Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 82 страниц)

– Нет, Ниночка, нет. Не застала ее, одна я здесь. Но совсем недавно ушла, блядина эта. На кухне еще от еды запахи не выветрились. Кофеи распивали тут, видно, недавно совсем вышли. Хотя соседка наша полоумная говорит, что девка весь вечер была и сейчас здесь. Говорит, чует ее – она на неё, значит, колдует через стенку. Порчу на кота и на цветы наслала – кот не ест, а цветы усохли, – Тамара Гордеевна смеётся звучным раскатистым смехом, а я, наконец, могу вдохнуть – кажется, она поверила, что я ушла.

Значит, не будет меня искать.

Я не так боюсь возможности встречи с ней – в конце концов, я давно привыкла себя защищать, – как невозможности просчитать ее действия. Я действительно не знаю, что она сделает, обнаружив меня – горько разрыдается от того, что я подстроила ей такую подлянку, начнёт просить оставить ее сына в покое, или возьмёт кухонное полотенце, набросит мне на голову и попытается задушить. А, может, ей даже полотенца не понадобится, и она сделает это голыми руками, с большим удовольствием.

– Да-да, соседка ж видела ее, ещё вчера, – продолжает разговор Тамара Гордеевна, отходя от окна и вновь прохаживаясь по комнате, пропадая на несколько секунд из поля зрения. – Да такая, говорит, стервозина, сразу видно. Вроде безобидная с виду, а глаза как у змеи, всю натуру выдают. Девка эта сначала в дом к ней все просилась, сама ж войти не может – ведьму первый раз по приглашению впустить надо. А потом, говорит, рассердилась так, что Петровна ее не пустила, такую бурю с молниями наслала в ночь, что жуть сплошная. Да. Да, Ниночка. А ты не смейся, на смейся, доча. В каждой сказке только доля сказки. А вот кто его знает. Может это ее рук дело все, что сына от семьи опять отвернулся. Может и поделала что-то, нам ли не знать, на что бабы ради своего готовы. Я тебе рассказывала как у нас девки колдовали да заговоры делали. И как у меня одна такая счастье забрала, не дала своему мужику ко мне из семьи уйти. Да, да, доча. Заговор на крови, он, знаешь, почище всяких штампов и росписей в загсе будет. Если только привязала к себе этим – считай в рабство мужика взяла. Ну, да ничего. Мы чужого не берём, но и своего не отдадим. Если надо спасать Артурку – спасём, вытащим. На то мы и родня. А если заговор какой наложили на него – так отмолим, я у нас на хуторе одну хорошую бабку знаю. Любой сглаз и порчу как рукой снимает. Да, доча. Да что ты! Я сто раз это говорила. Вот так вы мать слушаете, в одно ухо влетает, в другое вылетает. А что, тебе тоже надо? Да ты что?! – после короткой паузы восклицает Тамара Гордеевна. – Мужу Маришкиному? Что, загулял таки? К бывшей таскается? Ох, подлец… Ну, подлец. А точно ходит? Потому что бабка эта может такой крепкий отворот сделать, что если не было измены, то и от жены отвернёт. Да, узнай-разведай лучше, доча. Чтоб наверняка было. Может, и неправда это все. А если так оно и есть – ну что ж тогда, будем спасать Мариночке семью. На то мы и родня, милая. На то и родня, чтоб всегда друг за друга горой.

В этот самый момент факт того, что из родни у меня почти никого не осталось, и постоять за меня в случае чего будет совершенно некому, кажется мне едва ли не самым большим счастьем в жизни.

– Ну все, все, Ниночка. Да, поняла тебя, моя хорошая. Все узнай и будем что-то решать, гуртом. Спасём тебе и дочку, и брак ее, и Артурку нашего. Договорились, милая. И тебе того же. Поцелуй своих от меня. До скорых, доча. До скорых.

Разговор заканчивается, в комнате опять воцаряется тишина и мне снова страшно даже дышать, чтобы не привлечь к себе внимания Тамары Гордеевны. Пусть уходит. Пусть уходит, сделав свои выводы, приняв свои решения. Я до сих пор не могу понять, зачем она пришла – ведь могла же столкнуться с Артуром, который очень бы удивился увидев, что мать открывает двери своим ключом. А может… Может, она точно знала, что сын в такое время на работе и пришла просто… Просто, чтобы… Что? Побыть в его квартире, пока его нет и он об этом не узнает?

