Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 72 (всего у книги 82 страниц)

Но всё это несказанным остается только в моих мыслях, ставшими похожими на мягкий кисель, и обрывки рассуждений перекатываются по ним легко, как пух, пока мои веки тяжелеют все больше и больше.

И, слегка прислонившись к чему-то мягкому – то ли это спинка стоящего рядом кресла, то ли плечо Эмель, я ненадолго забываюсь.

Мое сознание требует полнейшего спокойствия, чтобы немного восстановиться.

Просыпаюсь я очень быстро. Так быстро, что снова не могу понять, что это было – сон или неглубокий обморок. Кажется, прошла буквально минута, я даже не успела забыться. Мне не нужно вспоминать, где я и что случилось, почему все тело будто налилось свинцом.

Я сижу в плетёном кресле, в том самом, которое выбрала у самого уединённого столика во время первого свидания в этой кофейне с Артуром. Кажется, это было так давно, совсем в другой жизни. И Артур тоже здесь, как тогда. В первые секунды я совсем не удивляюсь, воспринимая его появление как отголосок беззаботных дней, когда мы только познакомились, и главной проблемой между нами было то, что он читает меня как открытую книгу, а я – совсем не могу его разгадать.

А может, это всё-таки сон? Еле-еле ворочаюсь и не могу сдержать стон боли, которая становится сильнее, простреливает плечо, как будто наказывая за попытку двигаться.

– Стой… Не шевелись. Постарайся не шевелиться, – произносит Артур едва слышно – и я пробую потрясти головой, чтобы понять, это у меня уши заложило, или он на самом деле так тихо говорит.

Тут же понимаю, что это абсолютно идиотская идея – от попытки тряхнуть головой ощущение, что мне в мозг воткнули две раскалённые спицы и медленно их там проворачивают, становится таким сильным, что я даже не слишком громко вскрикиваю, когда Артур делает неожиданно быстрое движение, на которое болью отзывается уже рука, а конкретно – ладонь и большой палец.

– Ай!

Как же у меня болит все тело. Сейчас бы я с удовольствием стала бесплотным ангелом и парила бы над миром, невидимая и святая. Хотя, какая уж тут святость, вовремя вспоминая, за что меня отдубасили, думаю я.

– Все-все. Потерпи немного, – его голос по-прежнему тихий и, кажется, немного дрожит, поэтому он не решается говорить громче. – Все… заживет, Полин. Обещаю. Все заживет. Дэн! – резко зовет Артур. – Бинты и скотч давай, сколько ещё ждать?!

– Скотч – это виски, да? Я не против, если что, – у меня даже получается шутить. Только губы надо не открывать и смеяться как бы… внутри себя. Даже польза есть от такой ситуации – как никак, а новые навыки.

– Нет, не виски, – Артур хочет улыбнулся в ответ, но вместо этого из груди у него вырывается долгий и прерывистый вздох, а я только сейчас замечаю, какие раскрасневшиеся и воспалённые у него белки глаз. – Мы его с тобой… потом. После больницы выпьем. Как выздоровеешь. Отпразднуем.

Почему-то ему тяжело говорить со мной, и мне это очень не нравится. Он что, сердится иди злится?

– Я тебе пальцы вправил, – принимая от возникшего тут как тут Дениса то, что просил, обьясняет Артур, пригибая голову и начиная какие-то манипуляции, которых я не могу видеть. В отличие от него, если я пригну голову, мой мозг расплавится от боли и вытечет наружу через глаза. Вернее, через один глаз. Второй у меня окончательно заплыл.

– Вроде перелома нет… Не знаю… хотя с мизинцем я не уверен, – он продолжает что-то делать с моей рукой – то ли приматывать пальцы к пальцам, то ли к бинту.

– Ты что делаешь?

– Надо зафиксировать… Тогда быстрее активность восстановится.

– Какая активность?

– Двигательная.

Он знает, что делает, он же теннисист – думаю я, чтобы отвлечься. А вот если бы занимался боксом, смог бы заодно определить, есть ли у меня сотрясение.

Не выдержав глупой иронии этой мысли и в целом ситуации, я снова начинаю давиться внутренним смехом, чем привлекаю внимание Артура.

– Что такое? Тебе хуже?

