Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 82 страниц)

Черт, черт, черт… Моя горячность громко шипит и гаснет, как костёр, на который вылили литры пены из огнетушителя. Весь мир может подвинуться. Но Вэл…

– Уходи. Это провал. Ни фига у нас не получится так уснуть, – я, наконец, отпускаю Артура, и руки и ноги, до этого напряженные до подёргивания теперь разжимаются вяло и мягко. Я как сдувшийся шарик. Праздника не вышло, и у меня нет сил ни на что.

– Можешь ко мне прилечь! – язвительно предлагает Артуру дизайнер. – Мне уже вряд ли будет более херово! После того, что я пережил, сон с незнакомым мужиком – это лайт версия, мне не привыкать к издевательствам!

– Вэл, закройся! Весь мир не крутится вокруг твоих загонов! – ух, как же я сейчас зла. Нет, я все понимаю насчёт тонкой душевной организации, но, кажется, если Вэла не стегать, в прямом и переносном смысле, он перейдёт все границы, вынесет всем мозг а потом заявит, что сами виноваты, раз с ним не справились.

– Тут и так стараешься выкрутиться, чтобы всем хорошо было, так нет же – этого мало! Подавай особенное, мать твою, отношение! Только мой тебе совет – заткни уши и спи, наконец! И не пытайся найти какую-то новую хрень, которая тебя ущемляет, ясно?! Ещё раз пикнешь – я тебя на пустырь переселю, там тебя точно никто не отвлечёт, и голодным собакам ты очень понравишься!

В ответ дизайнер испускает обиженно-долгий вопль, после чего демонстративно заматывается в своё покрывало и долго ворочается на диване, показывая, как невыносима его жизнь.

– Тебе помочь?! – спрашиваю тоном, далеким от дружеского участия. – Может не на пустыре, а на полке в плацкарте тебе будет удобнее? Так я закажу билеты на завтра, в следующую ночь ощутишь все прелести железнодорожного комфорта! Что, неохота?!

Артур, обуваясь у выхода, спокойно ждёт, пока я закончу, после чего говорит:

– Ну все, Полин, он уже даже не шевелится. Ты его укатала просто. Эй, Вэл… – зовёт он дизайнера, чтобы убедиться, что все хорошо. – Ты как, нормально?

Кокон, скрутившийся на бескаркасном диване издаёт мученический стон и тревожно трясётся.

– О, видишь, живой и почти спит, – закончив завязывать шнурки на кроссовках, Артур громко выдыхает. Несмотря на то, что самообладание не потерял он один, чувствуется, что ему тоже надо расслабиться. – Всё, теперь точно успокоились. И давай… ложись спать. Засыпай без меня, я проветрюсь пока. Где у тебя сигареты? Я возьму одну?

– Я с тобой! – тут же подрываюсь я с кровати и слышу, как Вэл что-то бухтит в своё покрывало, кривляясь и передразнивая меня. Хоть бы не стукнуть его сейчас, я и так на взводе. Ну зачем он мне провоцирует? Я же не его доминантка!

Что за ночь, блин. Что за ночь.

– Какое со мной? Ложись! – точно как я пару секунд назад, прикрикивает Артур, только в отличие от меня он не разозлён, просто иронизирует над происходящим. – Ложись и засыпай, Полина! Я буду снаружи. Пока вы все тут не успокоитесь, я не вернусь. Так что давайте – бегом по кроватям. А я приду – проверю.

Недовольно насупившись, я показываю Артуру на сумку, в которой лежат сигареты и зажигалка, и возвращаясь в постель, перекатываюсь на своё место к окну. Только спустя пару мгновений понимаю, что вместе с Вэлом мы как-то неожиданно оказалась у него в роли подопечных. И что теперь, как с мелкими племянницами, он обращается с нами обоими. Видно, прав Дэн, намекая, что в нашей среде все взрослые люди немного капризные дети.

Ну и ладно. Зато не пафосные надутые зануды.

Сама не замечаю, как улыбаюсь. Всё-таки со стороны это действительно выглядит как богадельня, и Артура можно поздравить – если он прошёл боевое крещение Валенькой, значит в мою жизнь он отлично впишется. Один из пунктов переживаний – как он воспримет мою среду – можно смело закрывать.

