Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 82 страниц)

На этом месте не выдерживаю – закрываю лицо руками, склоняюсь к коленям и начинаю раскачиваться, чтобы унять подступающую истерику.

«Как там зовут их младшенького? Артёмка? Андрейка? Или может: Антошка – ой, а ничего, что я так череп козла назвала?»

Артурка его зовут, Полина! Артурка – именно так они его все называли! От матери до сестёр, таскавших его на руках, покупавших ему игрушки и самые лучшие костюмчики – ведь он такой красивый мальчик, самый лучший на земле – души в нем не чаяли, гордились им, что бы он ни натворил. И, конечно же, не стоит быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что как подругу сына меня не примет ни Тамара Гордеевна, любовно называющая дочей, но только пока я связана с Наташкой, ни сама Наташка, ни остальные сёстры, ни даже вечно смирный дядя Боря.

Ведь я – не самая лучшая в мире девушка. У меня разболтанная, неупорядоченная жизнь, постоянные разъезды, ни кола, ни двора, ни детей – а все семейство непременно хочет внуков и правнуков, – дурные привычки, скандальный характер, ещё и разница в возрасте не пять-шесть лет, как думала я, а целых… Господи боже мой, сколько там, на самом-то деле?

Так, он родился, когда мы с Наташкой были в шестом классе… Когда нам обеим было по двенадцать! А значит… Ему только двадцать три. Не под тридцать, как я думала, а слегка за двадцать!

Тихоненко вою, ещё крепче зажимая себе рот руками, и стараюсь перестать раскачиваться – не хватало ещё сойти за сумасшедшую, и чтобы меня забрала из парка бригада санитаров. Хотя… у них есть успокаивающие уколы. Это так заманчиво – укололи бы, и я свалилась бы в полное забытие. И всё. На всё наплевать. Меня нет, и этого безумного открытия тоже нет, ничего нет, мира нет. Временно – я вне игры. Я в домике. Пусть для сумасшедших, но все же…

Нет, это не выход, не выход, Полина. Я должна успокоиться. Я должна провести Эмель до дома. Должна, должна, должна. Я же взрослый человек, а не малолетняя истеричка.

Разгибаюсь и убираю ладони от зареванных глаз, снова пытаясь вдохнуть полной грудью – и снова не получается. Кажется, теперь я всегда буду вот так – полудышать, получувствовать, уж слишком сильно по мне ударило открытие, которого я совсем не искала.

В пустой голове крутится только одна мысль – но почему у них разные фамилии? Что это ещё за дурацкая шутка или насмешка?

Не до конца осознавая, что делаю, снова достаю телефон из кармана и набираю его номер по быстрому вызову. Отлично, вот он уже и в избранных контактах у меня, когда только я успела туда его вписать?

Вообще, хоть что-то из происходящего в последние дни я понимала, когда была с ним? Нет, на меня нахлынуло какое-то помешательство – и вот, пожалуйста, расплата и последствия.

Монотонные гудки отдают мне в ухо, какое-то время он не берет трубку и я уже думаю, что черт с ним, с этим выяснением, все равно ведь оно не отменяет главного… как слышу его голос – будто совсем рядом.

– Да, Полина?

Твою мать… Не называй меня по имени, не надо, вообще не говори со мной… Стоп, но это же я позвонила… Как самая настоящая малолетняя истеричка, которой убеждала себя не быть минуту назад. И реветь в трубку я начинаю как та самая малолетняя истеричка. Как будто не старше, а младше его на двенадцать лет.

– Ты! Ты!! – взахлёб ору в трубку, не обращая внимания на диковатые взгляды проходящих мимо горожан. – Какого хрена ты – Гордеев?!

– Что? Ты о чем? – Артур не сразу понимает, но в голосе тут же проступает волнение. Видимо, из-за того, что я плачу. О, это не самое главное из того, из-за чего стоит бить тревогу.

– Какого хрена ты Гордеев, а они – Никишины!? – ещё громче кричу я, утирая свободной рукой льющиеся градом слёзы.

Молчание. Долгое молчание в трубке, прерываемое только его дыханием – и если бы не оно, я бы подумала, что это проблемы со связью и нас разъединило.

Хотя… То, что я узнала сегодня, нас и так нехило разъединило.