– Да нет… Куда уже хуже, – тут я начинаю смеяться в голос. Пусть это больно – я не могу молчать, не могу сдерживаться. Слишком все происходящее вокруг меня схематично-деревянно. Может, у нас обоих еще шок не прошёл?

А я хочу чувствовать, пусть даже боль. Меня пугает странное спокойствие Артура, то, как он реагирует – механически, собранно, почти безэмоционально. Ведь он не такой. Совсем не такой.

Зачем он закрывается? Он злится на меня? Конечно, я же все сделала не так, как договаривались… А он предупреждал с самых первых встреч – в городе может быть опасно. Но я не слушала и не верила ему, считая, что он просто сгущает краски. И вот – Артур оказался прав, а я…

Сама не замечаю, как от смеха перехожу к слезам – оцепенение и шок отпускают, как только я прекратила себя сдерживать, и теперь я реву, уткнувшись Артуру в плечо, а он придерживает меня, легко и аккуратно, чтобы не прикасаться слишком сильно. Он тоже бывал в таких переделках и хорошо знает, как может быть болезненно любое прикосновение.

– Прости, – невнятно бормочу я – от слез начинает снова болеть голова, только не острыми вспышками, как от потряхиваний, а муторно и глухо, и говорить не очень-то и хочется. Но надо. Я должна сказать так, чтобы он меня услышал и не винил себя ни в чем. – Я всё не так сделала. Вообще… всё…

– Ты что… Полина… За что «прости»? Не выдумывай, – он успокаивает меня убаюкивающим голосом, и из него уходит та звенящая напряжённость, тот автоматизм, которые испугали меня с самого начала.

– Я не выдумываю. Я была неправа. Ты предупреждал. С самого первого дня предупреждал. А я не слушала и выделывалась. И вот… довыделывалась… – делаю лёгкое движение, чтобы он меня отпустил и показываю одним глазом на пачку салфеток. Артур тут же подаёт мне одну, и я пытаюсь взять ее другой, не перемотанной рукой, но он сам вытирает мне слёзы, еле-еле прикасаясь к лицу.

– Ты ни в чем не виновата.

– Нет. Виновата.

– Ты ни в чем не виновата! – громко и со злостью прерывает меня он и, приподнимаясь, отходит к противоположной стене, на ходу резко отбрасывая салфетку.

– Даже если бы ты что-то и сделала… Даже если бы ошиблась. Как бы кто ни облажался… Такого не должно быть!

– Конечно, не должно, – невесело подтверждает вновь возникший Денис, дипломатично сбежавший в подсобку, чтоб я могла порыдать. Сейчас он вернулся вместе с Эмелькой, придерживая ее за руку – она все еще несмело мнётся и с опаской выгадывает из-за его плеча. – Но ты сам знаешь, Артуро, как оно у нас. Есть законы на бумажке, а есть наши, человеческие. И как люди решат, так и будет.

– Да ты что? Значит, как люди решат?! – саркастически обрывает его Артур, продолжая ходить из угла в угол. – Предлагаешь закрыть на всё глаза, только потому, что так принято? Кем принято, Дэн? И для кого? Ты сам… Тебя устраивает такой порядок?

– Да, бля, всегда мечтал, чтоб у меня тут погромы среди белого дня устраивали! Считай, всю жизнь к этому шёл! – в тон ему отвечает Денис и тянется за сигаретами – он тоже нервничает и хочет закурить в общем зале, но вдруг вспоминает, что мне сейчас может быть плохо от дыма. – Можно? – спрашивает он.

– Да, – если бы я могла, то кивнула бы, но приходится обойтись без этого.

– Нет, – категорически возражает Артур, и Дэн, застыв в растерянности, молча переводит взгляд то на меня, то на него, и решает послушаться старого друга, от греха подальше

– Уроды… – Артур говорит как будто сам с собой, не прекращая механического движения от одной стены к другой. – Все – уроды… Все друг друга покрывают… Тут даже побои никто не снимет. Ты сам говорил – в парке полно ментов было?

– Да парочка из них прям рядом – и нифига. Как это у них на ментовском называется – молчаливое соглашение, типа того? Не, ну в участке вас примут, может даже показания возьмут, протоколы там, все дела, – резонно рассуждает Денис. – Но мы с тобой не малолетки, Артуро, знаем, что с такими делами бывает. Закроют как пить дать. За неимением доказательств. Никто ж ничего не подтвердит, там круговая порука.