В сон, несмотря и на успокаивающий обратный отсчёт и аффирмации, стыренные по памяти у Вэла, я погружаюсь тяжело, с каким-то скрытым, давящим беспокойством. Может, сказывается стресс от встречи с Тамарой Гордеевной, может, волнения, связанные с Вэлом, а может, все пережитые потрясения вместе. Сначала я долго ворочаюсь, а потом резко отключаюсь, даже не успевая ощутить грань перехода в нереальное, которую обычно хорошо чувствую. Именно она даёт мне возможность отпустить тормоза, не бояться и не удивляться даже самой дикой дичи, четко понимая – я сплю, и со мной здесь может твориться все, что угодно.

Сейчас же этого нет. Я просыпаюсь в другом месте с сильным ощущением реальности происходящего. Все вокруг абсолютно настоящее – и холодный пол под ногами, и еле освещённая темная комната, из которой хочется поскорее выйти. Дверь в стене напротив приоткрыта, в щелку льётся слабый свет. Как есть, босиком, в пижамных шортах и тонкой майке, я подхожу к ней, толкаю от себя – и неожиданно оказываюсь на сцене. На сцене актового зала моей старой школы, где я была не так давно, в ночь перед выпускным балом. Яркие софиты бьют прямо в лицо, как тогда, я не вижу зал, но понимаю, что сотни глаз сейчас направлены на меня. Мне становится неудобно, что я совсем не одета, ведь это неправильно – приходить на такое серьёзное мероприятие в пижаме. Странно, я не помню, когда последний раз я задумывалась о таком, а тут вдруг чувствую растущую скованность и тихо говорю:

– Главное – не это.

Главное – это то, что я скажу. Может, это как-то отвлечёт внимание от того, как неуместно я здесь выгляжу, как не вписываюсь в происходящее – может, никто и не обратит внимания, может это все поменяет. Что именно поменяет, я не знаю, но понимаю – шанс есть. Подходя к микрофону, я снова чувствую на себе взгляды – осуждающие, колючие. Этот зал совсем меня не любит, кажется, даже стараться бесполезно.

– Девушка, у нас для вас ничего нет, – каким-то общим шелестящим выдохом несётся от рядов.

– Совсем с ума посходили! Хватит горлопанить и песни орать! Сейчас полицию вызовем!

И очень знакомым, напевным и низким голосом, совсем рядом:

– Ты у меня на карачках ползать будешь… Тебя змеи и черви заживо будут жрать. Ни один доктор тебе не поможет.

И ещё, тихо-тихо, но фоне этого:

– От злого врага, от острого клыка, от печали и нужды, от всякой ворожбы…

Мне не нравится, совсем не нравится то, что происходит – я больше не могу убеждать себя, что все игра, все не по-настоящему. Нет, где-то внутри меня скрывается четкая уверенность, что розыгрыши и провокации закончились, все очень неприятно и… плохо. Мне хочется спрятаться, уйти – кто только просил меня сюда приходить, связываться с этими людьми.

Все плохо. А будет ещё хуже.

Оглядываюсь в поисках места для отступления и вижу за собой полупустыню сцену. На ней никого, кроме двух фигур. Сцена – непривычно большая, прямо-таки огромная для нашего маленького зала – и вот я не просто пячусь, я иду по ней – долго, очень долго. Пространство вокруг как будто раздвигается и я не могу приблизиться ни на метр к двум фигурам, стоящими поодаль.

Я начинаю бежать им навстречу, мне хочется увидеть, узнать, разобраться, кто это, что происходит, но они как будто ускользают от меня. И вдруг, как это обычно бывает во снах, возникают совсем рядом. Я останавливаюсь как вкопанная, чтобы не налететь на них.

Передо мной стоит всего один стул, на котором сидит всего одна девушка – но какая. В коралловом пышном платье, с локонами, завитыми на калифорнийский манер, с розовыми прядями в волосах. Через грудь – яркая лента с блестящей надписью, у ног – гора блестящих пакетов и коробок в яркой обложке. Виола? С ней все в порядке? Она жива? И все произошедшее с ней, этот глупый прыжок ради тысячи лайков – этого же не было. Мне все это приснилось!

