Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 82 страниц)

Это были совершенно безумные и искренние, самые лучшие пятнадцать часов моей жизни: пол-вечера, утро и целая ночь. Как будто мы на самом деле одурели, забив на всё, и хотели наверстать не только дни без встреч, но и отыграться за нашу глупость, за риск того, что могли больше не увидеться.

Зато я снова перестаю бояться тех ловушек, которые для меня расставил этот странный городок. То, что сутки назад казалось мне мрачным и зловещим, теперь вызывает только восторг. А что если все это было только для того, чтобы я не могла уехать без Артура?

А теперь я люблю его, это место. Я обожаю его как лучшего в мире сообщника. Мне нравятся все его самые странные проявления: пьяные крики в темноте, переругивание и громкие шаги соседей снизу, звон разбитых бутылок о крыльцо подъезда, ужасно раздолбанная и скрипучая кровать Артура, которая дребезжит, бьется о стенку и хрипит всем своим несчастным существом при любом резком движении.

Я все шутила над Артуром, намекая на такое её жалкое состояние из-за его прошлых подвигов с девушками. А потом оказалось, что половина мебели при покупке квартиры была просто очень старой, остальной же половины вообще не было. И новую кровать он не покупал, потому что чаще всего приходил ночью и валился с ног такой усталый, что даже с боку на бок до утра не переворачивался. Это сегодня он пришёл пораньше, потому что его двое суток не было дома.

Артур, вообще, особо не заморачивался обустройством своего жилья и купил только то, чего там не хватало. Так здесь получилась очень разношерстная обстановка, от которой Вэл пришёл бы в ужас и попытался привести ее к одному стилю – но даже у него этого не вышло бы. Слишком большой винегрет получился: современный шкаф-купе с огромными зеркалами в пол, а рядом – кресла и журнальный столик 80-х годов, полки для всякой всячины в скандинавском стиле – оказывается, их сбил Артур, когда понадобилось куда-то складывать всякую мелочь, – отсутствие ванны, зато отличный душ (прекрасно помню, как он говорил: «Не люблю ванну, слишком расслабляет») новая современная плита на кухне – и гарнитур, которому лет тридцать минимум. Вот такая картинка, собранная из самых разных пазлов, из-за которой Артур поначалу смущался и пытался извиниться. Но я постаралась быстрее закрыть ему рот – в прямом смысле, ладонью. Мне все равно, что здесь нет и следов дизайнерских изысков, я полюбила это место просто потому, что оно – его. И как нельзя больше показывает его характер – трудоголика, который обеспечил себе простейшие удобства и приходил только заночевать.

– А когда ты переехал? – спрашиваю его, опираясь на подоконник широко открытого окна – слишком свежий для июльской ночи ветер приятно охлаждает тело, на которое не хочу набрасывать даже легкое покрывало. Мне нравится чувствовать всё обнаженной кожей – вокруг кромешная темнота, которая только обостряет ощущения.

– Три года назад, – в темноте вспыхивает огонёк, и Артур подносит зажигалку к моей сигарете – одной из последних, которые я стырила у Дениса. – Тогда ещё через стенку жил барыга, и все наркоманы с района ходили к нему. Иногда они путали подъезд и заходили ко мне. Это был прямо парад очень странных чуваков, Полина. Ты бы заценила.

– О да, – смеюсь, выпуская облачко дыма в темень за окном. Звёзд на небе тоже не видно, его затянули густые чёрные облака – вот-вот пойдёт дождь, я по запаху слышу его первые капли. Курить в темноте очень странно. Но прикольно. Когда почти не видишь дым, сложно сконцентрироваться на ощущениях – уж слишком они взаимосвязаны.

– Это как раз моя клиентура, – продолжаю я, сбивая столбик пепла за окно – и снова не вижу, как он падает. – Не знаю, Артур. Я люблю маргиналов. За каждым из них скрывается какая-то история, которую в книгах не прочитаешь, и не во всяком артхаусе увидишь. Человек – это прежде всего истории, которые с ним происходят. И часто самыми интересными они оказываются совсем не у лощёного мидл-класса. Смешно, да? Я же сама как раз его часть, а в той среде, которую снимаю, и недели не продержалась бы, меня бы просто прибили и закопали где-нибудь под деревом. Но у каждой истории должен быть свой рассказчик. Вот это как бы я и есть. Как-то так… – немного смущаясь, пожимаю плечами, и темнота надежно скрадывает этот жест. Рассказать о том, что я чувствую, когда делаю фото, и зачем я это делаю, для меня едва ли не интимнее рассказов о своих личных секретах.