От этой мысли я вздрагиваю – вся эта любовь и привязанность начинает казаться мне слегка нездоровой. Как будто к материнской любви и ревности примешивается ещё какая-то неосознаваемая, типично женская, а вместе с ней – и боязнь потерять того, кто воплощает для неё образ рыцаря, идеального мужчины, который побесится-побесится, да и вернётся к ней, потому что никто не будет любить его так сильно, так преданно. Да и вообще, мать с сёстрами – поперед любых баб, которых может сколько угодно быть.

А семья – она одна такая. Второй не будет, в отличие от жены.

В просвет между дверей шкафа я снова вижу Тамару Гордеевну и понимаю, что моя последняя догадка – не такая уж и ложная. Снова вернувшись в комнату из коридора, она проходит совсем рядом, любовно прикасаясь рукой ко всему, к чему может дотянуться – к спинке стула, на которой оставлена футболка Артура, к полкам, на которых лежат его вещи, и вдруг замирает, уставившись в одну точку.

Я тоже замираю, потому что понимаю – это неспроста. Наклоняюсь вперёд, приникаю к дверной щелке и вижу, как медленно и тяжело ступая, она возвращается к нашей самодельной кровати, склоняется над ней и подбирает с подушки что-то, чего не заметила сразу.

Распрямляя спину и вытягивая вперёд руку со своей находкой, она внимательно разглядывается ее – и мое сердце, сжавшись в комок, медленно проваливается в пятки. Потому что в руках у Тамары Гордеевны не что иное, как лифчик – тот самый, который я небрежно бросила на подушки, еле прикрыв одеялом, тот, который ровно за сутки до этого я сняла с ее сушителя в ванной, после того как устроила свои нетрезвые постирушки всего на свете. И если мать Артура сейчас вспомнит, что уже видела это и где именно видела, то… всё.

Я ещё не знаю, на что способна Тамара Гордеевна и что она предпримет, но наслушавшись ее разговоров о колдовстве и бабках, мне начинает казаться, что она никогда и ни за что не отпустит Артура со мной. Наведёт порчу, выроет лично траншею, преграждающую выезд из города, заполнит ее горючим газом, опоит сына снотворным и запрет в кладовке – самые бредовые и безумные идеи проносятся у меня в голове, пока она разглядывает свою находку, тихо цокая языком, а меня трясёт мелкой дрожью от мыслей догадок о том, что сейчас творится в ее голове.

– Дрянь, – наконец, срывается с ее языка. – Сучка блудливая. Да чтоб ты сдохла.

Я не знаю, что так разъярило Тамару Гордеевну – то ли фривольный вид лифчика, сшитого полностью из прозрачной чёрной ткани в мелкую сетку и перехваченного игривыми зелёными бантиками – одного взгляда достаточно, чтобы понять что в нем вся грудь на обозрение, стыдоба одна, а не лифчик – то ли то, что сопоставила уже виденное у себя в ванной и здесь, а значит… Значит поняла, что пригрела на груди змею, кормила-поила ее, как дочь родную привечала – и все для того, чтобы эта сучка выросла и подложила ей такую свинью. И в ее голосе звучит столько ненависти, смешанной с брезгливостью, что помимо воли на глазах у меня выступают слёзы, а горло начинает сводить от рыданий. Нет, мне не жаль терять остатки репутации в глазах Тамары Гордеевны, даже если она все поняла. Но эта слепая, стихийная, едва ли не валящая с ног агрессия, кажется, находит меня и пробивает, даже если ее хозяйка и не подозревает, что объект ее ненависти – здесь совсем рядом, и удар этот получил и принял.