– А ты? Ты подтвердишь? – останавливаясь, Артур сверлит его таким взглядом в упор, что Денис на секунду даже теряется.

– Я? Я… Ты за кого меня держишь, братан? Скажу, конечно! Но мое слово – против их… Надо больше свидетелей.

– А ты что? – впервые за все время присутствия обращается Артур к Эмельке.

– Я? – точно как Дэн, на секунду замирает она. – А я… я почти ничего не видела.

– Блядь, началось, – зло бросает он, и снова возобновляет свое движение. – Вот из-за таких «ничего не видела» у нас и творится хрен знает что. Одни терпилы вокруг, лишь бы свою задницу прикрыть!

– Так, друг, полегче! – тут же вступается за Эмельку Денис. – Она реально в кофейне была, я сам запретил ей и Серёге нос высовывать!

– Ну, я скажу, если надо… – среди всеобщего напряжения голос тонкого Серёжки, звучащий с обычным меланхолическим пофигизмом кажется дуновением свежего и беззаботного ветерка. – Я стоял возле окна. То, что видел, на статью точняк накапает. Наталь Борисовне и ее подружкам. И менту поганому.

– Сереж… не надо… – тихо всхлипывает Эмель. – И, вообще… Давайте не будем… мстить. Время пройдёт, все забудется. Теть Поля и дядя уедут. А мама и все остальные останутся. Им и так теперь жить с этим… Думаете, легко будет? Когда они друг про друга такое знают?

– Конечно, давай сначала про них подумаем. Они ж не со зла, их просто довели, да? – в голосе Артура так много сарказма, что даже удивительно, как Эмелька ухитряется его не замечать, и согласно кивает, чем злит его ещё больше.

– Серьезно? – остановившись, Артур смотрит на Эмельку так, как будто видит ее впервые.

– Д-да… Нет… – по выражению его лица она только сейчас понимает, что ляпнула не то и идёт на попятную. – А что?!

– Ничего, – подчёркнуто безэмоционально отвечает Артур, но даже нарочитая сухость тона не может скрыть его чувства. – Слушай, Эмель. Одного не пойму только – когда ты успела набраться от неё всего этого говна?

– Я не набралась… Она просто моя мама, – как заведённая повторяет Эмелька, окончательно потеряв надежду доказать свою правоту, но и не отступая от нее.

– Конечно – мама, – с неприкрытой злостью передразнивает Артур. – Которая чуть что не по её, слетает с катушек и срать она хотела на всех остальных. Ей же реально плевать, Эмель! Есть только она, её «хочу» – и больше ничего!

И в этот момент я понимаю, что Артур говорит не только о случившемся сегодня – может, сам того не желая, он вспоминает и свою историю, свою обиду за поломанную мечту детства, которая пусть стерлась со временем, но не исчезла. Такое не забывается, как бы ни старался убедить себя в обратом – вот что я вижу в его глазах, которые он тут же прячет, отворачиваясь.

А ведь и мне есть что вспомнить в связи с его последними словами о Наташке. Пусть тогда пострадавшей оказалась не я, но с несчастным дядей Эдиком, прослывшим извращенцем после Наташкиных обвинений и с позором съехавшим из нашего дома, была знакома очень хорошо. А сколько ещё было их – тех, кого слишком активная и темпераментная Наташка смела со своего пути из простого желания, чтобы все было так, как хочет она? Ведь удача сама по себе в руки не идёт, и за счастье надо бороться – так её учили в семье, да и сама она была согласна с этим.

Вот только Эмельку, сгорбившуюся и поникшую под взглядом Артура, которого она считала старшим другом и защитником, единственным из семьи, которому могла полностью доверять, мне очень жаль. Как жаль и их дружбу и родственную привязанность, на месте которой сейчас прорезается пропасть отчуждения, глубокая и рваная, как зияющая рана.

– Ты предлагаешь мне… нам всем покрывать ее, потому что – что?! Ей одной закон не писан? Она у нас особенная?!

– Так, Артуро, брат! Ты давай это… Короче, сменим тему! – Денис замечая, что Эмель еле держит себя в руках, вмешивается активнее.