– Кто тебе сказал? – наконец, спрашивает он.

– Да неважно! – при всей сиюминутной ненависти к себе, к нему, к Денису, ко всему миру, всё-таки не хочу сдавать своего информатора. Он мне ещё понадобится, если я как-нибудь переживу этот день в трезвом уме и здравой памяти. – Почему у вас разные фамилии? Ответь мне, иначе я подумаю, что чокнулась! И что сама придумала это себе, лишь бы замылить глаза и уши!

– Это по матери, – говорит он как-то глухо, механически. В то время, как меня трясёт так, что трубка едва не выскакивает из рук, Артур как будто окаменел.

– В смысле – по матери?

– Это девичья фамилия матери, я на ней записан, – отвечает он четко и ясно, как на допросе.

– А… А какого черта? Что это за странные извращения? – кажется, только желание уложить в голове творящийся идиотизм, даёт мне силы говорить более-менее связно.

– Не знаю, меня не спрашивали. Как дед приказал, так и сделали.

О боже – вот оно что. Вот оно что! Чувствую, что качельки снова качнулись от желания плакать до желания истерично хохотать. Да чтоб вам пусто было, как говорят в наших краях, с этими вашими семейными драмами!

– Дед… Это Гордей Архипыч, что ли? – чувство сюрреализма происходящего только усиливается, от того, что я обсуждаю с Артуром его родичей, которых по прежнему никак не могу с ним ассоциировать. Родичей, которых, знаю почти так же хорошо, как он. Но только – на десять лет дольше.

От понимания этого снова не сдерживаюсь и начинаю смеяться. Наверное от того, что реветь так громко и от души на улице нельзя, а вот веселиться… Хотя, вещи, которые я осознаю, совсем не веселые, как и мой смех. Например то, что властный и категоричный Гордей Архипович, видимо, желая продолжения рода и фамилии, лишил дядю Борю всех причитающихся ему прав и оставил возможность дать сыну только отчество. И это всё, я уверена, при активной поддержке жены и дочерей.

И от понимания этого мне становится как-то… муторно и неудобно. Да, я привыкла что девчонки особо не церемонятся с дядь Борей – но тут… Внезапно я понимаю, что в семье над ним не просто иронизируют, а совсем-совсем не уважают, и часто осознанно… унижают? Как-то не нравится мне этот свет, в котором вдруг начинает представать горячо любимое семейство, которое, я была уверена, знаю очень хорошо.

Ну зачем, зачем я залезла так глубоко в чужой дом? На черта они сдались мне – эти вопросы, это любопытство? Ну сто раз же говорила себе – нужно уметь останавливаться! И никогда не задавать лишних вопросов. Иначе, узнав ответы на них, можно очень сильно пожалеть.

Вот как я сейчас – продолжаю ковырять эту ранку, эту маленькую язву вопреки сознательному желанию прекратить, а неосознанно… делаю совсем другое.

– А деда что, зовут Гордей Гордеев? – едва ли снова не смеясь от растущего напряжения, переспрашиваю я. – Как Иван Иванов? Или Петр Петров? Что ещё за идиотизм?

– Не знаю… – голос Артура слегка изменился. За время моих размышлений, видимо, он успел прийти в себя. – Это традиции у них такие на хуторах… Там целые посёлки под одной фамилией есть, ещё и имена под фамилии специально подбирают. Только… Полина? Полина! Ты меня слушаешь?

– Да, – как-то заторможенно отвечаю я, чувствуя неимоверную усталость. Я-то его слышу. Но что толку дальше продолжать разговор? Все точки расставлены, небольшая несостыковка, оказывается, объясняется довольно банально, хоть и грустно…

Надо прощаться. Все равно, любые отношения между нами теперь невозможны. Только не с таким багажом, который, оказывается, вскрылся за каждым из нас. И дело даже не в том, что я не хочу ссориться с Никишиными. Я не хочу вбивать кол между Артуром и его семьей – у них и без того все непросто. Я прекрасно помню, с каким раздражением он реагировал на их внимание всего лишь по телефону – и в который раз удивляюсь, какими разными могут быть одни и те же вещи в зависимости от того, под каким углом на них смотришь.