– Я ж прокляну тебя, – продолжает тихо и жутко говорить Тамара Гордеевна – и я, не в силах это выслушивать, пячусь от дверей назад и снова прижимаюсь спиной к стеке шкафа. – Я тебя со свету сживу, стерва ты такая. Ты на карачках передо мной ползать будешь, просить, чтоб простила и сняла проклёны, а я не прощу. Я в могилу тебя сведу, день и ночь корчиться от адской боли будешь, и ни одна таблетка тебе не поможет. Ни родить не сможешь, ни с мужиком больше спать – потому что в животе все гнить заживо будет, змеи и черви закопошатся там. Ни один доктор не найдёт-не увидит, скажет, что здоровая ты, просто дурная, – но ты у меня все ощутишь, все на своей шкуре прочувствуешь. Я такие методы знаю…

И на этом месте ее прерывает звук, на который я готова молиться. Так, наверное, молился бурсак Хома на первый крик петуха, когда отпевал панночку в проклятой церкви, думаю я, неожиданно чувствуя на языке солоноватый привкус крови. Отлично, для усугублениях какой-то дикой атмосферы происходящего, я прокусила себе кожу на руке, в которую вцепилась зубами, лишь бы не разреветься в голос, и теперь втягиваю ее в себя, чтобы не испачкать одежду. Что за бред, блин, происходит, и я – его главная участница! Не хватало только мне впасть в истерику и начать чертить вокруг себя защитный круг. Вот и капля крови у меня уже есть для скрепления защиты.

Тем временем в руке у Тамары Гордеевны вновь и вновь звонит мобильный телефон – этот звук цивилизации разбивает странную магию ее голоса, шепчущего наговоры, которые совсем не кажутся мне пыльным зашкваром, как сказал бы Вэл.

– А…алло? – тоже как будто возвращаясь в реальность, растерянно говорит Тамара Гордеевна, и тут же добавляет, встрепенувшись, ласково: – Артурка? Сынок! Что ты… что стряслось? Почему звонишь? Вспомнил, наконец, о матери?

Ох, как вовремя! Не знаю, как так вышло, но именно Артур, скорейшего возвращения которого я жду теперь с ещё большим нетерпением, вмешивается в происходящее пусть даже телефонным звонком. Все равно он здесь, он рядом, голосом из телефона, который я не слышу, но понимаю одно – он рядом.

– Нет, что ты… – продолжает Тамара Гордеевна уже спокойнее, своим напевным и доброжелательным тоном. – Я ж ничего сынок, не попрекаю, нет. Просто не звонил ты давно. И я тебя не беспокоила. Вот, думаю, а тут звонишь. И решила спросить, не случилось ли чего. Ничего не случилось? Вот и добре. Вот и хорошо, родной. Что? Домой заезжал? Да ты что! Знала бы, что зайдёшь, никуда бы не поехала, ждала бы тебя со свежими блинчиками с грибами, как ты любишь. Ещё и со сметаной! Давно мы с тобой не сидели вот так, не обедали. Не общались по душам. Что? Поговорить надо будет? Так я всегда согласна, сынок. Приезжай, поговорим. Лишь бы ты только не молчал, не пропадал больше.

О боже, нет. Только не сейчас! Только не до того времени, как мы уедем из города. Не надо сейчас Артуру никому ничего говорить. И пусть всего час назад я была убеждена, что этот разговор с семьей, честный и прямой, ему надо будет пережить перед отъездом, чтобы уходить без недосказанностей, поставив все точки над i. А вот сейчас… Нет. Не может быть никаких честных и прямых разговоров. Говорить с семьей для него – это все равно что спасовать, подставиться, заранее проиграть. О честности надо помнить с адекватным противником. В том же, что родня Артура ему противник, а не союзник, при этом не совсем адекватный, я больше не сомневаюсь ни на секунду.

Они же придумают что-то новое, чтобы не отпускать его – надежду, опору, самого лучшего в мире брата и сына. Кормильца. И если надо будет ради этого бросаться под колёса его машины, Тамара Гордеевна бросится. Ещё и старших дочерей с семьями их города вызовет. И они все вместе просто его не выпустят. Не знаю как, но не выпустят и все.

Именно об этом мне даже не твердит, а орет в уши внутренний голос, и все что я могу делать, это надеяться на то, что удача, везение или счастливый случай помешают сейчас Артуру сказать слова, которые должны прозвучать только после того, как мы с ним пересечем черту этого города, оставим позади дорожный указатель с его названим.

Ни секундой раньше.