Как же хорошо! А я думала, что будет только плохо, хуже и хуже.

Я упираюсь руками в колени, стараясь отдышаться, и несмотря на усталость – улыбаюсь.

– Как хорошо, – говорю, – что ты здесь. Приходи к нам в воскресенье. Я сделаю тебе отличный фотосет. Все увидят, какая ты на самом деле.

Вопреки моим ожиданиям, она не радуется, не удивляется – от неё вообще никакой реакции. Присматриваюсь повнимательнее – она абсолютно неподвижна: неестественная поза, замерший, устремлённый в одну точку взгляд.

– Виола! – пытаюсь достучаться к ней, как тогда, в туалете-курилке. Только теперь я все про неё знаю – имя, ее жизнь, ее страхи и надежды. Я должна, я смогу достучаться. – Виола, послушай меня! Виола!

Теперь я сама не слышу свой голос, он тонет, растворяясь в плотном воздухе вокруг нас, который съедает всё – мои жалкие попытки с ней поговорить, убедить в чём-то, вызвать хоть какую-то реакцию. Виола неподвижна – смотрит сквозь меня, и лёгкая улыбка на ее губах выглядит как рана, вырезанная ножом.

– У тени нет имени, – слышу я другой голос, и вижу ее – вторую фигуру, стоящую за спиной Виолы, которую сразу тяжело заметить. Одетая в мужской костюм, со стрижкой под мальчика, с крашеными в фиолетовый волосами, она могла быть очень яркой и заметной, если бы не вжималась в темноту, которая, кажется, сгустилась вокруг неё. Так странно – сама тень говорит о тени.

– Она просто все время рядом, – ладонь девочки медленно поднимается с плеча подруги, движется по ее шее и обхватывает горло сладострастным, полным собственнического наслаждения движением, утверждая: «Она моя. Я никому ее не одам». И в этом жесте нет ни капли осуждения или вражды. Одна только радость полного обладания и власти над человеком. Красивая игрушка, полностью подчинённая воле хозяйки, которую она так неправильно, вопреки разнице между ними, любит.

Мне становится страшно – сейчас она убьёт ее, перекроет ей воздух, заберёт возможность дышать. Но жертва не сопротивляется, ее взгляд меняется – в нем скользит хмельная, бездумная затуманенность, удовольствие и едва ли не радость – она, наконец, знает кто такая, хозяйка сказала ей это и указала, какой быть. Они крепко связаны друг с другом и абсолютно счастливы.

– Она не ты! – все еще беззвучно спорю я с ними обеими, и несмотря на то, что слова так и не слетают с языка, я понимаю – девочки слышат их. Но не воспринимают. Они не согласны. У них свой мир и они очень злы на меня за то, что вмешиваюсь и разбиваю их иллюзию.

– Нельзя убрать тень. Она всегда вместе с хозяином. Не надо этого делать. Можно сильно пожалеть.

Вторая фигура, в костюме, выходит из-за спины Виолы и с этими словами приближается ко мне – чуть шаркающей, неуверенной походкой, хмуря по-детски ровные и широкие брови.

– И у тебя есть тень, – тихо говорит она, глядя мне в глаза. – У всех есть. Если ты думаешь, что нет – значит ты врешь. Ты кому-то много врешь, да?

Я не понимаю, что она от меня хочет, мне всего лишь нужно вывести Виолу из этого странного сна, пока не поздно. Пока он не стал для неё вечностью.

– Я узнаю и про тебя, – вдруг говорит девочка-тень, закрывая от меня Виолу. – Я узнаю, что ты прячешь в тени.

Отступаю на шаг, потом еще на один, чувствуя настоящую панику. А она, наступая и глядя мне в глаза, продолжает.

– Я узнаю. Все про тебя узнаю. И всем об этом расскажу.

Ещё шаг назад – и я падаю.

Падение такое резкое, стремительное, что от него внутри что-то обрывается, дыхание пропадает и сердце сжимается в испуганный комок. Ты просто летишь, понимая, что происходит, готовясь разбиться на тысячу частей. Или превратиться в кровавую лужу – и только надеешься, что сознание выключится за миг до приземления – от ужаса, от страха боли, от потрясения этим моментом – такой долгой и леденящей секундой между жизнью и смертью.

