– Да, Эмель. Влюбилась. Сильно и по-настоящему. Ты против?

Ее решимости, с которой она, наверное, собралась доказывать мне что-то насчёт разницы в возрасте, положении и образе жизни, хватает ненадолго – я продолжаю пристально смотреть на неё, не скрывая удивления из-за такого насмешливого отношения к моим чувствам. И постепенно ее агрессивный настрой сходит на нет.

– Ладно, теть Поль… Не могу сказать, что я понимаю все это… Но раз говоришь, что любишь… Дядя тоже серьезно настроен, говорит, ради тебя жизнь поменять готов и все такое… Не знаю, правда, как вы с ним жить будете, но раз у него такие вкусы… Странные. Тебе-то ладно еще. Нашла себе молодого, как Дженифер Лопес. А вот над ним – смеяться же будут. Вокруг молодых девчонок полно, выбирай любую – а его что, на извращения потянуло? Так и будет или извращенцем, или альфонсом. Никто ж не поверит, что он с тобой просто так… Но… Ладно, это ваше дело. Я пообещала ему и свое обещание сдержу.

Спокойно, спокойно, Полина. Вспомни свое главное правило – не стоит слишком очаровываться, чтобы потом не разочаровываться. Пусть Эмель раньше казалась мне более открытой и свободной, всё-таки, она дочь Наташи, а значит убеждения, впитанные ею от матери, автоматически ставят меня в статус неликвида – взрослой бездетной женщины, у которой не жизнь, а бардак. Кто как не юные девочки склонны к браваде своим возрастом – такими их растят их же матери, тайно завидуя молодости, превознося ее надо всем, превращая в сверхценность. Эмелька – всего лишь продукт воспитания своей семьи, не такая независимая, как Злата и Артур. Поэтому… что с неё взять. Выслушала – и то хорошо.

– Все, – говорю, – Эмель. Я сказала тебе, все что могла. Спасибо, что поговорила со мной. И за помощь в настройке спасибо. А теперь – ты свободна.

– Ты чего, теть Поль? Я что-то обидное сказала, или что? Ну так же оно и есть на самом деле! Я-то хоть в лицо говорю, а остальные шептаться будут…

– Я рада твоей откровенности. Главное, что мы поняли друг друга. Но мне больше некогда с тобой говорить. Надо работать. Ничего личного.

Да. Ничего личного теперь не может быть между нами – только прохладная вежливость и благодарность, за то, что сразу не побежала стучать, чтобы семья спасла Артура их моих коварных лап.

Нет, всё-таки, она задела меня. Не тем, что посчитала недостойной своего дяди – не секрет, что вся его семья, весь город посчитал бы точно так же. А то, что сказала о насмешках. Как будто, поддавшись своей слабости, я специально толкаю Артура на неприятности, делаю его обьектом сплетен и пересудов.

«Любила бы по-настоящему, отказалась бы! Не позорила!» – слышу я в своей голове уже воображаемый Наташкин голос. Именно так она сказала бы мне, если бы была сейчас на месте дочери. И Эмель очень хорошо донесла мне эту позицию.

Не буду о ней думать сейчас. Не хочу. В нашем мире, где скоро будем жить я и Артур, эти ограничения не будут иметь такой силы. Вот и все.

Эмель, не дождавшись от меня новых объяснений, пригнув голову, разворачивается и бежит к суровым ребятам, охраняющим место для съёмки, и я бросаю ей в спину:

– Скажи, что фотозона открыта! Я жду всех, максимум по два человека. Пусть начинают пускать!

Понимаю, что отдаю ей распоряжения как своей подчиненной, но, поймав себя на этом, не могу и не хочу менять тон. К человеку, посчитавшем меня позором для Артура, у меня может быть только сухое профессиональное отношение.

Меня сейчас ни капли не трогают ее чувства, временно я закрыла для себя личную тему и полностью отстранилась от всего. Весь мой интерес направлен только на первую пару подростков, пропущенных суровыми ребятами. Они направляются ко мне, держа в руках… часто моргаю, пытаясь понять, не псевдо-коньяк ли играет со мной злую шутку… листы бумаги?