Удача не изменяла мне когда я искала Артура. Когда, решив выйти за телефоном, собрала все свои вещи, что дало возможность Тамаре Гордеевне подумать, что квартира пуста и никого здесь нет. Еще не знаю, узнала ли она меня, найдя это злополучное белье – но, по крайней мере, пока что ни разу не назвала меня по имени, а значит, я могу надеяться на то, что не узнала. Счастливый случай и тут сработал. Так, может быть, все снова получится? Может, Артур не успеет сказать о своих намерениях по телефону, а мне удастся убедить его молчать, пока мы не уедем? И Тамара Гордеевна уйдёт, забрав с собой этот лифчик, так и быть, для наговоров и проклятий – как-нибудь переживу. Но уйдёт и оставит меня здесь. Потому что я уже не могу стоять в шкафу, мне панически страшно и хочется сделать хоть глоток свежего воздуха.

– Где я? – доносится до меня ее голос. Она отошла от окна и сейчас говорит из коридора. – Далеко, сынок, далеко. Да откуда ж ты знаешь? Ты моей жизнью не интересуешься так, как я твоей. Ну что ты, что ты… Я ж не в упрёк, перестань кипятиться. У подружки я, за цветами поехала. За рассадой, да, она мне такие черенки обещала. Вот высажу в кадках у нас на балконе – такая красота будет. Приедешь, я тебе чаю сделаю, сядешь отдохнёшь. Или, может, кофею? Может, ты что новое полюбил, чего раньше не было? Откуда знаю? Да чует сердце материнское. Сейчас вся молодежь кофеи распивает, модно это стало. Да и Дениска говорил, что заходил ты как-то. Нет, больше ничего. Да, Дениска, твой друг. Он теперь и нам не чужой человек. Почему? А вот приезжай ко мне, все новости тебе расскажу. Приезжай, сынок. Что мы с тобой по телефону да по телефону? Вот услышала тебя, теперь увидеть бы. Что – прям сейчас? Нет, сынок, прям сейчас не надо… Не надо так спешить. Нет, не надо меня забирать, я уже привыкла на автобусах ездить. Ещё снова приучишь меня на машине разъезжать, а потом как пропадёшь. Да не в упрёк я! – в третий раз говорит она и я слышу, как быстро проходя из коридора в кухню, Тамара Гордеевна щёлкает выключателями – гасит свет в коридоре и на кухне. Кажется, от звонка Артура она и вправду заторопилась.

– Ты лучше дурью не майся, а езжай себе домой, как хотел. А я своим ходом, да. Уже почти на остановке, не переживай.

Ах вот оно в чем дело! Артур сказал, что едет домой и хочет ее перехватить, чтобы отвезти в центр. Понимаю, что это очень странная мысль, но я чувствую самую настоящую радость от того, что она заехала сюда. Теперь Тамара Гордеевна точно будет прятаться от сына, чтобы он не вычислил, из какого района она едет и ему не удастся с ней поговорить до встречи со мной. А я как-то постараюсь убедить его молчать до нашего отъезда.

Удача опять улыбается мне, расстраивая их встречу и мне становится страшно – какую цену она сдерет с меня за эту услугу? Уж слишком много везения за один день.

– Да, езжай, езжай к себе, сынуля. Отдохнёшь хоть немного… Что я не знаю, как ты с утра дотемна у себя на работе толчешься, света белого не видишь, ночами не спишь… – и в этой ее фразе мне слышится совсем не добрая ирония. – Или спишь, а, сынок? Скажи, хорошо отдыхаешь после работы? Высыпаешься? Ну, как это – о чем я? Да ни о чем, родной. Ни о чем. Мне все равно, чем ты там занят, жизнь у тебя своя, взрослая. Мне одно надо – лишь бы у тебя счастье было. Слышишь, сынок? Мать счастливая тогда, когда счастливые ее дети.

И большей лжи, чем в этой фразе, я не слышала очень давно.

– Вот и лады, сынуля. Жду тебя завтра. Да, приезжай обязательно. Хоть обниму тебя, а то почти неделю не виделись. Да, мой хороший. И тебе счастливо. Люблю тебя, сынок.

Сейчас она уйдёт. Сейчас она точно уйдёт, с облегчением думаю я, понимая, что Тамара Гордеевна действительно торопится – с минуты на минуту может вернуться Артур, и ей очень не хочется, чтобы он застал ее здесь.