Мы с Артуром очень откровенны сегодня, и говорим друг другу все, что думаем, совершенно без фильтров – это пьянит, и открываться хочется все больше и больше. Невозможно не понять друг друга, когда знаешь самое важное правило: ты – это ты, со своими привычками и вкусами. И все, что в тебе есть – абсолютно прекрасно.

– Тогда тебе бы точно было, где развернуться, Полин, – беззаботно отзывается Артур и вдруг добавляет: – А потом его грохнули, ну, прямо там, за стеной.

– Кого грохнули?

– Барыгу. Что-то не поделил с теми, кто крышует другие районы.

Озадачено хмурюсь от такой, на самом деле, очень типичной развязки истории, в который раз вспоминая, что Черемушки – самый первый по криминалу и гоп-стопу район. Был и всегда будет.

Артур, рассеянно поглаживающий меня по спине, тут же чувствует это напряжение, кладёт руки мне на плечи и начинает разминать их уверенными плавными движениями. Ох, какие же у него руки. Откидываюсь назад и трусь о них волосами, как кошка. Как мило и смешно, все эти нежности-безмятежности. И пофигу, что внизу, на нижних этажах уже битый час идут пьяные семейные разборки. Сейчас их очередь. Когда незадолго до этого очень шумели мы, невидимые друзья-алкоголики даже притихли, а потом разухабистый женский голос взял и выкрикнул, так, чтобы это услышали все этажи: «О как! Понял! Могут люди! А ты так можешь? А нихера не можешь, потому шо ты – чмо!» И обиженный мужской все пытался ее переубедить: «Да я шо? Я хоть щас! Да я тебе… Я… знаешь, какой! Вон у Раиски спроси!»

Лучше бы он так сильно не хвастался, потому что подруга не оценила его признаний, и судя по грозному воплю: «У Раиски-и!!?» и звукам бьющейся посуды, дала волю всей своей ревности.

Теперь они скандалят из-за пропавшей сотки, пытаясь узнать, кто у кого стырил заначку, а я, продолжая странно курить в темноту, наслаждаюсь давно забытыми прелестями жизни в панельных многоэтажках, внушающих иллюзию отдельного жилья. На самом деле, здесь все сидят друг у друга на головах, едят вместе, спят вместе и даже бачки в туалетах смывают в унисон.

Но тут находится квартира Артура, а с ним вместе я готова сидеть на голове у кого угодно.

– Почему именно это район, Артур? – задаю вопрос, давно вертевшийся на языке. – Неужели, чтобы быть подальше от центра? От квартиры родителей? Неужели между вами на самом деле все так фигово?

– Не знаю, – одной рукой он забирает у меня сигарету и по нашей маленькой традиции делает несколько глубоких затяжек. Я не вижу его, он стоит у меня за спиной, но слышу эти несколько жадных и рваных вдохов, понимая, что сейчас мы зашли на самый тонкий лёд, в самую опасную тему. – Просто в любом другом они бы начали приезжать. Оставаться ночевать. Готовить мне. Гладить одежду, перевешивать бельё. Все, как они любят.

– Кто это? Мама или сёстры?

– Мама. Чаще всего она, – голос у Артура снова спокойный до автоматизма, хотя лучше бы он злился. Тогда эту обиду можно было бы выловить и вылечить по свежему, а так – она слишком застарела, въелась в его сознание, в его кости, в его мозг. Обида, которую он задавил, сделал частью себя больше десяти лет назад, когда пришлось выбирать между собственным будущим и будущим семьи. И Артур выбрал семью. Ведь как не выбрать, когда без него там все умрут?

– А так – ездить далеко, наркоманы какие-то под боком, – с ироничной беспечностью продолжает Артур, и я понимаю, что ни разу с того дня, как съехал, он не пожалел об этом, даже несмотря на тот треш и угар, который творится здесь, за тонкими-тонкими стенами.

– А ты когда переезжал, наверное, было очень тяжело? Не думаю, что тебя так легко отпустили, – забирая у него сигарету, я выпускаю ещё немного невидимого дыма в темноту.

– Ну, не скажу, что легко. Но это хотя бы окраина, не другой город. Да, были скандалы, мама опять таблетки горстями пила и умирала. Но как-то выжила, сама видишь. Я бы все равно не остался. Они там все быстро очухались, и поставили мне новое условие – хорошо, ладно, типа живи. Мужику нужна отдельная квартира, чтобы девок водить. Но до двадцати пяти ты должен жениться и переехать в нормальный район.

Этот момент я не могу пропустить просто так.

– О, так я выходит твоя девка! Самая гулящая из гулящих! Явилась, бесстыжая, едва ли не без трусов, предлагать себя, фу, стыдоба! Где только моя женская гордость? Артур, ты хоть понимаешь, как ты попал, с кем ты связался?