Но смерть не приходит – чьи-то руки подхватывают меня, мягко, аккуратно, без боли, как будто это не я, сорвавшись, летела вниз с огромной скоростью. Все позади, все уже закончилось – и страх и безнадежные попытки сделать то, что никак не выходит, и чувство стыда и неуместности. Все хорошо. Все так спокойно.

Я знаю эти руки, даже не оборачиваясь, не пытаясь убедиться в том, в чем не надо убеждаться – все и так понятно.

– Артур, – произношу его имя и радуюсь тому, что опять слышу себя, мой голос снова звучит. – Ты будешь защищать меня ночью от чудовищ?

Я знаю, о ком говорю, знаю своих чудовищ в лицо – но мне пока очень страшно себе в этом признаваться. Знаю, что проиграла все свои сражения, в которые вляпалась так легко и бездумно. Знаю, что не стоило вмешиваться в то, чего не понимаю, нужно было уезжать сразу, как только стало ясно – у меня здесь ничего не выходит.

Но если бы я сделала так, то у меня не было бы Артура. А, значит, все не зря?

Он здесь, со мной, такой живой, настоящий – тёплое дыхание, губы, от которых невозможно оторваться, руки, в которые, кажется, я влюблена отдельно, как во что-то дарящее самое яркое, самое острое удовольствие. С ним не надо сдерживаться, не надо думать, не надо бояться.

– Ты здесь? – говорю я, все ещё не видя его, но чувствуя, очень остро чувствуя. Эти эмоции такие сильные и горячие, кажется, весь мир состоит из них, воздух пропитался и дышит жаром, проходя сквозь меня. Хочется растворяться в беспечном безумии, таком фантасмагорическом, как все в этом мире, но, в то же время, потрясающе реальном. Сердце, колотившееся всю ночь, делает резкий удар и пронзительно обрывается, вспыхивая ритмичной пульсацией, я чувствую это биение изнутри, и каждый толчок такой упоительно сладкий – надо же, какое это счастье, когда так бьются и пульсируют чувства.

Чтобы удержать, запомнить это мгновение, переворачиваюсь, сжав колени, судорожно сгребаю простынь пальцами – если я не буду держаться, то соскользну, улечу и провалюсь в такие дали, из которых просто так не выбраться, а я… Я хочу в реальность.

Я почти проснулась – мне надо воздух, надо кислород, в том странном мире его стало слишком мало. Или я дышала так жадно, что выпила весь?

Сон все ещё не хочет меня отпускать, я балансирую на грани, стараясь зацепиться за реальное, только сейчас понимая, что все это мне приснилось. Но сами ощущения – они настоящие, они более чем настоящие. Мое тело покрыто испариной, ночная майка съехала с плеч и перекрутилась, пряди волос прилипли к вискам, а сердце колотится как бешеное – уже на своем, прежнем месте. Но там где оно было раньше, всё ещё живы эти ощущения, и я хочу снова – теперь здесь и с ним.

Артур тоже проснулся – приподнявшись на локте, он смотрит на меня, как мне кажется, не минуту и не две, гораздо дольше. В рассеянно-мягком утреннем свете, с удивлением замечаю, что его глаза потемнели, в самом прямом смысле – и только потом понимаю, что это расширившиеся зрачки почти перекрывают всю радужку. От этого его взгляд становится дико притягательным и как будто гипнотизирующим.

– Это всё ты, – говорю ему, понимая, что проснулась окончательно. – Ты мне снился. Я украла тебя у тебя, пока ты спал. Ты не чувствовал этого, нет?

Вместо ответа, он наклоняется надо мной и резко переворачивая на спину, вжимает в подушки, без слов стягивая майку и пижамные шорты, – ну наконец-то, все правильно, к черту одежду!

Я не так напряжена, как тогда, когда засыпала, а он весь как натянутая струна – и я чувствую это каждой клеткой кожи.

– Мы одни? – только и успеваю спросить я. – Мы точно одни? – и, получив ответ согласным кивком, не даю ему даже произнести «да», потому что целовать его хочется больше, чем дышать. Пусть больше не сдерживается, в этом нет смысла – мы же одни. Пусть всё будет сильно и яростно, горячо и до последнего вздоха. Пусть он смотрит мне прямо в глаза, как в наше первое утро, а я, повторяя его имя, буду ловить каждый вдох и выдох, делить с ним дыхание и пульс на двоих.