– Я закончила настройку! – говорю им сразу, намекая, чтобы убрали их, но на одном из листков вижу написанный от руки хештег сегодняшнего ивента – #янеубиваюсловом

– Это что?

– Это для съёмки! – радостно сообщает мне одна из девочек. – Сказали, что без такого не пускают!

Понятно. Народ неверно истолковал наши манипуляци с Эмелькой. Но так даже лучше, неожиданно думаю я. Концепция съёмки становится мне ясна в миг, в секунду – и от радостного озарения я щелкаю пальцами.

– Хотя, да, вы правы девочки! Правильно, пусть все ищут бумагу и приходят сюда с такой надписью. Отлично! И главное – вовремя!

Тут же спохватываюсь, понимая, что не стоит выбалтывать то, что до этой самой минуты я не знала, как именно буду снимать. А теперь знаю! Стилизация под магшот! Под фото преступника после ареста, который держит перед собой табличку с данными. Вот мы и сыграем на этом. Все мы в плане буллинга немного преступники и жертвы одновременно.

Устроим такой художественный фотодопрос. И пусть все сказанные слова останутся между нами, лица будут говорить не менее выразительно.

– Так, первый пошёл! – поднимаю камеру и делаю пробный снимок.

Все отлично, поехали. Работаем. И плевать на все остальные проблемы.

– Давайте лучше по одному. Вторая пока ждёт в отдалении.

Машу рукой подружке моей первой «жертвы», чтобы отошла назад, за мою спину. Уж до чего я не люблю этого, но сейчас готова потерпеть. Сейчас мне слишком интересно, как пройдёт наш эксперимент.

Оставшаяся в поле зрения девчонка послушно вытягивает перед собой листок с хештегом и вопросительно смотрит на меня. Хорошо, хорошо. Сейчас и она все поймёт.

– Ты или тебя? – задаю ей первый вопрос и тут же щёлкаю новый кадр.

Ее глаза становятся еще более растерянными. Она не понимает, что я от неё хочу. Так, как не понимают люди, ставшие жертвами стихийных нападок, когда на них срываются целыми толпами, стаями. Массовая травля похожа на степные пожары – вспыхивают случайно, легко, и дальше разносятся мгновенно, доходя до таких масштабов, когда единственный выход – опустить руки и ждать, пока огонь угаснет сам, оставив после себя выжженную пустошь, на которой когда-нибудь снова прорастет трава и зелень… а, может, и нет.

И даже если человек был в чём-то серьезно виноват, не всегда народный гнев бывает неправедным – загонять в угол и добивать, насмехаясь, желая смерти и обрушивая все возможные проклятия на голову несчастного – так себе выход. Суд не должен превращаться в судилище. Но нам всем вместе это только предстоит понять.

– Ты кого-нибудь травила? Или тебя?

Теперь она понимает, и ее лицо меняется. Отлично – снова и снова ловлю в кадре эти изменения. Сегодня к вечеру у меня будет целая галерея красноречивых портретов.

– Я, – говорит девочка, наклоняя голову.

– Не надо. Так не надо, я должна тебя видеть. Не стесняйся, я не буду осуждать. Просто расскажи.

Я понимаю, что если бы не Вэл, взвинтивший народ до полуэкзальтирванного состояния, до готовности так же красиво как и он, выворачивать сердца наружу и эффектно рвать их на глазах у всех, у меня бы ничего не вышло. А так – он взбил для меня этот коктейль, осталось только снять сливки. Всё-таки, мы с ним отличная команда, и он, засранец, бывает незаменим. Прощу ему за такое даже сегодняшний инцидент с моей картой.