Артур в ответ на это даже не отмахивается, он продолжает дожимать Эмель, чья единственная вина состоит в том, что она его племянница и дочь той, которую… очередная тайна их семьи открывается мне ясно в своей безжалостности – которую он почти ненавидит. И которой ничего не забыл и не простил.

Вот вам и счастливое семейство. Вот вам и «все гуртом» с жуткими скелетами в шкафах. Бедный Гордей Архипович – как бы он ужаснулся, увидев, как мало истинного единения в его семейном клане. И как печально это осознавать именно сейчас.

– У меня тоже есть мать, Эмель. С ней мы сегодня встретились – все как всегда, даже угадывать не надо, что было. Наговорила мне разной херни, наставила ультиматумов, устроила скандал – как она это умеет, ты знаешь.

– Зн…знаю… – Эмелька снова всхлипывпет, на этот раз не скрывая слез и пряча лицо на плече Дениса, который, полуобняв, прижимает ее к себе. – Ты не сердись сильно на бабушку, ей так плохо было. Чуть инфаркт не случился… Она сутки лежала, а потом сразу за тобой…

– Знаю я ее инфаркты, – с неестественной улыбкой, больше похожей на гримасу, отвечает Артур и я снова понимаю, о чем он думает и что вспоминает. – Только знаешь, Эмель, у любого терпения есть конец. С истериками и болезнями можно один раз переборщить – и они перестают работать. И тогда кто мать, кто отец – уже неважно.

– Ч…что ты хочешь этим сказать?

– А то и хочу, – подходя ещё ближе, он наклоняется к ней и Эмелька, испуганно пискнув, снова прячет лицо на плече Дениса. – Что есть вещи, которые нельзя спускать. Никому. И если ты покрываешь её, потому что она твоя мать – значит, сама такая же. И даже хуже.

– Да твою ж мать! Вот тут точно хватит, точно стоп! – не выдерживает Дэн. – Нет, брат, я все понимаю – ты в ахуе, я в ахуе, да мы все… Но ты давай, это… тормози. Малая ни при чем, что ты на ней одной срываешься!

– Не на одной, – тем не менее, делая шаг назад, говорит Артур с внезапной усталостью в голосе. – С кем надо, мы уже поговорили. И лично, и по телефону, пока я ехал. И больше я с ними говорить не хочу. Ни говорить, ни видеть. Никого из них. Я тоже умею ставить ультиматумы.

– Дядя, ты что! – забыв об испуге, Эмелька поднимает голову, вытирая слёзы, и в ее глазах я вижу другой страх, более сильный и глубокий, чем за Наташку, которой может грозить ответственность. Страх остаться без опор и правил, без тех истин, на которых строилась вся ее жизнь: семья – это святое, свои своих всегда прощают, на то они и свои. А сейчас привычный мир рушится прямо у нее на глазах, погребая остатки когда-то беспечного детства, которое дало первую трещину три недели назад, на выпускном, а теперь – развалилось окончательно.

– Ты… нельзя так говорить, даже думать нельзя! – продолжает Эмель, спешно тараторя. – Дядь, послушай! То, что сейчас творится – это пипец, конечно, кто же спорит, не думай, что я это оправдываю! Мне самой, знаешь, как стремно, от того, что они такое делали и говорили – все наши, все эти два дня! Я почему из дома ушла – мне тоже за них было… стыдно! Очень стыдно! Но это сейчас, дядь, пойми! Сейчас нам надо просто успокоиться… И побыть отдельно, я ж не спорю – вы уезжайте, я вот – буду с Дэном, и домой не хочу возвращаться. Но когда-то мы все остынем, и снова начнём встречаться, общаться – только как нормальные люди! Должен же у нас из этого хоть какой-то урок быть! Мы поймём, что так нельзя, и никто ни к кому не будет больше лезть, никому указывать – и будем как взрослые и родные люди. Родство – оно же никуда не денется! И мы… простим друг другу всё. Всё, что натворили – каждый из нас! Мы все где-то были неправы – кто больше, кто меньше. Ты тоже не белый-пушистый… Сначала обманывал нас, не помогал, когда было надо, а потом вообще – опозорил на весь город. Да, это у теть Поли в компании, среди таких как Вэл, считается, что ничего такого! А у нас… Денис подтвердит – мама с бабушкой даже на улицу выйти не могли первый день, над ними все соседи смеялись – типа вырастили сынка на свою голову, вы только посмотрите! Носились с ним как с писаной торбой, цену не могли сложить, всех девок нормальных отгоняли – а он посмотрите с кем связался! С просроченной бабой из гейропы, где ни семьи, ни жизни нормальной… Прости, теть Поля, это не я так думаю, просто, что говорили повторяю…