Я-то представляла этих людей, родных Артура, бездушными упырями, которые, как осьминог щупальцами впились в сына и брата, и не дают ему уйти в свою жизнь, не отпускают, хотят эгоистически оставить и присвоить себе. А оказывается… Оказывается – это и не упыри вовсе, а мои любимые Никишины. У которых я всегда отогревалась и отдыхала душой во время любых неприятностей.

Да не могут они быть вот такой странной семейкой. Ведь я их знаю. Хорошо знаю!

С Артуром у них временные недоразумения. И он их обязательно решит, если я не буду вмешиваться. Если не стану дополнительным фактором, из-за которого он взбрыкнёт и совсем рассорится с родными. А потом, спустя время, возненавидит меня – обязательно возненавидит за то, что стала причиной их ссоры.

Но мне-то… Мне все равно. Я переживу, не замечая, что опять реву, убеждаю себя в этом. И не такое ещё в жизни случалось. А вот Артуру… Ему и даром не нужны эти проблемы. Не стоит рисковать семейными отношениями всего лишь из-за связи, пусть даже такой неожиданно классной… И яркой… И как-то слишком глубоко цепляющей. Слишком быстро и слишком сильно.

Неважно. Все проходит – и это пройдёт.

Тем более, я не самая лучшая в мире «невеста», о которой мечтают его родные. Я вообще не хочу быть ни невестой, ни женой, ни матерью – ничего из того, что важно для их клана и рода.

Ничего не хочу.

– Полина! – слышу словно из полузабытья его голос. Кажется, он говорит что-то уже с минуту, а я как будто куда-то провалилась. – Давай только ты сейчас ничего не решай! И не делай глупости – я понимаю, как это с твоей стороны может выглядеть.

– Как? – переспрашиваю автоматически, больше для порядка.

– Хреново, – честно говорит Артур – и это, как всегда, пошатывает решительность моих выводов. Нет, надо быстрее прекращать этот разговор, иначе меня надолго не хватит.

– Давай я приеду? – продолжает он со все большим напором. – Я все расскажу, как оно на самом деле – и мы решим, что дальше. Только мы решим, не ты одна.

– Не… – говорю так тихо, что не уверена, что он слышит меня. Но против того, что я хочу произнести, так активно протестует что-то внутри меня, что слова еле-еле лезут из горла. – Не надо, Артур. Ну что тут решать… И так все ясно. И понятно. Пока.

Жму кнопку отбоя, после чего отключаю телефон от связи. Теперь я временно недоступна для любых разговоров – а что толку говорить, когда все вопросы заданы и ответы уже получены? Только теперь от этого как-то особенно тошно.

Никогда не задавайте лишних вопросов. Пусть даже кажется, что лучше услышать правду, а не сладко обманываться. Ничего подобного. Бывают случаи, когда лучше не знать.

Глава 12. Никогда не принимайте поспешных решений

– Забери меня отсюда! – рыдаю я в трубку, в очередной раз сползая с бескаркасного дивана, после чего оставляю все попытки подняться и остаюсь лежать на полу. – Вэл, я передумала! Я – уезжаю!

– Е-е-е! – счастливо орет в ответ дизайнер, радуясь то ли моему решению, то ли вместе с толпой на танцполе, и его голос перебивает громкий бит грохочущей музыки – Одумалась, бля-я! А ч…чо ревешь тогда? Куда ты оп-пять вл… вляпалась? – он явно на вечеринке, явно пьян и завтра, возможно, и не вспомнит, о чем мы с ним сегодня говорили. Вот и хорошо. Я тоже далеко не стёклышко, поэтому говорить могу все, что угодно, не сдерживаясь. Когда вы оба пьяны – это нормально.

– Я – дура! Я такая дура, Вэл… И как мне плохо, если бы ты знал! – продолжая изливать ему душу, пробегаю затуманенным от слез взглядом по кирпичной кладке высоченного потолка. Как там говорил Артур – люблю когда работа так хорошо и добротно сделана? От одного воспоминания об этом, внутри начинает что-то так болезненно тянуть, как будто мне выкручивают сердце из груди, медленно и мучительно.