Следующие полтора часа, пока охрана одного за другим запускает желающих сделать фото, остальные ребята толпятся и шумят, спрашивая выходящих: «Ну как там, ну что там?». Некоторые из тех, с кем мы отснялись, облегченно улыбаются, некоторые прячут слезы, а на меня продолжает обрушиваться целый поток откровений. Многие вполне безобидные – в школе замазал мелом одежду одноклассника, украл пенал, потому что позавидовал, настучал учительнице, сдал все секреты после ссоры, говорил радости про родителей, смеялся над бедностью чьей-то семьи, подговорил всех во дворе не общаться, придумав жертве какую-то несуществующую болезнь. Но я вижу неподдельное облегчение, когда ребята признаются мне в этом – и девочки, и мальчики. Особенно трудно мальчишкам. Их растят в уверенности, что мальчики не могут быть сплетниками, они с пелёнок мужики, герои, опора семьи и будущие отцы больших и крепких семей. Поэтому все стыдное, неидеальное они загоняются вглубь себя, и оно там ноет и зудит, как застарелая колючка. И пусть эти грешки не такие уж и страшные – дети и подростки вполне естественно жестоки и совсем так невинны, как хочется думать взрослым. Но мне хочется верить, что возможность проговорить вслух свои мелкие коварства, посмотреть в лицо не самым приятным поступкам добавит ребятам осознанности, за которой стоит приятие себя, умение признавать ошибки и учиться на них.

Большинство из тех, кто приходит ко мне, выбирают позицию «Я травил». Уверена, многие из них были и жертвами, но сегодня они признаются в собственных «грехах». Среди рассказов начинают встречаться откровения потяжелее – как устраивали темную за школой, как избивали группой одного, наплевав на правило «лежачего не бьют», как раздевали едва ли не догола и выгоняли на улицу в холод, облив перед этим ледяной водой. И мне все труднее оставаться беспристрастным слушателем – ведь эти жертвы совсем рядом, возможно среди тех, кто только что признавался мне в собственных проступках.

Какой жестокий и тайный мир бурлит совсем рядом, перед носом у взрослых, которые, не замечая его, продолжают рассказывать детям о патриотизме и важности победы на очередной олимпиаде. Опустив камеру, прошу принести воды, параллельно думая, что для того, чтобы взрослые обратили внимание на этот мир, Виоле пришлось, например, умереть. Но сегодняшнее событие – разовая акция. Если каждый раз, для того, чтобы обращать внимание на свои проблемы, кому-то из подростков придётся умирать, скоро у нас совсем молодого поколения не останется.

Не слишком ли высокая цена за внимание к себе?

Тяжело это все. Тяжело воспринимать их жизнь с моей стороны, сейчас. Хотя я сама вышла из этого же мира и помню всё – и драки в раздевалках, и сплети, и надписи на стенах «Ленка шлюха, у Ленки СПИД» и домашний телефон рядом. Тогда мне не казалось это чем-то из ряда вон выходящим. Наоборот, это было нормальная жизнь, и ее простое правило – не расслабляйся и бей первая. А то заклюют.

Только став взрослой, привыкнув к комфорту и относительно благополучной жизни, ты понимаешь, что школьный период – не овеянные романтикой годы чудесные. А годы выживания, обрастания броней и твёрдым панцирем. Если не сломаешься – будет тебе счастье. Может быть. А сломаешься – вырастешь в затюканного взрослого, который спустя время своим же детям будет нести эту чушь: молодость – самое беззаботное время. Да что вы, сопляки, о настоящих проблемах знаете!

Мой небольшой перерыв подходит к концу – как подходит к концу очередь желающих пооткровенничать, приняв участие во флешмобе. Подростки возбужденно гудят, передают другу другу листы с бумагой – обязательной надписи с тегом не всем хватает, народ размел всю бумагу в кофейне у Дениса, а рядом нет ни одного канцелярского. Мне нравится этот символический обмен – будто бы передавая друг другу надпись #янеубиваюсловом, они заключают какое-то молчаливое соглашение, и это оставляет свой след в них – пусть не навсегда, но хоть на какое-то время.

И это уже хорошо.