«Да не парься и ни в чем себе не отказывай. После тех комплиментов, которых я начиталась, меня уже ничего не смущает», – хочу сказать я, но вместо этого только морщусь и слегка шевелю пальцами уцелевшей руки, как бы дав разрешение на любые слова.

– Так хоть ты… не говори так. Ты же у нас самый умный всегда был, самый серьёзный! Вот и будь умнее сейчас! Обида пройдёт, все сгладится. А если вы все рассоритесь, навсегда… Что мне? Что нам всем тогда делать?

Похоже, этот вопрос, вся глубина отчаяния которого отзывается даже во мне, Артура мало волнует. Продолжая смотреть на Эмельку, он тихо, с расстановкой, как будто обьясняет ей трудную задачку, которую сам давно решил, говорит:

– Ты неправильно меня поняла, Эмель. Дело не в обиде. Я просто хочу, чтоб каждый ответил за то, что сделал. Потому что так надо – по справедливости, понимаешь? А обиды у меня нет. И семьи у меня тоже нет. Они мне больше никто. Все, закрыли тему.

– Как… никто? – Эмель совсем не желает закрывать тему, и с каждым новым словом Артура лицо у нее становится все более ошарашенное. Как и у Дэна, да и у меня тоже. Хотя… зная характер Артура, его как раз семейную упертость, трудно ждать чего-либо другого.

– А… я? Я тоже никто… Дядь?

– Если будешь общаться с ними – и ты.

– Артур! – не выдержав, одновременно выкрикиваем мы с Денисом, понимая, что сейчас одна Эмель несправедливо отдувается за грехи всей семьи, даже за те, к которым непричастна.

– Повторять больше не буду. Ты меня поняла. Вы все меня поняли. Всё, хорош языками чесать… Полина, ты как, на обезболивающих продержишься ещё? Надо до больницы дотянуть.

Его не трогает ни вид ни рыдающей, закрывшей лицо руками Эмельки, ни хмурого Дэна, бормочущего сквозь зубы ругательства и явно не ожидавшего от друга такой жестокости, ни мои протесты – настолько бурные, насколько я могу их выразить.

– Нет-нет, только не в больницу, я не хочу… Я не поеду!

– Не выдумывай. У тебя полголовы в крови, это нельзя на самотёк пускать.

– Артуро, слушай… А, может, реально не надо? Перекантуемся до утра вместе – если какая-то фигня случится, все таки легче толпой решать!

– Дядь… Дядь! Не уезжай, а! Ну, куда ты на ночь глядя?

И мой голос, тоже вплетающийся в общий гул:

– Мне уже хорошо… мне не надо осмотр, не надо в больницу…

И его ответ – снова какой-то механический, усталый:

– Полин. Ну хоть ты не…

Что «не», он так и не договаривает, но мне почему-то кажется, что он хочет сказать: «Хоть ты не добивай меня», – и, не найдя в себе сил спорить, я умолкаю. Хорошо, не буду пререкаться и возражать. Надеюсь, он знает, что делает. Но в больницу я по-прежнему не очень-то хочу.

Я думаю об этом, когда после недолгих совещаний о том, кто что делает в ожидании утра, вползаю в салон машины Артура, автоматически оглядываясь – мы вышли через чёрный ход, на часах половина третьего ночи, и в парке уже никого нет.

Время играет нам на руку – начиная с того момента, как он вернулся. Было уже слегка за полночь, толпа успела разойтись – и Артур свободно зашёл в кофейню к Денису. Стараясь на думать о том, что всего этого можно было избежать, явись я сюда немного позже, устраиваюсь на переднем сиденье немного боком – почему-то, если я сижу, как обычно, прислонившись спиной, жутко ломит затылок и головная боль возвращается новой силой. Жалеть о случившемся сейчас нет смысла. Нужно думать не о том, что случилось, а о том, что делать дальше.