– Ещё… – его шёпот обжигает мои губы. – Ещё скажи, громче.

Я снова и снова называю его по имени, несу какой-то влюблённый бред, одновременно с этим даже не понимая, нет – мой мозг давно отключён, – а чувствуя уверенность, идущую изнури, что ничего из этого не может быть неправильным. Ничего из того, что есть между нами. Кто бы что ни сказал, с чем бы ни пришлось столкнуться. Потому что правильно то, что по-настоящему, что пробивает любые привычки и убеждения, трогает самые потаенные и чувствительные струнки, пусть для этого приходится сломать шаблоны, забыть все «за» и «против». Ради такого – стоит.

Его взгляд все ещё остаётся затуманенным, живот, тесно прижатый к моему, едва ощутимо подрагивает, а тяжесть дыхания вжимает меня в постель.

– Ты такая охеренная… – говорит он, от чего на моих щеках ещё сильнее проступает пунцовый румянец. – Мне просто крышу сносит от тебя.

Ох, как же здорово. Я – охеренная, а ему от меня сносит крышу.

– Знаешь… – Артур все ещё не спешит отдаляться, на его припухших и раскрасневшихся от моих поцелуев губах, блуждает улыбка. – Я хочу, чтобы всегда было так. Как здесь.

– Да ладно тебе… Будет ещё лучше, – смущаясь как девчонка, говорю я и только потом понимаю, что он о чём-то другом.

– Я знаю, Полин. Но я не про нас – тут никаких сомнений вообще. Я про то, где мы будем жить.

– Ты… о чем?

– Я хочу нам дом. Такой, чтобы был похож вот на это место. Любая квартира, даже самая крутая – это общак. А я хочу, чтобы все было только для тебя и для меня. Чтобы ни на кого не обращать внимания, ни под кого не подстраиваться.

– Фигассе… Дом? – выдыхаю я даже не от растерянности, а от понимания того, как быстро и сильно он меняется прямо на глазах, как сбрасывает с себя панцирь «я должен» и начинает слушать своё «я хочу». – Это тебя так соседи и бабули, шпионящие под дверью допекли? Но у меня в столице таких нет, половину народу я даже не знаю, и вообще – у нас в новостройках редко кто с кем даже здоровается.

– Нет, не только это. Свой дом, своя территория, свои правила. Полностью свои, понимаешь?

– Понимаю, – кажется, кое-кому свобода совершенно ударила в голову, и это… это прекрасно! – Как маленький автономный округ?

– Вроде того, – кивает он с улыбкой. – Знаешь, никогда бы не подумал, что захочу это. Наоборот, всегда над дедом прикалывался с этим его: «Мой дом-моя крепость, моя земля». А теперь дошло. Есть в этом что-то такое… настоящее. Когда хочешь прожить с кем-то настоящую жизнь. Так, чтоб ни на кого не оглядываться.

– Видишь, я же говорила, что ты откроешь в себе такое, о чем даже не догадывался. А теперь до тебя дошло и ты хочешь быть феодалом? – на секунду представляю наше имение, затерянное где-то в хуторах, и неприлично громким образом хохочу. – Предупреждаю сразу, за город я жить не поеду! Помещица из меня никакая!

– Да нет. В городе! – горячо разубеждает меня Артур, все больше увлекаясь своей идеей. – Ну есть же у вас там какие-то коттеджные районы?

– Ты знаешь, есть. Только такие дома стоят столько, что мне пахать и пахать безвылазно придётся пару-тройку лет, хватая все подряд заказы, даже самые пошляцкие и ниочемные.

– Да ну… Почему тебе? А я зачем? – Артур на самом деле возмущён моими словами.

– И тебе придётся, в таком же режиме, – продолжаю задирать его я. – В том, что ты и без того пахать будешь, я не сомневаюсь. Так делай это хотя бы ради удовольствия, а для того, чтобы срубить бабла побыстрее.