Быстрый перестук каблуков по коридору подтверждает мои догадки о том, что она спешно проверяет, не оставила ли следы своего пребывания. Я в этот момент панически продолжаю соображать, не найдёт ли она ничего нового, что могло бы выдать меня – например, Эмелькин халатик, висящий вместе с остальной стиркой на балконе. Но Тамара Гордеевна туда не доходит, только возвращается напоследок в комнату.

– Ну, ничего, ничего – говорит она с порога, обращаясь то ли ко мне, сидящей в шкафу, то ли просто к месту, где остались следы ее заклятой соперницы, посмевшей посягнуть на её сына. – Считай, в этот раз тебе повезло, проскочила. Фартовая девка. Но на одном фарте далеко не уедешь, гадина, ты это знаешь. Когда он закончится, отольются кошке мышкины слезки. С кровью отольются.

И, развернувшись, резко уходит, громко хлопнув за собой тяжёлой входной дверью.

Я снова одна – и только и могу, что раскрыть пошире створки шкафа, и даже не выйти, а выползти, вывалиться на пол комнаты. Продолжая лежать на холодной плитке, я смотрю в потолок и могу думать только об одном – мы попали. Мы конкретно попали с Артуром. И если бы не съёмка у Дениса, я бы просила его уехать чуть ли не завтра. Почему-то сейчас мне кажется, что нам надо это сделать, пока наше с ним везение, наша удача не закончилась. А на долгое время ее может просто-непросто не хватить.

Никогда не полагайтесь на удачу. Надёжно защищая и отводя неприятности, она может отвернуться от вас в самый нужный момент. Пусть даже кажется, что она привыкла быть на вашей стороне, что вы ее любимчик – никогда не полагайтесь на удачу. Она всегда играет с вами, и никогда не остаётся в дурках. А вот вы…

Глава 4. Никогда не сливайтесь с другим человеком

– Молчи! Молчи!! – грозно топая ногой, прерывает меня Вэл. – Мое возмущение покидает стратосферу, его выносит за пределы солнечной системы, я как сверхзвуковая ракета улетаю на взрыве реактора моего терпения и горящего пукана! Нахер, Полина! Нахер! – он останавливается, захлёбываясь словами, и делает знак рукой, чтобы ему подали пакетик, в который надо срочно подышать.

Но никто из нас не шевелится – ни я, сидящая на кровати с понурым видом, ни Артур, присевший рядом на полу, чьё плечо я нервно сжимаю, а он для успокоения накрывает мою руку своей. Мы держим оборону против Вэла, который рвёт и мечет, едва ли не собирая вещи, чтобы уйти из этого дома, где он никому не нужен, навсегда.

Всю дорогу домой, после того, как Артур вернулся домой, я предупреждала его, что по возвращении нас ждёт истерика – не моя, но моего друга. И ее надо просто пережить, не спорить и не возражать. Артур спокойно согласился, и его выдержка удивила меня, особенно после того, как я рассказала ему, что Тамара Гордеевна была здесь, как она отреагировала на его вчерашнюю «оргию», а среди соседей у неё есть свои глаза и уши, и не только среди них. Он только слушал меня, как-то недобро ухмыляясь, но не злился и не впадал в ярость – а этого я опасалась больше всего. Чтобы на волне злого драйва он не позвонил своим и не вывалил им на голову все, что думает о происходящем и о наших ближайших планах.

Но и скрывать от него я ничего не хочу. Он должен знать ситуацию такой, какая она есть. Правда, кажется, я немного опоздала.

– Так я знал об этом, – говорит Артур, пока мы, спеша к Вэлу, которого он всё-таки забрал от Никишиных и забросил домой, спускаемся вниз, к его машине. – Вернее, как… – уточняет он в ответ на мой удивлённый взгляд. – Конкретно догадывался. А теперь точно знаю. Просто… пусть они и дальше думают, что я валенок и ничего не понимаю. Тогда хоть по секрету приходить будут. Если спалимся – тут с утра до вечера гости начнутся. Я ещё с того момента с пропажей ключей что-то заподозрил. Ну, не теряются у меня ключи никогда. И в обувь не падают.

– Да ты святой человек, – улыбаюсь я в ответ на его слова.