Может, действительно, несмотря на нежелание встречаться с докторами, пусть посмотрят меня, сделают там… МРТ или рентген, чтобы узнать, что с моими мозгами. Всё-таки, впереди у нас длинная дорога в другой город. Хотелось бы перенести ее нормально и не впасть в старческое слабоумие, когда до старости еще далеко. Тогда и впрямь получится, что Артур связался с больной и немощной, и я испорчу ему жизнь и цветущую молодость.

– Ну что? Поехали? – он садится рядом, негромко хлопнув дверью и трогается с места так мягко, как будто пытается задобрить самого сурового в мире гаишника. – Как ты? Не тошнит?

– Не-а, – теперь, когда мы снова вдвоём, я даже пытаюсь улыбнуться. – Ты меня лечишь. Одним своим присутствием.

– Полин, не надо… – я понимаю, что мою попытку пошутить он воспринимает как успокоение, как слова «Ты не виноват, что так вышло», только еще больше подогревающие его чувство вины.

– Не указывай мне… что надо. И что не надо, – с шумом вдыхая сквозь зубы, когда, несмотря на его желание ехать аккуратно, мы всё-таки подпрыгиваем на небольшом ухабе, возражаю я и добиваюсь того, что он всё-таки улыбается краешком губ – вспоминает о моей нетерпимости к любым приказам. И правильно. Пусть вспоминает. А заодно и подумает о чём-то другом, отвлечется.

– Слушай, а у вас в больнице… МРТ есть?

– Вот теперь ты точно прикалываешься, – тень улыбки исчезает с его лица. – Какой там МРТ, тут хоть бы дежурный врач трезвый был. Хотя… Может, сразу в область? – прищурившись, он как-будто что-то прикидывает. – У нас же реально травматология так себе. Ну, вручную тебя осмотрят, молотком постучат…

– Не надо молотком, мне и так настучали. И в область не хочу… Я в норме!

– Полин, – привычным движением он кладёт мне руку на колено ноги, которую я поджала под себя, чтобы было удобнее сидеть. – Сейчас как бы не до шуток. Не надо делать вид, что тебе не больно. Я… блядь, я как сам это чувствую… Если б было можно, я бы лучше подставился, только чтоб не ты… Ладно. Извини, это все трындеж, тупо слова… Сейчас главное, чтобы тебя врач просмотрел – всё-всё, не в области. В нашу городскую едем, не волнуйся. Раньше надо было волноваться и что-то делать… Уезжать, как ты говорила. Нет, я захотел выебнуться, хутор тебе показать. Вот и выебнулся…

– Общение с Вэлом не пошло тебе на пользу. Теперь ты ругаешься как он, – несмотря на просьбу Артура, я не могу не подшучивать над происходящим – в чём-то то это действует на меня как дополнительное обезболивающее.

– Да ладно, – невесело хмыкает он, и тут же снова становится нахмуренно-сосредоточенным. – Ты меня просто с худшей стороны не знаешь. Вэл ни при чем… Кстати, насчёт Вэла. У него есть номера каких-то адвокатов или доверенных, кто мог бы это дело разогнать? Справки из больницы про травмы и побои у нас сегодня будут. Только у нас тут ими можно жопу подтереть – а вот у вас…

– Почему именно у Вэла? Неужели, думаешь, у меня нет хороших юристов? – стараясь не уточнять, что мои юрисконсульты специализируются на интеллектуальной собственности и авторском праве, обиженно спрашиваю я.

– А ты можешь сказать, что нет, – безошибочно угадывает мою несостоявшуюся хитрость Артур. – А вот твой Вэл – никогда не поверю, что не поможет в этом вопросе. Да он выглядит как чувак, который вечно со всеми судится. Такой, знаешь, не плюй рядом.

– Очень похоже на Вэла, – моя улыбка быстро гаснет под влиянием следующей мысли. – Ты все-таки хочешь, чтобы я на них заявила? На кого, Артур? На Наташку? На ее подруг? На полицию? На весь город? Или на Кристину, которая устроила на меня разоблачение – ты кстати, видел эти ее посты?