– Одно другому не мешает. Нет, Полин, я серьезно! – воодушевившись, Артур, разжимает руки, отпускает меня и быстро перекатываясь на свой край, встаёт с кровати. – Да хоть бы купить какой-то старый неликвид, и постепенно его переделать и достроить. Этот твой Вэл… если его прижать, он и проект сделает, мы под него смету рассчитаем, а это уже какая-никакая конкретика.

– Не надо прижимать Вэла, если не хочешь его смерти! Он нам всем пригодится ещё, Артур, не надо! – продолжая смеяться, я перекатываюсь по кровати вслед за ним, и ложусь поперёк ее. Провожу руками по шее, груди, спускаюсь вниз к бёдрам, на которых все ещё горят прикосновения его губ, все тело слишком пропитано наслаждением. Солнечные зайчики, рассыпаясь сквозь многочисленные рамы на окнах, падают на меня, согревая и щекоча теплотой – и понимаю, что если и есть в жизни короткий миг абсолютно счастливой безмятежности, то вот он, сейчас. Сгибаю ноги в коленях, прижимая их к себе, ладонями обхватываю лодыжки и, свесив голову с края матраса, смотрю на Артура снизу вверх. Я не знаю, зачем я так хулиганю, во мне просто слишком много радости.

– Не делай так, – тут же отзывается он. – Я же никуда не уйду.

– Нет, уходи. У тебя на двенадцать игра с твоим будущим партнером по строительству, – мой голос абсолютно беспечен, но Артур видит, что я его дразню. – Можешь начинать его готовить к вашей работе уже сейчас, и тогда он точно сбежит в столицу пешком.

– Да никуда он не сбежит, – со спокойной уверенностью говорит Артур. – Догоним. Ну или на спор возьму. Вот сыграем сегодня на этот вопрос – я поначалу даже поддамся.

Обожаю его таким. В нем сейчас так много жизни, что кажется, ещё немного, и она начнёт брызгать из него, как сок из очень спелого фрукта.

– Ты коварный человек, Артур Гордеев! И, кажется, ты конкретно упёрся с этой своей идеей с домом, так что никому не отвертеться! Знала бы я, с кем связываюсь, когда решила откосить от встречи со спонсором Артур Борисычем Педофилом! А потом все равно попала, вляпалась как малолетка!

Артур, снова собравшийся в душ и накинувший на себя полотенце, застывает на месте.

– Что? Какой ещё педофил? Ещё одна странная история, которую я не знаю?

– Да не очень странная. Давай, иди наверх, а потом спускайся ко мне, расскажу за завтраком.

Пока он наверху, готовлю тосты, набросив на себя футболку, и ловлю себя на том, что хочу, чтобы у него все получилось. Дом? Ну пусть будет дом. Всё-таки – отличная цель, к тому же, наша первая общая. Конечно, не считая той, как бы выехать отсюда с наименьшими жертвами.

– Полина? – отсмеявшись над историей с первым впечатлением, которое он произвёл на меня заочно, Артур смотрит на меня, доедая свой тост с джемом и запивая его чаем. – А ты, вообще, помнишь, что ты мне ещё желания после нашего спора должна?

– Ч…что? – я продолжаю перебирать пальцами сохнущие после душа волосы, и чуть не подпрыгиваю на месте. Я сама уже забыла об этом, а он вот…

– Ничего, – говорит он, поднимаясь с высокого барного стула, мимоходом взглянув на телефон и запихивая его в задний карман джинсов. – Долги надо отдавать. В общем, если Вэл заупрямится на мое предложение – твоя задача укатать его.

– Ой нет, ну Арту-ур! Он мне и так мозг вынес, ну ты что! И вообще, когда это ещё будет!

– Ну, не завтра конечно. Но лучше договориться заранее, – резонно возражает он, и сейчас я вижу перед собой не молодого парня, которому изо всех сил хотела вернуть безумства юности, а хозяина дела – расчетливого и любящего чтобы у него было все учтено. Вэлу бы понравился такой заказчик, он неравнодушен к щепетильным людям.

– А ещё – заберёшь сегодня Вэла где-то к часу, ладно? Он когда уходил, я пообещал ему, что заброшу его назад, чтобы он одиноким одиночкой не бродил по городу. Но у меня тут срочное… – он недовольно хмурится. – Я и так загулял по работе, вот и начинают лезть косяки.

