Текст книги "Никогда_не... (СИ)"
Автор книги: Таня Танич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 35 (всего у книги 82 страниц)
– Сейчас-сейчас, – снимая с переносицы очки и протирая их краями пледа, шепчет дядя Боря с сосредоточенным видом, пока я забираю у него бутылку с бальзамом-наливкой, которую он чуть не опрокидывает. – Ты это, Полинка… плесни пока… – и он внимательно рассматривает альбом, намереваясь понять и опередить, что же это такое. – А, так это ж целый альбом спортивный Артурткин! Тут все его снимки с соревнований и награждений, вот… Тамара, значит, припрятала.
Наклоняюсь к нему поближе, заинтересованно рассматриваю новые фото – и не испытываю ни малейшего смущения. Только любопытство по поводу путанного рассказа дяди Бори, от которого он норовит всячески отвертеться, кажется, успев пожалеть, что затронул эту тему.
– Ну, дядь Борь? Что же там произошло с Артуром? – снова наполняю рюмку Бориса Олеговича, ловя себя на том, что бессовестно спаиваю своего очередного «информатора», лишь бы вытянуть из него то, что мне надо. Как там говорил вчера Вэл – шантаж, манипуляции, удары по болевым точкам – узнаю старую добрую Полину.
– Да случилось… Такое вот случилось… – со скрытой досадой, понадеявшись, что я уже потеряла нить разговора, неохотно подаёт голос дядя Боря. – В общем, драка там вышла такая… по дурости. Артурка еще травмировался сильно. Руку сломал, губу пришлось зашивать… А я ему говорил – сынок, смолчи, перетерпи, не стоит оно твоих нервов, – снова кряхтит он и добавляет: – Вот, смотри, какой малой тут… Уже и забыл, что он таким был…
А вот таким Артура я помню – отвлекаясь, думаю я, с улыбкой глядя на вихрастого и загорелого мальчишку на очередном фото. Когда я уехала из города, ему было где-то пять, и за три-четыре года он сильно вырос, но не успел ещё измениться до неузнаваемости. И от этого мне становится парадоксально легко и просто. Связи от Артура к его семье теперь тянутся в моем сознании вполне явственно, не вызывая ощущения сюрреализма – и больше не ужасают так, как несколько дней назад. Кажется, я приняла для себя то, что раньше считала неприемлемым. И только спустя секунду, до меня доходит смысл слов, сказанных дядей Борей.
– Стоп-стоп! – резче, чем мне того хотелось бы, останавливаю его я. – Что значит – сломали? Что значит – зашивать? – и тут же вспоминаю тонкий шрам, пересекающий верхнюю губу Артура, который я посчитала одним из следов хулиганского детства. – Это что же за потасовка у них такая вышла? Один против семерых, что ли?
– Да не против семерых, а против троих, – отвечает дядя Боря и снова тянется за выпивкой, а я с готовностью подливаю ему, понимая, что если он сейчас спрыгнет с темы, то не вернётся к ней никогда. – Против троих здоровых бугаев, дурак такой, полез, – он выпивает рюмку одним махом, в то время как я только делаю вид, что пью. – Вот и отделали его от души. Хулиганы такие, ни стыда ни совести.
– А с чего он, вообще, в такую неравную драку встрял? – все больше недоумеваю я, понимая, что главного дядь Боря упорно не договаривает.
– Да там такое дело… Семейное… – снова мямлит он, но останавливается, наталкиваясь на мой давящий взгляд. Я и в самом деле, если бы могла, то выдавила бы из него все, что знает, но он упорно цедит мне по чайной ложке. – За сестру он защитился, в общем. Пришлось… – наконец, выдаёт Борис Олегович, грустно вздыхая то ли от воспоминаний, то ли от того, что его наливочка так быстро заканчивается. – За Наташу. Оскорбляли ее хулиганы, вот Артурка и вмешался… Хотя я Наталье говорил – не суйся к ним. Не надо оно тебе, всех строить, город это чужой, не знаем мы этих столиц, не лезь ты к ним со своими порядками…
– А… А где это было? – уточняю я совсем механически, стараясь сопоставить все факты в голове.