– Да. Еще на вокзале, как Вэла посадили. Я телефон включил, думал прозвонить в город по работе – ну и… увидел. Слушай, она совсем без руля, эта блогерша? Я сразу не понял, когда ты мне сказала, что всё-таки на нее вешаешь весь тот трэш, который у малой на выпускном случился. Я, помню, ее защищал даже. Как один человек может так всех переколотить? А теперь вижу – может. Поэтому и говорю – надо Вэла подключать. Он тоже блогер и тот еще хайпожер. Только нам сейчас это и надо. Пусть поднимет такой хайп, какой только сможет. Чтоб под что угодно подвёл – под преследование за профдеятельность, под клевету, под оскорбление достоинства, под побои, да под что угодно. И пусть зацепит всех, чем больше народу, тем лучше. Чтоб это они от позора отмыться не могли… а не ты.

– И не ты… Это что же, мы со всем городом воевать будем? – я протягиваю руку, чтобы дотронуться до его плеча и у меня это почти получается – ладонь, которой повезло больше, и по ней не топтались ботинками, ложится ему на локоть, но тут же сползает вниз – от таблеток, которыми меня напичкала Эмелька, я чувствую сильную слабость.

– Да мне посрать, Полин… То есть, все равно. Против всех так против всех. Мне краснеть не перед кем, – он раздраженно дёргает плечом, а потом, чтобы смягчить свой жест, накрывает мою сползшую на сиденье ладонь своей.

– Неправда. Ты хоть и сказал что для тебя твоя семья – никто, но тоже переживаешь. Там же слив года просто. И мы с тобой. И ты без ничего, – я снова начинаю странно булькать – этот звук теперь заменяет мне смех.

– Да ладно, Полин, – по-прежнему хмурясь, Артур внимательно смотрит на дорогу. – Охеренные фотки. А кому не нравится – пошли все нах… Короче, ты поняла.

– Куда уж понятнее, – как же тяжело смеяться только внутри себя. Теперь я хочу быстрее поправиться еще и для того, чтобы можно было нормально смеяться или плакать, обнимать Артура со всей силой, на которую я способна, и больше не видеть в его глазах выражения затаённой вины и злости. – Ну, а если серьезно? Что там было – на хуторе, когда я уехала? Тамар Гордеевна – она сильно истерила?

– Не то слово, – Артур, наконец, позволяет себе устало улыбнуться. – Пока я приехал, она уже лежала с компрессом на голове и с тонометром в руке. Ей давление раз десять меряли-перемеряли, все бегали вокруг, тряслись, как она любит. Я прям помешал этому ее празднику.

– Ого… А про нас с тобой – тоже узнали? Потому что Гордей Архипович…

– Ну вот дед как раз ее в комнате и закрыл, чтоб не кричала на весь хутор. Сказал, семейные дела надо по семейному решать, а не горлопанить на всю улицу.

– Слушай… Не хочу признавать, что я совсем не разбираюсь в людях… Но твой дед – сколько я на него фырчала, а он спокойнее и нормальней всех отреагировал… А я его упырем и самодуром считала.

– Да там тоже не все гладко. Но да, он один в адеквате остался. Сказал, чтоб я тебя брал и шуровал куда подальше, и носу в эти края не совал, пока не уляжется. Но чтоб к осени обязательно вернулся, он нам хату присмотрел.

– Ох, мамочки…

– Да, вот так. А пока, сказал, будет разгребать весь этот гадюшник, что мы устроили. Я не стал уже ничего говорить, насчёт осени. Ему не до того было – у них с матерью пошла коса на камень, никогда не видел, чтоб они так ругались.

– Что-о? – от удивления я даже приподнимаю голову с сиденья. – Тамара Гордеевна ругалась с отцом? Она ему слова поперёк не говорила никогда! Судя по тому, что я помню… Всегда только с уважением и полным послушанием к нему относилась!

– Ну, на этот раз послушание кончилось, – еще больше хмурясь, отвечает Артур. – Там у них какие-то свои тёрки, старые. Она ему припомнила то, чего я не знал, и знать не особо хотел.

– Что именно? – я действительно не могу поверить, что скандал, устроенный в городе с лёгкой руки Кристины пошёл такими кругами по воде, что затронул даже Гордея Архиповича и его отношения со взрослой дочерью.