Ох, ну что же я опять… К черту Артура! Может же пройти хоть минута, чтобы я перестала приплетать его по каждому удобному и неудобному поводу? Именно поэтому я не разлеглась на кровати – я слишком хорошо помню нашу прошлую ночь и не могу избавиться от навязчивых мыслей. Да и сейчас, скатившись с дивана, я вдруг вспоминаю, что только вчера, мы с ним, на этом же полу… И захожусь в рыданиях ещё громче.

Да чтоб тебя, Полина, сентиментальная ты идиотка! Кое-как утерев глаза, стараюсь подняться, ругаясь на себя и на пол, как будто эти деревянные доски виноваты, что теперь каждый уголок моей квартиры напоминает мне о сексе с ним. Да разве только о сексе?

Если бы дело было только в сексе.

– Я… не смогу здесь находиться… – гнусавым от слез голосом сообщаю дизайнеру, вновь приземляясь на большой пуф, решая не двигаться, чтобы больше не съезжать с него.

Хотя… Нет же, нет! И здесь я не могу спокойно посидеть, потому что тут спал Артур, когда приехал ко мне в первый раз.

Да что же за херня с тобой творится, а, Полина?

Голос дизайнера в трубке повторяет тот же самое:

– Эй, что там за херня с тобой творится, Полинка?

– О-о, – тяну со все возрастающей жалостью к себе. – Это в двух словах не расскажешь. Ты даже представить себе не можешь, как я встряла! Как школьница, как малолетка! Вот я тебе когда-то говорила, что у меня есть мозги?

– Ну, было дело… – перекрикивая голос диджея, начавший вплетаться в наше общение, подтверждает Вэл.

– Что на меня можно положиться? Что я умная и проницательная?

– И такое б-было, – слышу в трубке, как он прихлебывает очередной коктейль, очевидно, отойдя к стойке бара.

– Так вот, забудь! Я дура! – в унисон с ним отпивая портвейн из своего стакана, категорично объявляю я. – Я так облажалась! И я не справлюсь одна… Приезжай и забери меня, а? Ну, пожалуйста! Ну, пожалуйста-пожалуйста! Я не знаю, как я тут дальше сама буду, я с ума сойду, я из дому не могу выйти, ничего не могу…

Тут же на фоне слышу короткие гудки – кто-то пытается прорваться ко мне по второй линии. На секунду убираю смартфон от уха и смотрю на ещё один входящий вызов – Наташка. Ненадолго зависаю в нерешительности – мне все ещё тяжело и в чём-то страшно общаться с ней и со вей ее семьей, но всё-таки принимаю вызов.

– Погоди! – говорю я дизайнеру. – Не отключайся! Найди… м-место потише… я хочу тебе поплакаться!

– Погоди! – говорю я и Наташке, ставя и её на удержание. – Оставайся на линии, я сейчас!

Кое-как поднимаясь на ноги, подхожу к одной из полок, беру оттуда пачку с сигаретами и прикуриваю, чтобы немного успокоиться. Сбивчивым шагом иду в кухонно секцию, приземляюсь на стул, затягиваюсь короткими рваными вдохами – и как на зло вспоминаю, что прямо тут мы с Артуром вчера готовили что-то типа завтрака.

– Бля-я… – только и могу выдавать из себя и снова плачу.

Нет, так не пойдёт. Для борьбы с этим помешательством мне реально надо уезжать. И плевать на все происшествия и загадки, на мое желание помочь и разобраться, на новые знакомства и старую дружбу, на ошибки и радости, на планы и цели.

Пошло оно все…

С каким-то обреченным чувством смотрю на экран мобильного, показывающий удержание двух вызовов сразу. О чем замечталась, Полина? Может, подсознательно думаешь – а вдруг Артур позвонит? А не позвонит. Потому что ты сама заблокировал его номер, чтобы он не мог дозвониться. Но кто заблокирует его в моей голове?

Зло выдыхаю дым и снова перехожу, пошатываясь, в другое место – к подоконнику одного из окон, который выбрала ещё в первый день как мини-курилку. Приземляюсь на тёплый кирпич, слегка стукнувшись головой о стекольные рамы, и озираюсь. Так, могу я хоть здесь спокойно покурить? Кажется, тут у меня с Артуром ничего не было. А жаль, такое хорошее место.

О, опять эти мысли, опять понесло. И, чтобы, поменьше думать, возвращаюсь к телефонным разговорам:

– Але, Н-наташ? Ты ещё висишь?