Я понимаю, что фотосессия подходит к концу – и она прошла отлично, несмотря на проблемы. И теперь, в финале, меня волнует один вопрос – Кристина. Та самая Крис, которая сегодня так вызывающе провоцировала меня то ли на разговоры, то ли на ссору, то ли на противостояние. Она придёт ко мне?

Пару раз я видела ее в толпе собравшихся – или только казалось, что видела. Теперь я ни в чем не могу быть уверена – девочка-тень всегда прячется, когда на улице светит солнце и появляется так же неожиданно, как грозовые облака в летний день. Вот и сейчас я верчу головой, но из знакомых лиц вижу только Дениса и одну из Наташкиных подружек, кажется, любовницу директора рынка. Пошатываясь на высоких каблуках – спонсорские напитки пошли ей, как и мне, не на пользу, – она продолжает допрашивать своего сына: «Что там было? Что вам говорили? Шо, с бумажкой сфоткались и все? А не брешешь? Тю, и это весь флешмоб?»

Улыбаюсь, пригибая голову к камере, делая вид, что проверяю настройки – ни к чему мне сейчас хихикать у всех на виду. Сначала доработаю, а потом хоть весь вечер буду хохотать. И выпью. Да, я непременно выпью еще. И мне плевать на все. Две охренные съёмки день в день – такого у меня давно не было. И на волне нахлынувших эмоций я готова пойти вразнос. Вот только сейчас закончу с последними желающими – и…

– Что, смешные? Как обезьянки, да? Над которыми можно приколоться.

Вздрагиваю от неожиданности и едва не роняю камеру. Мне даже не надо оборачиваться – я знаю этот голос. Это его я слышала в курилке школьного туалета, куда зашла на перекур и неожиданно столкнулась с тем, что очень прочно вошло в мою жизнь. А теперь я готова это отпустить. Но без разговора с Крис, которая устала бегать от меня, это невозможно.

И вот теперь… Она пришла. Она всё-таки пришла ко мне в фотозону, в место, где я хозяйка и никто мне не возражает. Что ж, на это требуется смелость, и она у этой девочки есть.

Крис стоит передо мной, держа в руках потрёпанный листок с хештегом – видно, что он попал к ней через вторые и даже третьи руки. На плече у нее висит сумка, из которой выглядывает ноутбук, зарядка и чехол от ее беспроводных профессиональных наушников, которые она небрежно повесила на шею. Наверное, очередной подарок матери, устроившей себе жизнь вдалеке от нее. Не уверена, что кто-нибудь еще знает об этом, а вот я знаю. Я, вообще, слишком много знаю о ней – и это пробуждает во мне странное ощущение родства. Даже содержимое холщовой, усыпанной значками сумки очень похоже на мое – я понимаю ее в увлечении гаджетами, ее желание протестовать и эпатировать, доказывать свою правду и спорить до хрипоты. Между нами много общего, если посмотреть на детали. И, в то же время, ни за что в жизни я не хочу стать такой как она. Да, наверное, мало кто хочет.

– Почему же сразу обезьянки? Не надо видеть плохое там, где его нет, Кристина.

Хотя, кому я это говорю? Это же Крис.

– Не надо врать себе и другим, выдавая себя за того, кем не являешься, Полина Александровна.

Чуть наклоняюсь вперёд, не в силах сдержать иронична улыбку – как она зеркально парирует мне. И даже знает не только мое имя, но и отчество. Наверняка, наводила обо мне справки.

Чувствую любопытство вместе с возрастающим злым азартом. Не могу сказать, что мне нравится, когда за мной шпионят. Ну, да пусть обломится. Ничего о моей настоящей жизни она не может знать.

А вот я о ней как раз знаю немало.

Поэтому не буду валять дурака и притворяться, что мы незнакомы, несмотря на то, что напрямую мы говорим в первый раз.

– Всё-таки решила принять участие?

– Почему нет? – она проходит мимо меня к фото-стене и, снимая сумку с плеча, ставит ее рядом с моей. – Имею право. Вы же всех желающих пригласили так красиво, с броневичка. Взмахнув белым пальто. Как не воспользоваться шансом очистить душу?