– Слушай… – наконец, решаюсь задать этот вопрос. – А ты уже думал, что делать со своим бизнесом? Продавать или нанимать управляющего – что?

– Да ну, какой управляющий, Полин… – у самой входной двери недоумевает он. – Это же не кофейня, как у Дэна – вот он там как раз такой управляющий. И не эта… модная такая фишка у вас… какая-то идея… как ее?

– Стартап? – предсказываю я.

– Да, он самый. Тут все ваши бизнес-техники, личностный рост и другая лабудень не работают. Тут надо конкретно самому участвовать, своими руками. Это такое дело, по которому отчеты и диаграммы в конце недели не отправишь и ты молодец. Нет, продавать надо. В хорошие надежные руки. Вот сейчас и начинаю прикидывать, кому можно предложить, но так, чтобы это через час весь город не узнал и мать на ушах не стояла.

– Черт… я даже не думала, что все так. Это же твоё любимое, ты сам все с нуля создал.

– Ну, допустим, не сам, – завязав шнурки на кроссовках Артур поднимается и похлопывает себя по карманам, проверяя, ничего ли не забыл. – Мне тогда хорошо муж Нины помог с его братом, они в городе жили, до того как в область переехать. Хоть как они с меня потом за это ни спрашивали – я им типа по гроб жизни должен, за то, что всему научили, – но мужики они толковые, как у нас говорят, с баранкой в руках родились. Вот таким бы я продал станцию. Там же не только само дело, Полин. Там люди, которым нужен нормальный шеф. Чтобы они работу не потеряли и новый хозяин за полгода не угробил мне все. У нас там реально все как для своих, пусть бы так и осталось. Эй! Я ж не жалею, ты что!

Он видит, как меняется мое лицо, когда я понимаю, чем ему приходится жертвовать ради переезда.

– Тебе все равно так много приходится бросать. Тут вся твоя жизнь.

– Вся моя жизнь, Полина, – это были когда-то тренировки и игры. Вот их я бросал тупо из-под палки. Так теперь хоть знаю, зачем это было.

– Зачем?

– Чтоб сейчас было понятно, что всё совсем по-другому. Я спокойно тут всё оставляю. Ну, не парься, ты чего? – он обнимает меня у входа, и у меня щемит сердце от какой-то всепоглощающей нежности. – Мы уже решили – ты боишься только чудищ под кроватью. Все остальное будет хорошо, я точно говорю.

– Что ты скажешь своим? Ты же сегодня домой к родителям заехать собирался, правда?

– Да, собирался. И заеду. Скажу, что надо будет уехать из города по делам. Чтобы их не напрягали мои сборы – тут все равно всего не скроешь, хоть старайся, хоть нет. Я и раньше уезжал дней на десять. В этот раз пусть тоже так думают. Надо только не спалиться на какой-то мелочи, чтоб все прошло без истерик. Их мне уже потом придётся выслушать, когда они поймут, что я не собираюсь возвращаться.

– Это всё так сложно, Артур. Нам, наверное, не стоит встречаться где-то на людях при посторонних. И уж тем более при твоих. Я не знаю… Я не смогу притворяться.

– Это мы по ситуации решим. Говорю тебе – не парься.

Он приподнимает мой подбородок и касается губами моих губ – сначала легко, потом замедляясь, растягивая поцелуй, а потом… Я несильно отталкиваю его от себя:

– Все, беги, тебе пора! Мне тоже надо кое-чем заняться. У меня завтра этот фотофлешмоб с Вэлом, а я ещё даже не согласовала ни одной детали ни с кем.

– Пока! – говорит Артур, снимая с настенного крючка ключи от машины с брелоком сигнализации.

– Пока, – не отпуская его руки, говорю я.

– Я пошёл.

– Иди, – и по-прежнему не отпускаю.

Мы как будто возвращаемся в первые дни нашего знакомства, когда делали то же самое и говорили похожие слова, ещё не зная, к чему это приведёт. А сейчас знаем и понимаем, и нет здесь никакой спешки и никаких слишком дерзких планов. Все у нас получится – и пофиг на мрачные сны с какими-то мрачными предчувствиями. Мы и так уже есть друг у друга, а значит – кругом выиграли.

Мы справимся. По-другому не может быть.