– Да старая история какая-то. Чего он ее в город выслал, не дал жить, как она хотела и с кем хотела. А мне всё спускает, не может на путь истинный наставить. Что-то такое. Сказала, что он ей всю жизнь сломал и она типа все это время несчастная была. Поэтому мы все ей по гроб жизни должны. И я должен, и если я не… Чего там «не», я уже не понял – психанул и уехал.

– Жалеешь? – понимая, что это глупый вопрос, тем не менее, не могу его не задать.

– Да о чем жалеть, Полина? Все эти спектакли я дома насмотрелся – про несчастную и обиженную, и что никто не ценит и не любит. И все должны были тут же доказывать, что ценят и любят – и доказывали. Только знаешь что? Я задолбался. Никому я ничего доказывать больше не хочу. Думаешь, я не знаю, что она на отца злится – какой-то он ей по жизни не такой, виноватый уже просто тем, что есть рядом. Что ходит, что дышит. Пиздец, семья – где мать настраивает детей против мужа, против соседей, против всех чужих! Сколько себя помню – всегда так было. Все вокруг плохие, одни мы хорошие, нам все можно, только чтоб вместе. И вырваться из этого – никак. Потому что тогда она сразу умрет, а ты будешь виноват. Не семья, а сраная секта. Думаешь, у одной Натальи такая уверенность, что она может творить, что захочет? У Нины тоже. И у ее детей. У Алевтинки и ее малых поменьше, но тоже есть. У Златки с Радмилой еще непонятно что в голове, а Эмель ты видела. Мама права, маме все можно. Нет, все. Пошли нахер. Не хочу больше даже слышать, ни слова этого бреда.

– А Борис Олегович? А дед? С ними общаться будешь? – теперь я понимаю, что слова «У меня больше нет семьи», не были сказаны им сгоряча. И, несмотря на то, что образ большого и дружного семейства окончательно развенчался в моих глаза самим же «наследником» клана, где-то глубоко внутри, куда не успело пробраться действие снотворного, мне становится очень обидно за эту лопнувшую мечту, за фантазию детства о прекрасном доме, где все друг друга любят и абсолютно счастливы.

– Не знаю, Полин, – снова устало и как-то растерянно выдыхает Артур. – С ними по крайней мере можно говорить. Это не потому что мы мужики, между собой сговорились. Просто они не истерят. И с ними можно что-то порешать. И то… как-нибудь потом. Смотря какая реакция у них пойдет на то, что я в город не вернусь. Я уже ко всему готов, понимаешь? И после сегодняшнего – ничему не удивляюсь. Вообще ничему.

– Вы помиритесь, – точно, как Эмелька говорю я, не в силах поверить в то, что Артур способен так одним рывком вычеркнуть из жизни всю родню, даже тех, у кого с ним наибольшее понимание. – С Гордеем Архипычем, он тебе и так время дал. И с Борисом Олеговичем… Теперь я думаю, может, я зря от него сбежала? Может, он предупредить хотел, когда пришёл ко мне?

– А вот тут я без понятия, Полин, честно. Отец никогда не был таким чтоб прям сильно активным. То, что он к тебе приехал… Это я не знаю, как его раскачать надо было. Ладно. С ним, может и поговорим. Я позвоню ему, как с тобой решим. Мы сейчас подъезжаем уже. Только это… Тебя сейчас отсматривать будут, придётся немного потерпеть. Но так правильно будет. Я уже раз облажался по полной – не могу во второй раз допустить, чтобы с тобой что-то случилось. Нам ехать потом часов восемь, надо быть уверенным, что ты выдержишь дорогу и тебе, вообще, можно.

Чтобы снова снизить его напряжённость, хочу пошутить, что я сама уже не верю, что мы когда-то вырвемся из этого городка – потому что сейчас меня упекут в стационар и запретят переезды, мы осядем здесь в подполье и чтобы не воевать с местными, придётся таки сбегать к Гордею Архиповичу на хутор, Артуру взять на себя обязанности главы поместья, а мне – учиться доить коров и обхаживать лошадей. Но вовремя прикусываю язык – шутка, даже не произнесённая начинает казаться мне зловещей, и мысль о том, что город просто так нас не отпустит, снова начинает покалывать изнутри тревожным суеверным предчувствием. Что ж, если за откуп городу нужна была жертва – надеюсь, моих сегодняшних сомнительных подвигов будет достаточно. И новой крови больше не понадобится.