– Да у вас же, на чемпионате республиканском! Прямо в трамвае… в метро зацепился со шпаной… – продолжая листать альбом, среди плотных листов которого свалены самые разные фото Артура – с награждений и тренировок, – говорит Борис Олегович, нервно комкая их края. – Мы тогда в гостиницу возвращались, где нас поселили. Поздно уже было – ну сама понимаешь, задержались – после награждения, на торжество и на банкет.
«Ага, особенно на банкет», прекрасно зная привычки дядь Бори, думаю я, слушая дальше.
– Ну и… Так вышло, что в тот раз мы вдвоём с Наташей группой поддержки поехали. Чтоб поболеть за Артурку, поддержать, сама понимаешь. Тамара была год назад, не понравилось ей в столице – город шумный, пыльный, люди какие-то суетливые. Вот она с нами не захотела, к тому времени соревнования эти уже открыто недолюбливала. Так что дочу со мной послала, чтобы присматривала. Только, говорит, смотрите не вляпайтесь никуда. А мы вот… вляпались.
Дядя Боря вдруг умолкает и смотрит перед собой задумчивым взглядом – а я тем временем пытаюсь понять, так ли он бездумно согласен с женой, как повторяет ее слова? Или делает это автоматически, не задумываясь?
– Вот, значит, Полинка… А там выпить ещё есть? – снова возвращается в настоящее отец Артура.
– Есть, дядь Боря, есть. Я вам сейчас налью – вы мне только до конца расскажите, вот сразу и налью, – упрямо говорю я, замечая про себя, что в ход пошёл лёгкий шантаж.
– Да что там рассказывать… Кто б знал, что так будет, – понимая, что добавки ему не видать, пока не будет сказано последнее слово, дядя Боря заметно ускоряется. – Артурка тогда не с тренером и остальными ребятами из делегации поехал в гостиницу, а с нами, с семьей, как положено. Мы ещё по городу погуляли немного, на последнее метро еле успели. А нас в районе поселили каком-то дальнем, чуть ли не на выселках… Сразу ещё ничего было. А потом с каждой станцией в вагоне приличных людей все меньше, только пьянь подзаборная осталась, шпана. Чисто как у нас. Что-то кричат между собой, ругаются, так что уши вянут.
– Как между собой? То есть, они вас не трогали? – все ещё не понимаю я.
– Ну, так чтоб прямо – нет, – отзывается он. – Но вели себя, как нельзя в месте, где есть нормальные люди, а тем более – женщины.
– О-о, – только и могу выдавить из себя я, прикрывая рот рукой. Кажется, я понимаю, к чему все идёт, зная столичную шпану из спальных районов и безлюдные дальние ветки метро. И Наталью, которая не преминет влезть с нотациями, если ей кажется, что кто-то ведёт себя недостойно в ее присутствии.
– Наташа им раз замечание сделала, второй, – подтверждает мои худшие догадки Борис Олегович. – Они сразу отшутились – ну, не так чтоб прямо по-хамски… Но это сначала. Говорю ж, хулиганы, пропащие люди. Потом кривляться начали, делали вид, что слушают, а на самом деле ещё больше маты гнут, ерничать стали, задираться к ней. А она их так крепко отчитала за такое дело. У дочки тогда тоже период не из легких был, она как раз с мужем вторым разводилась. Вот и была на нерве вся, хоть я и хотел ее успокоить. Веришь мне, Полинка? Я хотел! – с неожиданным волнением говорит дядя Боря, и глаза его пьяненько поблёскивают. Очень надеюсь, что он так волнуется из-за того, что случилось с Артуром по вине взрослых, а не из-за того, что я не тороплюсь ему подливать, как и обещала, до конца рассказа.
– Дальше что? – спрашиваю как-то совсем бесцеремонно, но дядя Боря не обижается. Взволнованно причмокивая губами, он откидывается на кресло и заканчивает с каким-то обреченным спокойствием:
– Ну, что… На третий раз послали они ее в цвет, сказали, чтоб шла… куда надо и не лезла не в своё дело, пока по щам не получила, – явно смягчая тираду, которая прилетела Наташке, отвечает ее отец. – Ну, что с них возьмёшь, пропащие люди, никакого понятия о приличиях. Наташа такого не заслужила, конечно, будь она триста раз не права…
Ну да, после того, как полезла воспитывать пьяную шпану, наседая им на уши и читая морали, имея в сообщниках только тихого, бесконфликтного отца и брата-подростка, думаю я, прикрывая лицо рукой. Уверена, у Наташки даже шокера с собой не было или другого средства защиты. Только язык как помело, как любит говорить Тамара Гордеевна.