Артур уходит только спустя четверть часа – ну кто сказал, что утренние прощания – быстрое дело? Надо это учесть, когда будем жить вместе. Оставлять перед выходом про запас минут пятнадцать, а то так и будем кругом опаздывать.

С этой мыслью подхожу к кухонной секции, набираю в стакан чистой воды, и завязав волосы в хвост, направляюсь к столу, заменяющему кухонный, на котором оставила макбук на зарядке. Сажусь, отпиваю ещё пару глотков и быстро черкаю на отрывном листочке планы на день – забрать Вэла и вместе с ним зайти к Дэну, обговорить детали завтрашней съёмки, выбрать место, проверить свет, найти, где закрепить фон-задник – не хочу, чтобы детали интерьера отвлекали от людей. В общем, утрясти и устаканить все приятные хлопоты, которые уже много лет создают мне особое настроение для съемки. Ставлю таймер на двенадцать тридцать, чтобы успеть вызывать такси – и, открыв макбук, приступаю к тому главному, что должна была сделать ещё пару дней назад.

Съемка не будет полноценной, если я не узнаю и не поставлю для себя последнюю точку в этой истории. Без дневника Крис, который после пикника с Вэлом я сохранила в закладках, но так и не открывала с тех пор. Сигнал интернета у меня по-прежнему ужасный, но я стащила у Вэла, ухитрившегося вести здесь стримы, маленький усилитель приёма, напоминающий флешку, который подключаю к телефону через специальный разъём. Включаю на нем функцию модема, подключаю макбук – отлично! Страничка хоть и медленно, но всё-таки грузится.

Пока жду загрузки старого, пожирающего кучу траффика, интерфейса, пробегаю глазами другие сохранённые странички в соцсетях – все пестрят объявлениями о завтрашнем мастер-классе Вэла и о грядущей фотосессии. Хештег #янеубиваюсловом набрал уже больше сотни постов, и даже в сохранённых мной Виола-чатах стало гораздо меньше жутких коллажей на ангельскую тему, где ее душа летит среди звёзд. Теперь обсуждают в основном завтрашнее мероприятие, которое стало бомбой, разорвавшей этот городок.

Как-то само по себе так вышло, что флешмоб стали связывать с именем Виолы, хотя прямых ассоциаций в объявлении Дениса и в помине не было. Народ удивительным образом вдруг вспомнил о том случае с позорными фотками, развирусившимися по сети, и о том скандале с полосканием ее по всем пабликам, с обязательным упоминанием пресловутой «девичьей чести».

– Хм, – негромко говорю, пролистывая ленту обсуждений. Вот и про другие случаи травли в паблике Кристины вспомнили. Удивительно, для этого больше никому не понадобилось себя убивать. Народ прямо-таки прогрессирует.

Так, нужно посмотреть, что творится в самой группе, которую упоминают все чаще и чаще, и далеко не с самым положительным посылом.

Паблик все ещё закрыт и, исходя из того, что творится в нем, вряд ли откроется в ближайшее время. В комментариях и постах стоит вселенский плач и раскаяние, удивительно, как только админ дала разрешения на все эти публикации. Видимо, в самом начале Крис собиралась просто посмеяться над предателями – смотрите, мол, повелись, отступили от общего дела ради модной тусы. Но «предателей» оказалось так много, что процесс вышел из-под контроля – в комментах под опубликованными постами проскальзывают жалобы на заблокированные записи, и высказаться хотят уже здесь.

Теперь они бьют себя в грудь и просят прощения у тех, кого раньше заставляли просить прощения. Все снова вспоминают Виолу, как одну из разоблачённых в этом паблике, называя того, кто слил инфу и испортил ей жизнь, чуть ли не убийцей и искать теперь все хотят именно эту персону. И все было бы хорошо, и я могла бы даже порадоваться такой осознанности и пониманию сути их походов за справедливостью, которые были самой обычной травлей, если бы не одно но.

Это не прозрение. Не осознание. Просто флюгер повернутся в другую сторону, модным стало сочувствие и эмпатия, и вся эта толпа, подчиняющаяся, как стая крыс, игре на дудочке, дружно ломанулась в другую крайность, защищать другие идеалы, которые на само деле им так же глубоко пофигу.