– Даже если считаешь это все пляской на костях и хайпожерством?

Поднимая камеру, чтобы сфокусироваться на лице моей новой модели, и стараюсь уловить все оттенки чувств, когда напрямую цитирую слова из ее тайного дневника. Детские ровные бровки на секунду приподнимаются – всего лишь на секунду. И снова на ее лице немного снисходительное выражение, за которым она прячет собственную уязвимость.

Если Кристина и удивлена, то быстро справилась с эмоциями.

– Без хайпа сейчас никуда, Полина Александровна. Вам ли этого не знать?

Она разворачивается ко мне в своей привычной позе – голова чуть наклонена, взгляд исподлобья, губы напряжённо поджаты. Челка со следами фиолетово-розовой краски спадает на глаза, спрятанные за стёклами очков. Как всегда – застегнута-закрыта, но готова к бою.

Тогда начнём.

– Лист перед собой.

Оставляю без внимания ее предыдущий выпад. У меня в кармане столько козырей из ее же записей, что метать их в ответ на обычные мелкие колкости даже неинтересно.

– Ты или тебя? – в который раз задаю этот вопрос, наблюдая, как медленно, словно нехотя, она поднимает перед собой лист бумаги.

Острая смесь жалости, сочувствия и в то же время злости вновь охватывает меня – все жесты Кристины так зажаты, поза так скована, что я снова думаю – а была ли она хоть день, хоть пару часов счастлива и свободна здесь? И тут же внутренний голос отвечает мне – была. Хоть недолго, но была. Когда устраивала в своем паблике показательные акции, натравливая подписчиков на избранную жертву, даже не пытаясь разобраться, что и как произошло на сами деле. Любой во всеуслышанье мог обвинить любого – и этого было достаточно для набегов толп, желающих справедливости, а проще – просто спустить пар на случайном человеке.

Или, когда внушала Виоле, что одна на всем свете любит ее настоящей – а настоящей хотела видеть ее только с такой же бездной внутри. Когда говорила, что нужно перестать выслуживать любовь, нужно продолжать опускаться все глубже и глубже, до дна. И тогда только можно узнать, кто на твоей стороне. А после этих внушений – даже на похороны не пришла.

Или когда делала те самые фото в туалете, сломавшие пусть простенькую и незамысловатую, но единственную опору, на которой держалась Виолина жизнь.

Черт, она должна хоть что-то упомянуть из этого. Невозможно так сильно избегать правды о себе. Крис не хочет больше прятаться. Иначе – просто не пришла бы сюда.

И, несмотря на то, что я жду от нее упоминания пусть самых мелких грешков, пусть даже из желания позлить и спровоцировать меня, глядя мне в глаза ясным взглядом, Кристина произносит:

– Меня.

Что?!

– Меня. Меня травили, Полина Александровна. Чего вы так удивляетесь? Вы же так много про меня спрашивали, вам должны были донести, как мне жилось здесь.

Очень хорошо. Как всегда, от возмущения или других сильных чувств, я напрямую высказываю то, что творится у меня в голове. Но я действительно удивлена и возмущена сейчас. Так переворачивать факты и выкручивать ситуацию под себя надо уметь! Ну, да чему я удивляюсь? Все верно она говорит. Я читала ее дневник. Я знаю, насколько разуто ее болезненное эго, способное воспринимать происходящее только с точки зрения «Я всегда права». И сейчас она будет играть только по этим правилам.

Хорошо. Послушаю ее. Моет быть, она увлечётся живописанием своих страданий – такие люди очень любят о них поговорить, и тогда поймаю что-то в ее лице. Какую-то эмоцию, показывающую, ее истинное отношение к происходящему.

– Мне не до обличений, Кристина. Я хочу быть беспристрастной. Во время съёмки ты говоришь не со мной, а с камерой, потому можешь сказать все. Она не осудит, – с этими словами делаю еще один крупный план. Инфантильное детское личико без малейших следов нервозности из-за вранья – она не щурится, не обзывает губы, не трогает рассеянно лицо.