– Этого мы уже стерпеть не смогли, я – только поговорить хотел, успокоить этих дурачков. А они что… дурачки и есть дурачки, как попала шлея под хвост – разве их уймёшь? Тут Артур и психанул. Ну как могло быть по-другому, раз на своих нападают?
А никак, думаю я. Это ж Никишины-Гордеевы. У них всегда все гуртом. Даже вопреки здравому смыслу.
– …Он еще раньше хотел вмешаться, так я приструнил его, сказал не лезть. А тут – не смог удержать, старый дурак, сам полез разборонять, чтоб они Наташеньку не обидели, и упустил Артурку. Начал что-то понимать, когда он одному так по роже забубенил, что у того кровь носом пошла, и они по полу с этим хулиганьем катаются. Кровищи вокруг – жуть, Наташка кричит, шпана эта матюкается…
– Что, прямо в вагоне? – спрашиваю я, живо представляя себе эту картину.
– Да прям в вагоне, Полинка, прям в вагоне. Вот дружки того, со сломаным носом, на Артурку и навалились, кучей. Хорошо хоть на следующей остановке их разборонили эти… семафорщицы, или как их там. Милиционер, который в будке у них дежурит, тоже прибежал. Артурке тогда крепко досталось, хоть он и отделал подчистую одного из тех хулиганов. Но ты ж сама понимаешь – четырнадцать лет пацану, хоть и рослый – а тех трое, лбы лет по двадцать. Двое завалили его, руки давай выкручивать до хруста… Я ещё сразу подумал – все, перелом, как пить дать перелом. А третий, уголовщина малолетняя, бутылку пивную об поручень как шарахнул, эту как ее… розетку сделал…
– Розочку, – автоматически поправляю я интеллигентного Бориса Олеговича. Уж мне-то, выросшей недалеко от промышленных кварталов все эти приемы и их названия хорошо знакомы.
– Да розочку, точно. Порезать хотел мне малого… – дядя Боря взволнованно поджимает губы, и я отчетливо вижу, как дрожат его руки. – Тут я на него и кинулся, такого уже допускать нельзя было.
Ну да, а все предыдущее, начиная от вмешательства Наташки, заканчивая сломанной рукой Артура, значит, можно. Эх, дядя Боря… Вот всегда так. Всегда он терпит до последнего. И начинает действовать, только когда совсем припечет и, часто бывает, что поздно.
– Вот к чему попустительство и безнаказанность для всякой швали приводит, – продолжает возмущаться Борис Олегович, пока я молча сижу, пытаясь осмыслить рассказанное. – В общем, не дал я тому хулигану покалечить мне сына, не позволил. Хоть из-за этого совесть у меня спокойна. Завалил его, прям сам от себя не ожидал, Полинка. А тут его под белы рученьки и повязали, подмога со станции прибежала. Только я не заметил сразу, что сколки от бутылки в Наташу и в Артурку таки попали – ей по рукам, ну так, не задели почти. А ему губу рассекло, и как пришёл в себя смотрю, а у него все лицо в крови, – как я струхнул, Полинка. Думал, не уберёг таки. Но, знаешь, ничего, все обошлось. И гипс наложили, и заштопали его в тавмпункте ближайшем. Только вот на наркоз нормальный денег не хватило, так что губу почти по живому пришлось шить. Ох, меня Тамара гоняла за это, думал, живьём съест. Наташа ж ей все доложила, в красках. Что ей пришлось вынести, и малому, и как он кричал-ругался на всех. Только им не докажешь, что это не от боли – что я его, не знаю, что ли. Он из-за перелома переживал и психовал так, что я думал, прибьёт кого-нибудь. И меня, и сестру. А Наталья… тоже мне, характерец, вся в Тамарин род… Ещё и обвинила нас, что позволили хулиганью ее обижать, защитить нормально не смогли. Артурка с ней после такого несколько месяцев, пока на больничном был, даже говорить не хотел. Да и вообще отношения у них с тех пор… не очень. Все не может ей тех слов забыть. Он тогда очень сильно волновался, прямо маялся дома. Шутка ли, рабочая рука в гипсе. Мы его все, как могли успокаивали. А Наташе как шлея под хвост попала – что вы, мол, с ним носитесь, говорит, он даже сестру защитить не смог, что за мужик растёт. Хватит ему сопли подтирать, развели трагедию.