– Полька! – ее голос звенит от волнения. – Полечка? Как ты там? Что у тебя стряслось? Эмель сказала, пока ты ее домой проводила, на тебе прямо лица не было. Что-то, говорит, на личном? Что такое, хорошая моя? Может, мне приехать?

Так, что же я наговорила Эмельке, пока провожала ее до дома? Вернее, до сквера прилегающего к их дому – подходить ближе мне почему-то было страшно. Сегодняшнее озарение так шибануло мне по мозгам, что в памяти произошли какие-то провалы – и это случилось до того, как я прикупила себе бутылку приличного на вид, но оказавшегося совсем неприличным на вкус португальского портвейна.

То, что мне досталась паленка, не остановило меня от желания непривычно и неженственно напиться сегодня вечером. Уж слишком гадко было на душе, а слишком я нуждалась в компании и поддержке – и парадоксально не могла принять помощь от тех, кто мог дать мне ее здесь.

– Не, Наташ, не надо. Я сегодня как-то… сама. Я справлюсь, все хорошо уже, честно. А завтра буду как всегда, огурчиком, – глотая слезы, пытаюсь убедить ее я. Но она слишком хорош меня знает, чтобы поверить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Э-э, мать, да ты совсем расклеилась! Ты что, маленькая моя? Ну ты что? Да ни один мужик этого не стоит!

Нервно вздрагиваю, едва не роняя сигарету на пол. При чем тут мужик? Стараюсь сдержать подступающий приступ истеричного смеха – знала бы она, о каком мужике идёт речь, боюсь, ее голос не был бы таким добрым и сочувствующим.

Снова слышу короткие гудки по параллельной линии – дизайнер Вэл, устав ждать, сбросил звонок и набирает меня снова и снова.

– Ох, божечки, вот же он, мой мужик… – бормочу себе под нос, вспоминая, как сбивчиво и извиняясь за своё состояние, сообщила Эмель, что у меня проблемы с бой-френдом-дизайнером, который вдруг решил найти себе другого… бой-френда.

На этом месте не сдерживаюсь и смеюсь, снова утирая слезы вместе с потекшей тушью. Если я сейчас сообщу об этом Вэлу, он ужасно оскорбится и точно не заберёт меня отсюда раньше времени. Всю жизнь мой друг страдает от беспочвенных, как он утверждает, подозрений в гомо-ориентации, в то время как он большой любитель женщин. Только очень властных и доминирующих женщин. Но его продолжают подозревать и подозревать – и вот даже я решила его перевести в ряды ЛГБТ раньше времени.

– Наташ, пару минут, подожди… – с этими словами ставлю ее на удержание и принимаю звонок дизайнера. Всё-таки, какие они хорошие, мои друзья. Не дают быть одной сейчас, когда так мерзко и гадко, а ещё – тоскливо так, что хоть волком вой на луну. Благо, промзона рядом, если не попустит – пойду туда орать и рыдать, выплакивать свою боль и несчастье.

– Т…ты чего, забыла обо мне? – чувствуется, что он слегка обижен. За время моего молчания он нашёл, как я и просила, себе комнатку в чилауте, а я вот провалилась куда-то.

– Нет… Не забыла, – отвечаю я ему. – Как раз говорила о тебе. Что ты такой чуткий и отзывчивый, и не сможешь бросить меня здесь одну, на растерзание… на растерзание… не знаю, кому. На растерзание, в общем.

– Ты сколько там уже прибухиваешь? – деловито уточняет он. – Надо понять, кто из нас пьянее, чтобы знать, кто сгущи… сгущает краски!

– Я… где-то час. Или полтора. Но в меня чё-то не лезет. Зато курить все время хочется. Курить и реветь, представляешь? Эх, был бы ты рядом, пожалел меня…

– Так, знач-чит пьянее я, – он скрупулёзно подводит итог. – И, значит, у тебя там реально жопа, да, Полина?

– Да-а… – тяну я, чувствуя, как в груди опять начинает щемить.

– Так… Тебя что, твой уебан-строитель бросил? – тут же называет беспроигрышную причину он, и я, забыв о самообладании, только нетрезво всхлипываю и киваю головой.