Полная уверенность в своей правоте.

А что… если она серьезно уверена, что является жертвой? А не все те, кому она успела причинить справедливость?

Это непостижимо. Эгоцентризм таких феерических размеров для меня непостижим.

– Хорошо, Полина Александровна. Вы же у нас тут типа за молодежь и все такое. За права подростков, да?

Не отвечаю ей, только продолжаю наблюдать в объектив камеры, держа палец на кнопке спуска – я готова нажать ее в любую секунду, в любой момент, как только Кристина начнёт говорить то, что думает, а не то, что пытается внушить мне.

– Почему тогда вы прикопались к нам? Почему не трогаете их – вот этих старых уродов, которые нам создали такую жизнь, что хочется вскрыться каждый день! Почему!

Быстро делаю снимок – Крис смотрит в объектив, обвиняя меня вместе со «старыми уродами» за то, что создали им невыносимую жизнь. А ведь она права. Она в чём-то права. Пусть говорит дальше.

– Тебе хотелось это сделать? Совершить самоубийство?

– Да, блядь, вот сюрприз! И не думайте, что это я вам тут душу открываю – тут каждому хочется! Это прям норма, о которой даже говорить лишний раз лень. Пока учишься в этой ебаной школе, потом ее заканчиваешь, и тебе начинают мозг засирать – а что, а куда куда? А какой у тебя смысл жизни? А кем ты хочешь быть? Да откуда я знаю! Дайте подумать, завалите хлебальники! И, главное, все такие – от вас зависит наше будущее. Так хули вы нам такую жизнь создаёте? Вы что, совсем тупые? Мы же вырастем и припомним. Понимаете, Полина Александровна, какие вы и подобные вам, беспросветно тупые люди? Вы же плюете в тот колодец, из которого потом самим придётся пить!

– Ты не знаешь, что делать дальше? Мне кажется, ты уже вполне реализовавшийся человек с сильным влиянием на мнения твоих ровесников.

– И что? Что мне с этого?

…Особенно, когда приезжают такие, как мы, выскочки, и переманивают всю твою аудиторию, вспоминаю я слова из ее дневника. Но не может же это быть единственным из того, что ее волнует. Ее гнев и негодование на несправедливую бесправную жизнь выглядит вполне искренне.

– Тебя не устраивает сила твоего влияния? Мне кажется, она достаточно мощная. Не у каждого взрослого такая есть.

– Да конечно! – фыркает Кристина, раздраженно сдувая с лица цветную прячь волос. – Вот в этом вы все – обесценивание! Токсичные уроды! Что у вас, детки, такого страшного в жизни может быть! Да, Полина Александровна? Так вы думаете?

Странно, и опять повторение еще одной моей мысли. Но с каким-то другим подтекстом, словно через искаженный фильтр – и я не чувствую ни согласия, ни приятия тех вещей, о которых она говорит.

– Нет, Кристина, я не о том. Я о том, что вы боролись с теми, кто вас обижал – и довольно неплохо боролись. Кого вы там в угол загоняли всей толпой – и учителя были, и директора школ, и бывшие вредные одноклассники. Я же видела этот парад победных видео на стене в твоём паблике. У тебя прямо целое социальное движение получилось, не в пример нашему флешмобу. Завтра-послезавтра о нем забудут, а твои акции будут продолжаться. Так что не такая уж ты и жертва. Может быть, всё-таки не тебя, а ты устраивала травлю? И весь мир грызёт тебя совсем не из жестокости, а вполне заслуженно, за твои поступки? Люди просто так не отворачивается, Кристина. Не могут все быть говном, а ты одна – несчастной и непонятой.

Если ее и задели слова о паблике, то она не показывает виду. А, может, и предполагала, что я получила доступ к нему, несмотря на закрытый аккаунт – это несложно в наши дни. Но то, что я так и не увидела в ней несчастную, обиженную судьбой девочку, возмущает ее гораздо больше. В своём сознании она категорично в это верит – сейчас я понимаю это ясно как никогда.