– Ну да, конечно. Офигенно святой – оставил тебя отдохнуть, так что по шкафам пришлось прятаться. Полин… – он останавливается на секунду, – извини… Я был уверен, что сегодня никто не придёт. Такая погода, Вэл этот твой в гостях – я его когда увидел, даже не заподозрил, что мать ко мне могла поехать. У нас же гость в доме – всё для него, сама знаешь. Думал, ну в магазин вышла на полчаса. Но чтоб ко мне… Видно, хорошо ей по ушам наездили, раз она сорвалась и понеслась.

– Видно, хорошо мы с тобой по ушам всем наездили, – пытаюсь иронизировать я. – Слышал бы ты, что тут уже рассказывают. Я и дожди насылаю и на котов порчу навожу. Ну бред же, бред! Как так жить, вообще, можно?!

Протянув руку, чтобы открыть мне дверцу машины, он останавливается, обнимает меня и успокаивающе гладит по спине. Меня до сих пор потряхивает – не от страха, скорее от недоуменного бессилия перед подобными привычками и разговорами.

– Ну, всё-всё, – тихо говорит Артур. – Мы едем к тебе. Там на пару-тройку километров вообще никого. Не переживай, сюда мы возвращаться больше не будем.

Он прав – это место начинает нагонять на меня паранойю. Не успев отойти от встречи с Тамарой Гордеевной, я постоянно оглядываюсь в поисках ее информаторов, но ничего подозрительного не вижу. Мы выходим, когда уже стемнело, а холодная погода не даёт местным жителям залихватски пьянствовать на лавочках и в беседках, несмотря на то, что сегодня пятница. Поэтому двор безлюден и пуст. Зато дом за нами расцвечен десятками горящих окон, во многих из которых открыты форточки, пропускающие привычные звуки веселья – звон бьющейся посуды, пьяные выкрики, нестройное пение и бубнящие звуки телевизоров, сопровождающиеся разговорами:

– Та щас я тебе нормальный музон найду, а не вот эту твою хуету!

На что женский голос категорично заявляет:

– Сам ты хуета! А это – Лобода! Оставь, а то я тебя сковородкой ёбну, клянусь! Вот вчера не ёбнула, а сегодня ёбну!

Наши друзья-алкоголики, которые спорили из-за сотки в заначке снова строят свои непростые отношения. Чувствуя прилив приятельской нежности к ним, пристегиваясь в авто рядом с Артуром и опускаю боковое стекло пониже. Всё-таки они очень колоритные и искренние, было бы время – я бы с удовольствием с ними поработала, сняла хотя бы один их день. Это было бы интереснее, чем постановочные семейные фотосеты. Там, за глянцевой прилизанностью нередко скрываются такие же ссоры и проблемы, только приличные любители ретуши в этом никогда не признаются. А тут – все честно и от души, которая, как и окна – нараспашку.

В этом я убеждаюсь, когда мы трогаемся с места, а нам вслед несётся:

– А так влюби-илась, сука, си-ильно! Поп-пала в сердце мне пуля-дура, тобою ранена, пьяна-а! Слышь, клешни свои от пульта убрал! Убрал, я сказала, не трогай Светочку, нехай поёт!

Липучая песня пристает ко мне, и я продолжаю напевать ее всю дорогу, пока Артур посмеивается, слушая меня.

– И радио не надо, – замечает он, похлопывая по тюнеру. – Он у меня плохо принимает, так я думал менять. А теперь не буду.

– Намекаешь на меня? – беззаботно откидываюсь я на сиденье. Удивительно, но чем дальше мы заезжаем в безлюдный пустырь, тем спокойнее у меня на душе.

– Почему намекаю? Прямо говорю, – ловлю его весёлый взгляд в зеркальце над рулем. – Спой ещё, Полина. Нам ехать минут двадцать, так что давай – отрывайся.

– Я не знаю много из нашей попсы. Но я могу тебе Раммштайн спеть, хочешь? – и затягиваю по памяти одну из песен, параллельно рассказывая Артуру о том, что не просто так я Тилля Линдеманна вспомнила, и что со Светкой Лободой у него, значит, роман. А ещё моя подружка Настя, та самая, которая найдёт ему классного рекрутера, в Тилля безумно влюблена уже лет пятнадцать, и чуть не наглоталась таблеток на нервяке, когда узнала, что Лобода от Тилля, вообще-то, родила. Но, может, и не от Тилля, потому что это все фейк и выдумки, и прикрытие для ее романа со своим продюсером, который, между прочим, женщина. Только эта инфа спасла Настю от того, чтобы запивать снотворное вискарем и от последующего промывания желудка тоже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Артур в ответ на это только смеётся от души, время от времени проводя рукой по волосам – я вижу, что половины он не понимает, но, по крайней мере, его не выбешивает эта глуповатая, но такая расслабляющая болтовня и сплетни, которыми мы с друзьями делимся, когда собираемся в каком-нибудь чилауте за кальяном, или в клубе, выпить по паре коктейлей.