– Да-а-а…

Кажется, на другие слова я пока не способна, только слушаю как полный сочувствия дизайнер нервно матерится на том конце связи. Приятно, когда за тебя могут обругать других людей. Сразу чувствуешь поддержку и становится немного легче.

Даже если во всем виновата сама.

– Подожди ещё немного, – вовремя вспоминаю о Наташке. – У меня тут второй звонок ещё.

– Так! – снова кричит на меня из трубки голос Вэла. – Только не будь дурой! Не будь дурой, слышишь меня! Если это звонит он – игнорь! Будь выше этого! Повторяй аффирмацию – мои решения не подлеж-жат сомнениям, все, что делаю я – правильно и обордя… Ободря… Ордобря… блядь, ну что за слово… Одобряется Вселенной!

– Вселенной… мои решения… Я поняла тебя. Так и сделаю. Секунду, Вэл… Да, Наташ? Я вернулась…

По ещё одному потоку отборных ругательств, льющихся из телефона, понимаю, что она едва ли заметила, что я отключалась. И теперь уже Наташка, на своей линии, продолжает костерить на чем свет стоит незадачливого бой-френда Вэла, посмевшего «обидеть» ее подругу детства. Как там принято у них в семье – за своих стоим горой! Вот только по-настоящему к этой семье я иметь отношения не буду.

Каждый сверчок знай свой шесток.

– Пиздюк! Голубец! Вот он кто! – выдаёт гневный итог Наташка и тут же переключается на меня. – Поля! Полечка, слышишь? Ты давай это… не дури, я ж по голосу слышу, ты какая-то… что-то не то с тобой. Так, всё, слушать тебя не хочу – я приеду! Приеду и буду с тобой, сколько надо. Поплачешься мне, а то толку от этих телефонов. Не вживую это как-то, не по-человечески. А так – я тебя и спать уложу, и накормлю, а то ты не закусываешь вечно, потом плохо, похмельем мучаешься. Все, знать не знаю, я собираюсь!

В одном она права – в том, что мой псевдо-португальский портвейн действует как-то странно. В ответ на ее слова о приезде, по стенам моего полутемного жилища пробегает яркий свет фар от подъезжающей через поле машины. И на секунду мне начинает казаться, что это галлюцинация. Что я вижу то, что хочу. Что я больше не буду сегодня одна, что ко мне действительно кто-то приехал, несмотря на мои возражения…

Только не Наташка, а Артур.

Господи боже. Это как, вообще? Я же сказала, что не надо приезжать – а он, выходит, не послушал меня? Хотя, с чего я взяла, что Артур будет меня слушаться? Или сознание нашей двенадцатилетней разницы в возрасте так врезало по мозгам, что я неожиданно начала играть во взрослую тетю-моралистку, которая может раздавать приказы и разрешения?

Ну что за глупости, в конце концов… А, может, я действительно брежу? Прилипаю ещё теснее к окну, пытаясь понять, что происходит. Нет, все так и есть. Все, как я вижу. Это его машина, и сам он – выходит, захлопывает дверь и медленно, глядя себе под ноги и держа руки в карманах, направляется к входной двери, не подозревая о том, что я наблюдаю за ним через стекло. Сейчас, вот сейчас он завернет за угол к главному входу, и я потеряю его из поля зрения. Единственное, что я понимаю – это то, что должна остановить Наташку от приезда. Не хватало ещё, чтобы здесь у них произошла чудесная встреча – и снова по моей вине.

Вот тебе и никаких проблем, Полина. Вот тебе и просто посижу, поплачусь подружке в трубку. И не буду больше лезть ни в чью жизнь. Ты уже влезла! В жизнь многих людей здесь – и кто знает, к чему на самом деле могут привести следы твоего вмешательства.

– Наташа, Наташа, стоп-стоп! Погоди! Не надо ехать! Не надо, стой! Он ко мне мириться приехал! Не мешай нам! – выкрикиваю первое, что приходит в голову. – Может, ещё срастется что, может, он пожалел и исправился?

Понимаю, что такие аргументы прокатят только для впечатлительной Наташки, которая не станет высчитывать время и расстояние между столицей и нашим городом и тем, как быстро заблудший дизайнер, четверть часа назад отплясывавший под лучами стробоскопов, внезапно успел прискакать сюда, ещё и осознав свои грехи. Но, будучи натурой с широкой душой, Наташка как не обращала, так и не обращает внимания на такие мелочи. Главное ведь, что приехал! Ещё и просить прощения собрался!