– Да как же так можно! – меня уже не заботит то, что к этой теме я должна относиться чуть более спокойно, и как подруга Наташки – быть на ее стороне. Такое глупое и слепое обвинение поражает меня едва ли не сильнее сегодняшних рассказов о слежке за Артуром и экзаменовке его подружек. А с учётом того, что Наташка была уже взрослой женщиной, матерью двоих детей, а ее брат – несовершеннолетним подростком, ещё неизвестно, кто за кого должен был на самом деле отвечать.
– Ну, вот такая она, гордеевская кровь, не водица, – опять словами жены отвечает мне Борис Олегович. – Наташа всегда у нас взрывная была, тебе ли не знать, Полинка. Взрывная и ревнивая, вспомни, сколько вы с ней из-за этого ругались. Ей с рождения тяжело было переносить, если кому-то внимания больше, чем ей достаётся. Она нам такие концерты устраивал и как Алечка родилась, и как Артур. Такой характер. Что с неё взять.
«Что с неё взять. Это же Наташа, у каждого свои недостатки» – сколько раз говорила я и себе эту фразу. Но только то, на что закрывала глаза в отношении себя, в отношении Артура заставляет меня прямо таки закипать от злости.
– Ладно, дядь Борь, – чувствуя острое желание выйти на улицу и покурить, хочу закончить разговор я. – История и в самом деле не сахар. Хотя… подождите. А сколько Артур на больничном был? Ну это месяц-два, плюс потом разработка после гипса. Он же мог восстановиться и вернуться, разве нет? Ну, сколько это – полгода, год бы заняло. Понятно, что пришлось бы догонять все, что за это время упустил – очки там всякие, зачеты-разряды. Но даже взрослые возвращаются в большой спорт после травм, а на подростках все ещё быстрее срастается. Или это не все? Или ещё осложнения какие-то были?
– Вот я тебе дам осложнения! Сейчас у кого-то точно наступят осложнения! Борис! Ты хоть бы рюмки припрятал, стыдоба кака! Ну, что мне с тобой делать!
Голос Тамары Гордеевны раздаётся за спиной как гром среди ясного неба, и я чуть не подпрыгиваю на месте, застуканная врасплох, вместе с Борисом Олеговичем.
Всё-таки, мы с ним очень плохие заговорщики. И нас всегда ловили с поличным шустрые девчонки, даже в детстве, находя за каким-то «непотребным» занятием – то дядя Боря рассказывал мне, как устроена микросхема телевизора, то пытался научить собирать раздолбанный видеомагнитофон, то показывал, как паять канифолью. Ещё когда у него не было Артура, думаю я, впервые понимая, что какая-то странная связь между нами существовала до его рождения – по крайней мере, его отцу я точно заменяла даже не дочь, а сына.
Так, стоп. Только не надо этой ненужной мистики. Тут бы со вполне реальными делами разобраться. То, что я услышала сегодня у Никишиных так раздувает мне мозг, что я еле держусь.
Хоть бы Вэл ожил после своего ожога языка! Может, сумел бы отвлечь на себя всё внимание… Очень уж некстати он сегодня замолчал. Хотя вот же он, мой друг-дизайнер, стоит рядом с Тамарой Гордеевной и девочками на пороге комнаты, держа перед собой поднос с сахарницей и вазочками с несколькими видами варенья. Рядом – Эмелька с большим заварником, а из-за ее плеча я вижу выглядывающую золотую макушку Златы и Радмилу, в руках которой – большой пакет с мороженым. Ясно, девчонки вернулись с прогулки, притащили Вэлу лекарство, и дружное семейство решило перейти за самый большой стол здесь, в комнате – чаевничать и есть десерты. Мой взгляд не выхватывает из толпы только Наташку, но по дальним голосам и детскому визгу в глубине квартиры понимаю, что она возится с младшей, Алуничкой. А так – вся компания в сборе, застала нас с дядей Борей за разбором скрытых спортивных сокровищ, связанных с темой, которую здесь недолюбливают.