Кажется, бурная атмосфера в доме закалила Артура и сделала невосприимчивым к досадным раздражителям. А, значит, это хороший знак. Значит с моими друзьями, будь они даже фриковатыми чудаками, он найдёт если не общий язык, то, по крайней мере, не будет от них шарахаться.

И вот сейчас – такой облом, при первом же контакте с Вэлом. Хоть Артур по-прежнему спокоен, но у Вэла продолжает полыхать, причём нешуточно.

– Я – инфлюенсер! Я – опинион мейкер! – отчаянно кричит он мне в лицо. – И я не заслужил! Слышишь? Не заслужил, чтобы этот! – он обличительно тычет пальцем в Артура. – Хватал меня за шиворот, как будто я вещь! Запихивал в машину! Это было похищение, Полина! Это было похищение!

– Я сразу сказал, куда мы едем, – Артур снова, не пытаясь спорить с Вэлом, обращается ко мне. – Он так орал, что не слышал меня. Я все объяснил, Полин.

– Отвлек меня от важных дел! Прервал мой стрим, на котором триста человек, между прочим, было!

– Он абрикосы на кухне с малыми чистил на варенье. Два ведра налузгали уже, прикинь. И в интернете висел заодно.

– В прямом эфире, Вэл? Ты чистил абрикосы в прямом эфире?

– Конечно, в прямом эфире, Полина! – с особой въедчивостью отвечает Валенька. – У меня, как ты помнишь, марафон ментального детокса! И я делился органик-рецептом со своими подписчиками, прямо в процессе, проводил настоящий туториал, а он! – его изящный палец снова указывает на Артура. – Мне его сломал! Все разрушил! Утащил меня из стрима! И последние минуты трансляции пошли коту под хвост! Подписчики смотрели только на пустую кухню! Вот ты бы смотрела на пустую кухню? Для тебя это интересный контент? Динамичный? Да у меня отписки после этого пойдут и охваты рухнут!

Артур, в ответ только дани мне знак наклониться, и когда я делаю это, тихо говорит:

– Слушай, я не понимаю. Он прикалывается так или реально злится?

– Ну как сказать… Злится, конечно. Но ещё устраивает перформанс. Наша роль – маленькая. Сидеть и подыгрывать. Только не спорить с ним.

– Эй, вы че там, обо мне шепчетесь! Вообще охерели, что ли! – орет дизайнер и, видя, что мы продолжаем переговариваться, окончательно выходит из себя и начинает метаться по шкафам в поисках пакетика.

– Вот так и делай добро… Интерьеры людям… Душу вкладывай… А тебе в итоге ни руки… ни пакет никто… не подаст.

И вдруг, останавливаясь, говорит:

– Полина, я вот нифига не рофлю сейчас. Меня уже накрывает. У меня сейчас атака будет, Полина.

– Ой, ой! – я вскакиваю с кровати, забыв обо всех недоразумениях. – Давай на улицу, быстро, там воздух! Идти можешь? Артур, хватай его и тащи на улицу! Давай, Вэл, опирайся на нас. Сейчас ты успокоишься, все будет хорошо, Вэл!

Мы оттаскиваем его на порог, где дизайнер, содрогаясь мелкой дрожью в темноте, ложится на землю, даже не думая о том, какие там могут быть микробы, кладёт голову мне на колени, закрыв глаза и делая глубокие вдохи и выдохи под мой ритмичный счёт, не забывая между делом жалобно постанывать:

– Мне нельзя быть… одному… нельзя… А если у меня приступ случится? Никто не спасёт в трудную минуту… Вот так и умрешь… Один… А через сотни лет найдут твой скелет и сдадут в музей…. окаменелостей…

– Ты закрыл его здесь одного? – шёпотом спрашиваю я Артура.

– На пару часов всего.