– Да ты что? – слышу, как она, впечатленная моими словами, ахает. – Так быстро? Уже тут?

– Да, видимо днём взял билет и самолетом прилетел. Спецрейсом.

Полина, что ты несёшь. Ты, вообще, задумываешься о том, что ты говоришь, Полина?

Моему первостатейному вранью вторит громкий стук. Звонок себе я не проводила специально, а Артур стучит в металлическую дверь изо всей силы. Хватаюсь свободной рукой за голову, желая только одного – чтобы это безумие прекратилось, и частично оно сбывается в виде слов Наташки:

– Слышу, слышу, как тарабанит! Ой, и вправду, что ли, мириться приехал? Тогда не буду мешать, Поличек. Давай ты только это – спуску ему не давай. Пусть покается для начала, на коленях постоит! Выпиши ему по первое число! Будет знать, как подругу мою обижать. Ну все, все беги. Завтра позвонишь, расскажешь, как у вас там. Все, не держу! Беги давай!

Даже если бы она меня держала, я бы и так сбросила звонок. Потому что внезапно начинаю понимать, что на самом деле происходит.

Артур здесь. Прямо за моим порогом – и видит, знает что я дома. Поэтому спрятаться или заигнорить, как советовал мне друг-дизайнер, шансов нет. Да я и не хочу этого. Я могу быть зла и сердита на него, но унижать такими глупыми играми…

А он… снова включается в дело насмешливый голос в голове. Он не играл с тобой, скрывая то, кем является? Специально избегая любой конкретики и уводя разговоры на другие темы, едва они близко касались его окружения? Но мне слишком тяжело об этом думать. Я просто не хочу пока думать ни о чем.

Подхожу к двери со своей стороны и прислоняюсь к ней, проводя рукой по холодному металлу. Даже зная, что мы больше не будем общаться, приняв решение и не допуская сомнений в его правильности, я все равно хочу прижаться к этой двери как можно сильнее. Просто потому, что он стоит по ту сторону от неё.

Стук раздаётся снова, и на этот раз – намного тише, вкрадчивее. Как будто он тоже чувствует, что я стою рядом, разделённая с ним всего лишь дверью. Ловлю себя на неуместной сентиментальности и тут же одергиваю. Скорее всего, Артур просто услышал мои шаги – под воздействием недопортугальского портвейна, пошатываясь и спотыкаясь о мебель, я грохотала по дому как слон, вот он и понял, что я здесь, на пороге.

И нет тут никаких высоких материй или каких-то там особенных порывов, Полина. Ничего такого. Просто обычные дела. Просто ещё один разговор, без которого не обойтись. Видимо, поддавшись эмоциям, я не была убедительна по телефону. Так что теперь придётся обьяснить ещё раз – спокойно и четко, чтобы он не думал, что это сиюминутная выходка или слова, сказанные сгоряча.

С этой мыслью, щелкаю замком, резко тяну дверь на себя и… останавливаясь, смотрю на него.

Нет, не выходит. Вот первое, о чем я думаю. Не выходит воспринимать его как другого человека, даже несмотря на то, что я знаю. На сегодняшнего Артура не накладывается ни образ младенца в коляске, которому вместе с Наташкой я бегала за кефирчиком в молочную кухню, ни малолетнего хулигана, испортившего мне выпускное платье, ни всех его родственников, выстроившихся воображаемым рядом за его плечами.

Ничего этого нет. Я по-прежнему вижу и чувствую только его самого, в отрыве от семьи и прошлого, и, что самое проблемное – испытываю к нему то же, что и вчера, когда не знала, кто он такой. Никакого стеснения, конфуза или мыслей о том, что это неправильно.

Мне все равно. Натурально, пофиг. И это пугает больше всего.

Артур так же как и я, застыв, стоит на месте – и ждёт моей реакции. Видок у меня, конечно, так себе – всклокоченные волосы, припухшее от слез лицо, ещё и тушь щедро размазалась по щекам. Он смотрит на меня молча – может, думает, что я сейчас начну орать на него, топать ногами, вести себя как истеричка. Может, готовится переждать вспышку моей злости и после начать разговор. А, может, просто растерялся и не знает что сказать.