И это не считая рюмок, откровенно красующихся на деревянном бортике дивана.
– Полина, здрасьте! – наконец, нарушает мхатовскую паузу звонкий голос Златы, обращающейся ко мне как всегда, по-сестрински просто. – А мы вам мороженого принесли! Не знаю, что вы тут с дедушкой пьёте, но хоть на закуску сойдёт, а?
И все большое семейство тут же взрывается хохотом. Смеётся, приложив руку к груди, Тамара Гордеевна – и морщинки-лучики в уголках ее глаз мгновенно разгоняют недоброе выражение, с которым она только что смотрела на мужа, а заодно и на меня. Смеётся, едва не расплескивая горячую воду из заварника, Эмелька. Смеются, подхватив друг друга под ручки вечные подружки Злата и Радмила. И только оскорбленный моей тайной попойкой дизанейр продолжает стоять трагично и недвижимо, словно памятник поруганным дружеским чувствам.
– Ох, Борис-Борис! – наконец, отсмеявшись, задаёт тон дальнейшей беседе Тамара Гордеевна, заходя в «зал», как она называет эту комнату, и одними глазами показывая девочкам, чтобы выдвинули стол на середину. Злата и Радмила – шустрые, юркие, понимают ее с полуслова и затевают весёлую возню, пока Эмель выставляет на стол заварник, забирает поднос с вареньем у Вэла и начинает выгружать из серванта чашки, быстро протирая их бумажным полотенцем.
Тамара Гордеевна садится рядом с нами и по-хозяйски перетягивает к себе и альбом, и рюмки, и снимок Артура, лежащий по мою сторону от Бориса Олеговича.
– Что, опять байки травил про свой теннис? Вот житья с ним никакого нет, Полиночка. Сам на турнике ни разу не подтянулся за всю жизнь, зато наградами Артурки каждому хвастает! Тоже мне, спортсмен липовый! Литрбол – вот твой спорт! Уже и Полину не стесняешься, что дальше – с внучками пить начнёшь?
– Да нет, – смущаясь от такой прямолинейной оценки и впрямь не слишком выдающихся физических данных Бориса Олеговича, начинаю защищать его я. – Это по моей просьбе. Это я… за встречу предложила. И про теннис – мне интересно стало. Я… вы знаете, у себя тоже на корт хожу, в столице это сейчас очень популярно. Но я всего лишь любитель. А тут узнала, что Артур у вас такой крутой профессионал. Вот и не смогла… удержаться, – и останавливаюсь, поражённая мгновенно отяжелевшим взглядом Тамары Гордеевны, которого никогда не видела у неё до этого.
Сейчас она удивительно похожа на своего отца, который без слов мог заставить любого стоять и трястись перед ним как осиновый лист. Я хорошо помню, как пару раз мы с Наташкой, провинившись, чуть не падали в обморок от страха, пока он, уперевшись ладонями в колени, молча разглядывал нас, прикидывая, какое наказание вынести – и вызывая этой жуткой неизвестностью ощущение затягивающейся удавки на шее.
– Ох, да знаю я эти ваши столицы и спортивные школы! Упыри одни там сидят, вот кто! Им лишь бы людей в своих целях использовать! – резко и жестко перебивает меня Тамара Гордеевна и тут же добавляет. – Ты прости меня, Полиночка, не люблю я этих больших городов, уж не знаю, как вы с Валей там живете. Сама бы ни в жизнь туда не поехала и детей бы своих не пустила. Плохие места это, тяжёлые. Только и могут что из людей все соки выжимать и душу из них вытягивать. Сама была там несколько раз – и знаешь, дурно как-то… Даже дышать тяжело. А что эта ваша столица мне с Артуркой сделала?! Думаю, Борис рассказал, как не уберёг мне сына. По глазам вижу – рассказал. Никогда себе не прощу, что отпустила его тогда за ним присматривать!