– Ох, нельзя, нельзя, Артур. У Вэла же клаустрофобия.

– Что, вдобавок ко всему? – он взглядом показывает на мученическое лицо друга, продолжающегося лежать и тихонько скулить. Артур впервые видит такую сложную личность и, кажется, действительно удивлён.

– Ну, да… Сам понимаешь, большой город, неврозы. Работа стрессовая.

– И это ещё далеко не все! – возмущённо поднимая голову, внезапно добавляет Вэл. – У меня, если что, ещё и сомнамбулический синдром! Хожу я по ночам иногда! Так что бойся меня! Бойся, ты, киднеппер! – и он угрожающе истерически хохочет.

Артур спокойно выносит стенания дизайнера, и против воли я снова задумываюсь – то ли у него от природы такая выдержка, то ли иммунитет к истерикам, возникший после семейных сцен, которые, я уверена, он пережил, и не одну.

– Слушай, а давай завтра ты на корт со мной сгоняешь, – неожиданно предлагает он. – Разомнешься немного, побегаешь. Это офигенно нервы лечит, сам убедишься. Хочешь?

– Не знаю… Я ничего не знаю, – снова обреченно говорит Вэл. – Я не хочу с тобой в одну машину садиться. У меня триггер срабатывает, понимаешь? Может твой корт – это первостатейный пиздеж, а ты меня в лес вывезешь, разрежешь по частям и сожрешь мои почки! И печень! Откуда у вас в злоебенях нормальному корту взяться?

– Вэл, это правда, я была там, – спешу вмешаться я. – Корт на самом деле есть, небольшой, но очень неплохой! Так что Артур говорит правду. Я же с ним играла, – не могу удержаться от улыбки, вспоминая недавнее прошлое. – Так что все честно, поверь. Воспринимай это как спорт-терапию… развитие моторики, аналитических способностей там… В теннисе же голова работает не меньше, чем руки и ноги. Даже очень нервных детей теннисом лечат, заикание, страхи всякие, серьезно… Я читала. Там какие-то нейронные связи особые формируются.

– Ну, не знаю… Не знаю. Я завтра с Серегой Рестиком договорился с утра йожиться в сентрал парке, – чуть спокойнее отвечает дизайнер и тут же начинает возиться, вспоминая, что он, вообще-то, лежит на земле, а там одна сплошная антисанитария.

Сдерживаюсь, чтобы не засмеяться от того, как пафосно, на нью-йоркский манер, он называет наш центральный сквер, но стараюсь не нервировать Вэла лишний раз. Я знаю, что даже окажись он на необитаемом острове, первым делом ему понадобятся эко-фрукты, безлактозное молоко и место для йоги. Это как у меня утренний кофе и мессенджеры. Наши маленькие традиции, без которых психика начинает буксовать и давать сбой.

Боже мой, какие же мы всё-таки невротики, живущие в безумном ритме жадного мегаполиса!

– Подъезжай тогда ко мне на двенадцать, – предлагает Артур, помогая Вэлу подняться с земли, после чего тот, нервно фыркая отряхивается, делая от него шаг назад. – Езжай своим ходом, а я своим, если тебя так от моей машины кроет.

– Меня от тебя кроет, маньячина! – тут же парирует Вэл и, разворачиваясь ко мне, идёт в повторную атаку: – А ты прекрати на него пялиться коровьим взглядом, и меня жалей, поняла?!

– Поняла, поняла, Вэл, – тут же успокаиваю его я, даже не пытаясь въехать, почему это мой взгляд вдруг стал «коровьим». Сейчас мне нужны остатки моей выдержки, которой, в отличие от терпения Артура, не так-то и много. Что будет дальше, я знаю почти до минуты. Вэл скоро поймёт, какое количество враждебной микрофлоры вступило в контакт с его телом, начнёт раздеваться прямо на ходу, кричать аффирмации, закроется в душе и будет два часа намыливать себя антибактериальным мылом.

– Ничего ты не поняла! – Вэл тяжело отпирается на мое плечо. Теперь мы помогаем ему вернуться в дом, пока он продолжает уличать меня в бессердечии: – Я бы на тебя посмотрел, если бы какой-нибудь Хер Иванович ворвался к тебе в обитель беззаботности и поволок куда-то в своей тачке, хорошо, хоть не в багажнике!