Я же, впиваясь глазами, снова изучаю его лицо, совсем как во время нашей первой встречи. Но в этот раз пытаюсь найти следы сходства со всеми теми, кого так хорошо знаю, чтобы понять, насколько была слепа, не замечая очевидного.

Но очевидного ли? Несмотря на общие, присущие всей семье черты – темные, со смоляным отливом волосы, густые «цыганские» ресницы и темно-синие, удивительно яркие глаза, – я по-прежнему не вижу выраженного сходства с матерью и сестрами, а уж с отцом и подавно. Кажется, что от Бориса Олеговича у него только и есть, что отчество и редкие веснушки на щеках. Конечно, если бы я увидела его в кругу семьи, сразу стало бы ясно, что все они близкие родственники. Но сам по себе Артур… другой.

Сколько себя помню, Тамару Гордеевну и девочек отличала какая-то статность, величавая размеренность. Их лица – «кровь с молоком», выразительные, округлые, без изломов и острых линий совсем не похожи на то, что я вижу в их брате и сыне. В Артуре нет и следа той сглаженности, одна только напряжённая хлёсткость – широкие скулы, нос с едва заметной горбинкой, ломаная и резко высеченная линия челюсти, неглубокая, но хорошо заметная ямка, рассекающая подбородок надвое. Какое характерное лицо, подумала я тогда. Сплошной вызов, резкость и противоречие. Он слишком отличается от своей семьи, будучи на неё, тем не менее, похожим.

Так чего же в нем больше – сходства или отличия?

Но вместо этого, самого главного вопроса задаю совсем другой.

– Когда ты узнал?

– Что узнал? – Артур с готовностью откликается, хотя и не до конца понимает, о чем я.

– Когда ты узнал, кто я такая?

– В школе.

– В школе? – теперь я не до конца понимаю его ответ. – Это когда?

– На выпускном, когда тебя на сцену вызвали. Я опоздал, помнишь?

– Помню… – сдавленно говорю я, понимая, что мне очень хочется вернуться в тот день. Тогда всё было так беззаботно – я ещё не успела подслушать разговор девчонок в курилке, не оскандалилась со сцены, не поссорилась с Наташкой, и Виола не сделала свой роковой шаг ради тысячи лайков. Все было так безмятежно, как в последние часы перед бурей.

– Я пришёл тогда позже всех, сразу в актовый. А потом увидел тебя. Ты как раз спрашивала в микрофон, никого, мол, не смущает слово «жопа», – Артур не может сдержать улыбку, и я тоже.

– М-да… Это было так себе, – чтобы чем-то заполнить возникшую паузу, говорю я.

– Это было круто, – его голос теплеет и он совсем немного, едва заметно, наклоняется ко мне – а я тут же делаю шаг назад. Слышу, как негромко он втягивает в себя воздух, и опускаю глаза, заводя руки за спину. Даже сейчас я не могу избавиться от ощущения что в этот самый момент трогаю его, пусть взглядом, но от этого не менее ощутимо – его шею, плечи, провожу руками по груди, касаюсь спины. И чтобы этого не случилось на самом деле, сажусь на пороге, не прикрывая дверь, и подкладываю ладони под себя. Так будет надёжнее.

– И? И что дальше? – спрашиваю, наблюдая, как Артур садится напротив меня, прямо на щебень, на нагретую за день пыльную землю.

Вот так, рядом, и то же время отдельно, мы сидим у открытой двери, без права на шаг в жизни друг друга.

Как же глупо это все, на самом деле…

– Дальше я подошёл к своим – и все понял.

– Сам? – все ещё не могу уловить его мысль.

– Нет. Мне… – он по-прежнему избегает конкретики. – Мне сказали.

– Кто сказал, Артур? – я начинаю злиться, подводя его к правде. Если он и дальше продолжит так обтекаемо говорить, чего доброго, придётся поверить, что ничего не произошло, что между нами все как вчера, и его родные так и стоят за невидимой стеной, куда он их спрятал. – Тамара Гордеевна, твоя мать? Борис Олегович, той отец? Наташа, моя давняя подруга и твоя родная сестра?