– А… зачем присматривать? – не могу удержаться от нового вопроса я. – Он же с тренером, не один, и… другие ребята. Их же там целые делегации от области ездят, если я… не ошибаюсь… – и снова умолкаю, потому что во взгляд Тамары Гордеевны вновь возвращается прежняя тяжесть и что-то похожее на презрение. И пусть она не произносит этого, как прямолинейная Наташка, но внутренний чутьем я прямо-таки слышу ее мысли: «Да что ты, дура бездетная, понимаешь в настоящей любви и заботе?»
Мне снова становится душно и неприятно, и желание побыстрее убраться отсюда отхватывает с новой силой, несмотря на весёлую возню вокруг – Злата и Радмила отодвинули шторы и раскрыли двери балкона, пропуская в комнату летний воздух, Эмель, шелестя пачками, раскладывает мороженое по тарелкам, и даже Вэл что-то мычит, безошибочно читая на моем лице признаки того, что я сейчас взорвусь и выкину что-то непредсказуемое.
– Ох, да хватит об этом, Полиночка, – желая свернуть разговор с нелюбимой темы, примирительно говорит Тамара Гордеевна, тем не менее, быстро собирая в стопку фотографии Артура и вкладывая их в альбом – даже ту, первую, которая спровоцировала меня на расспросы Бориса Олеговича. Подозреваю, что на видном месте она стояла тоже по его инициативе, пока жена не обратила на это внимание. Мою догадку подкрепляет полный скрытого раздражения жест, которым Тамара Гордеевна открывает дверцы «бара». Недовольно хмыкнув, она сваливает туда все спортивные фото сына, после чего, подумав ещё секунду, достаёт из соседней секции другой альбом, с которым и возвращается к нам.
– Раз уж вы фотографии смотрите, давайте и я с вами. А то ишь, устроили тут тайные посиделки. Сейчас, Полиночка, покажу тебе, как мы тут жили-были без тебя. Самые мои любимые фотоснимки в этом альбоме.
– Ба, а что там, что там? – отвлекается от помощи сёстрам Злата, которая все это время взволнованно бегает мимо меня, бросая веселые взгляды. Не могу удержаться от ответной улыбки и подмигиваю ей, вспоминая о том, что она тоже хочет стать то ли художником, то ли фотографом. А ведь я обещала взять девчонок погулять за город, сделать с ними фото, и легкомысленно забыла об этом. Хотя… собственно, почему забыла? В ближайшее время можно все переиграть – уезжать я не собираюсь, а чувство вины и стыда перед Никишиным меня чудодейственным образом отпустило, так что могу договориться о следующей встрече.
Я больше не чувствую себя человеком, который, сам того не подозревая, сделал им гадость. Никто из нас не безгрешен, у всех здесь рыльце в пуху. Вот только у семьи Артура гораздо больше, чем у меня.
Злата довольно хихикает и пытается умоститься рядом с нами, сыпя вопросами, в то время как все остальные, включая и Вэла, запихавшего в рот большой кусок фруктового льда, расселись вокруг стола и наблюдают за нами.
– Ой, ба, а это я! – громко объявляет Злата, придвигаясь ко мне поближе и показывая на случайное фото, одно из тех, которые плывут у меня перед глазами одинаковой пеленой – семейные снимки в парках, на каких-то гуляниях, дядя Боря на даче, прикрывается то ли от солнца, то ли от объектива, Наташка с ещё маленькой кудрявой Эмелькой на руках, Тамара Гордеевна в окружении внучек. Концентрируюсь на снимке, на который показывает Злата и не могу сдержать улыбку – в детстве она была настоящей хулиганкой. Ярко-рыжие вихры торчат во все стороны, стоя на бортике песочницы, она воинственно потрясает детским совочком, одетая не в платье, а в вельветовый комбинезон, весь выпачканный в песке, о котором Тамара Гордеевна говорит:
– Вот она, Полиночка, разбойница наша. Ни за что платья носить не хотела – ни за сёстрами, ни новые, которые отец ей покупал. Отец у Златы – важный человек, бизнесмен из области, о дите заботится… Только все равно – не вышло у них с Наташей счастья. Ну да это такое дело. Кто ж его знает, где оно твоё настоящее счастье, с какого раза судьбу свою встретишь. Разошлись по мирному с дочей, не то, что со вторым мужем, от которого Радмилочка. Тот – ни алиментов, ничего не даёт, знать не знает, хотя на деньгах спит! Шутка ли – зажиточные цыгане! Нам такого ни в жизнь не увидеть, как они там жируют. Зато от Златочки нам всем перепадает, ей на содержание даже больше, чем надо приходит, а она вот ничего не просит. Ни подарков ей не надо, ни платьев новых, влезла в эти свои шорты-комбинезоны и носится, как сорванец. С детства с ней так…
– Потому что мне не надо ничьих денег! Я не хочу быть никому должна! – тут же возмущается Злата, вмешиваясь в речь бабушки. – Вот вырасту – сама буду зарабатывать, как Полина. И покупать, что захочу. Чтобы никто меня не мог упрекнуть и ничего отобрать. Это все мое будет, заработанное честно, своими руками!
– Злат, после восемнадцати так и сделаешь, – не могу удержаться я, хотя мои мысли все ещё крутятся возле той истории с Артуром, которую разболтал дядя Боря, ненадолго вздремнувший в своём кресле после того, как семья вытеснила его из общей беседы. – А пока ты несовершеннолетняя, это долг твоего отца перед законом. Это не подачка какая-нибудь, это соблюдение твоих прав. Ты же сама переживаешь, чтобы ничьи права не нарушались. Так и свои защищай тоже. Это вполне законное содержание, ничего в этом унизительного нет.
– Ну… не знаю! – фыркает Злата. – Все равно противно. Ни один человек не должен быть нахлебником. Я точно скоро работать пойду, не буду ждать, пока выросту. Если нигде не возьмут, пойду официанткой к дяде в кафе на шиномонтаж. Я его уболтаю! Он сам работал ещё со школы, и я так хочу. Я же не дура какая-то, мне можно доверять!
Тамара Гордеевна в ответ на тираду внучки только громко вздыхает, как бы говоря этим, что вся эта чушь в голове у Златочки ровно до того момента, как она влюбится, захочет замуж, осядет дома и нарожает много-много детей, и забудет обо всей этой глупой самореализации, слово-то какое выдумали. И кроме того – как там принято у них в семье – какой нормальный мужик допустит, чтобы его женщина работала?
Раньше бы меня это даже огорчило – ну почему, почему она так считает и несёт своим домашним это мнение как единственно верное? Ведь, как я уже говорила Наташке – каждый сам выбирает, как ему жить и нет правил, одинаковых для всех.
А сейчас чувствую, что мне все равно. Абсолютно безразлично, что думает мать Артура и все старшие его семьи. Все эти традиции Никишиных больше не кажутся мне чем-то незыблемым, стабильным, внушающим доверие и чувство безопасности. От них все сильнее и сильнее веет какой-то нафталиновой пылью и затхлостью, без капли жизни, свободы и права на выбор.
Снова прихожу в себя от голоса Вэла, нависающего надо мной и протягивающего стаканчик мороженого.
– На! Вожми! Еш-шь! – смешно шипит он то ли от того, что действительно серьезно обжегся, то ли от того, что рот его набит новой порцией фруктового льда.
Поднимаю на него глаза, чтобы взять угощение – и наталкиваюсь на свирепую гримасу, говорящую без слов: «Только попробуй устроить скандал и рассорить меня с этими прекрасными людьми, которых я внезапно полюбил, и я убью тебя своими гениальными руками!»
Примирительно киваю, разворачивая мороженое, и показываю другу – смотри, я держусь, я молчу. Я заняла рот едой и буду запихиваться до последнего. Вэл немного успокаивается и, продолжая возвышаться надо мной, заглядывает со своей стороны в альбом.
– Да нет, бабушка, это не тогда! Это раньше было, мы тогда на море не ездили! – возвращает меня к реальности голос Златы, тычущей пальцем в одну из фотографий, пока Тамара Гордеевна снова выразительно закатывает глаза и снисходительно вздыхает.
– Ой, смотри, Эмель, а тут твой Денис есть! – удивленно добавляет Злата, переворачивая альбомный лист, и Эмелька, оставив своё мороженое, вскакивает и тут же подбегает к нам. За столом остаётся сидеть только всегда невозмутимая Радмила и, как мне кажется, совершенно от этого не расстраивается.
Все мое внимание тоже приковано к снимку, где я на самом деле вижу Дэна – только намного моложе, по-юношески угловатого, с длинной вытянутой шеей, смешными ушами и все такой же плутовато-обаятельной улыбкой. Стоит и дурачится рядом с Артуром в компании других мальчишек-старшеклассников. Здесь им примерно столько же лет, сколько сейчас Эмель – и тут же слышу ее удивленный голос:
– Ой, какой тут Дэн! Такой смешной и худой! – она заразительно смеётся. – Нет, сейчас он красивее – выше стал, подкачался. А дядя почти не изменился, да, ба?
– Да, совсем взрослый он тут, сынок мой, – не скрывая любования, подтверждает Тамара Гордеевна, с нежностью проводя пальцем по краю фотографии. – Так быстро вырос-возмужал, не успела оглянуться. Вот только фотографироваться не любит, страх. Поэтому и мало его в альбоме, совсем мало. Не знаю, кем надо быть, чтобы уговорить его сняться, Полиночка, – общается она ко мне, видимо, вспоминая, что я тоже фотограф. – Сам черт будет искушать – он не поддастся!
Отлично, значит, я хуже черта, с какой-то странной иронией думаю я. Тут же вспоминаю нашу съемку во время поездки за город, после которой остались чудесные снимки – расслабленные, яркие, полные чувства наполненности и счастья. Я открывала их после нашей с Артуром ссоры, боялась пересматривать и брать в работу – в них было слишком много жизни, слишком много его, настоящего и свободного. И то, как он держался перед камерой, странно диссонирует с тем, что говорит мне Тамара Гордеевна.
А ведь она его мать – человек, знающий сына едва ли не лучше всех.
И это не говоря о том, с какой отчаянной лёгкостью он повелся на мою авантюру со съемкой на пустыре, которую мы так и не провели, потому что поругались – так глупо, так не вовремя.
Но… еще же можно все исправить – теперь уже четко понимаю я, чувствуя огромное желание исполнить задуманное, сделать все то, что обещала Артуру. Перетряхнуть его понятия о себе, перевернуть с ног на голову, открыть то, чего он не знает и не подозревает. В чём-то у нас это уже получилось – но не до конца. Именно об этом я думаю, продолжая рассматривать его подростковое фото с Дэном, полное напряжения и закрытости – об этом кричит все, начиная от взгляда и заканчивая сжатыми в кулаки пальцами на скрещённых на груди руках.
А ведь на самом деле Артур совсем не такой. Он чудесный, раскованный, такой свободно-естественный, без малейшей капли зажатости. Такой, как на моих фото. Такой, как на детских снимках из спортивного альбома, который Тамара Гордеевна спрятала в барную нишу, сердито захлопнув дверцу, ещё и закрыв ее на ключ.
Понимаю, что сейчас раздосадую ее еще больше, но не могу умолчать об этом:
– Какая разница огромная, – говорю я, поворачиваясь к Тамаре Гордеевне. – А ведь на корте Артур отлично позирует. Мы много фоток пересмотрели с дядь Борей, они прямо ну очень крутые. Хоть на обложку спортивного журнала ставь. Не знаю, кто его снимал, как удалось так раскрыть… Или он сам просто очень талантливый, и совершенно не стеснялся во время съемки. Можете мне поверить, я со многими людьми работала – такая естественность дорогого стоит.
Полина, ты ходишь по тонкому льду. Ты что, задираешься с матерью Артура? Ловлю себя на этой мысли – и снова не чувствую ни капли стыда, наоборот, какой-то злой драйв и желание ужалить побольнее. Неужели никто из них, вся эта семья, все эти люди, которые постоянно твердят о любви к сыну и брату, не видят, что бросив спорт, он стал ближе к ним, но как будто потерял себя?
– А вот правда, Полина, как это вы так поняли, – беспокойно ёрзая на месте, говорит Злата. – Дядя до сих пор жалеет, что бросил свой теннис. Только никому не говорит. А вы вот сразу это вычислили!