Он смеётся, параллельно продолжая говорить со мной руками – запускает ладони в мои волосы, пальцами сжимает и массирует кожу головы – ох, как же это здорово, так невыносимо здорово, что я только и могу, что откинуться назад, навстречу его рукам, и застонать, протяжно и с удовольствием, сознанием уплывая куда-то в восторженный сюрреализм.

Артур реагирует сразу же – наклоняясь ко мне, целует в шею – жадно, с нетерпением, – это почти как ожог, до чего горячо… Кажется, на теле после таких поцелуев должны оставаться следы, как маленькие татуировки. Кое-как успеваю затушить недокуренную сигарету и щелчком отбрасываю ее в чёрную неизвестность за окном.

– Ты же понимаешь, что мы скоро уедем отсюда? – говорю то главное, ради чего пришла к нему, и слышу, как мой голос охрип от волнения. Ещё бы. Это в первый раз я произношу то, что до этого было в голове каждого из нас. Ну, в моей так точно. Очень хочется верить, что и насчёт Артура я не обманулась. – Обязательно уедем. Вместе или по отдельности – решай ты… сколько тебе надо времени.

– Я хочу быстрее, – говорит он сзади, у самого моего уха, а мне все сложнее соображать из-за его рук, из-за его движений, из-за его голоса.

– Как… как скоро?

– С тобой вместе.

Если бы передо мной не была такая кромешная тьма, перед глазами бы точно все поплыло – а так получается как курение в темноте. Все плывет, только ты этого не видишь, а чувствуешь.

– Как? Уже через неделю?

– Да, – его ладони ложатся мне на плечи, он рывком притягивает меня к себе, и я вскрикиваю – не от боли, нет. От радости. Я понимаю, что Артур не шутит, что он готов к переменам. От него прет такой пьяной, отвязной свободой, что я почти захлёбываюсь в ней и только повторяю:

– Со мной? Ты уедешь вместе со мной? Ты… хочешь этого?

Каждый новый вопрос подстегивает в нем какое-то ожесточённое желание, заставляет быть резким, напористым, его дыхание мешается с хриплыми выдохами, с гортанными низкими звуками, которые он еле сдерживает – и в темноте я ощущаю это не кожей, а оголенными нервами.

– Не надо, – прошу его. – Не сдерживайся. Забей на все. Ты скоро уедешь… со мной. Ты же хочешь этого? Хочешь, да?

Пусть он снова и снова говорит мне, что согласен. Снова и снова.

За окном вдруг начинается дождь – в одну секунду, как будто сверху резко включили душ, шумный поток ударяет по карнизу, разбиваясь о него тысячами капель, в нашу сторону от окна начинает заливаться вода – я вижу это при яркой вспышке молнии, которая сопровождает гром, и выхватывает голубоватым свечением все вокруг. Хватая грозовой воздух широко открытым ртом, подаюсь вперёд – и на лицо, на плечи, на руки, которыми я упираюсь в оконную раму, попадают капли дождя, смешиваясь с капельками пота на теле, и скользят вниз, оставляя за собой маленькие мокрые дорожки. На короткий миг я как будто соединяюсь с этим ливнем, с молнией, с облаками, с землей, с небом. Со всем. Как будто я – это мир, а мир – это я.

Артур, возвращая реальность, оттягивает меня от подоконника, пока я буквально вишу у него на руках. Пальцами ног едва касаюсь его пальцев, потом упираюсь, наступаю на них, и смеюсь от того, какие у нас получаются совместные шаги.

Мы снова падаем с ним на кровать, и она возмущённо и нервно скрипит, но теперь, в полной тишине поздней ночи, разрушаемой только слабым рокотом грома, ее визги звучат в два раза надрывнее, напоминая страдания убиваемой чайки. Конечно, это не вызывает радости в соседях, которые хотят вздремнуть хоть пару часов перед рабочим днём, когда им снова предстоит биться за жизнь, добывая деньги, которые к вечеру можно пропить. Грохот по батареям начинается такой сильный, что я понимаю – стучат не только те, кто уже тарабанил до этого, снизу, – а и с боку, слева, справа, со всех сторон. Наверное, будь у Артура соседи сверху, они бы тоже лупили швабрами, или вениками, или чем они это делают – но, к счастью, мы с ним на сам верхнем, пятом этаже.

– Да сколько можно!

– Харэ уже! Дай поспать!

И самое смачное возмущение, залетающее к нам в окно сквозь шум дождя:

– Мужик, имей совесть! Заткни ей рот!

Кому – мне или кровати, я так и не могу понять, но начинаю давиться смехом – кажется, возмущены даже наши друзья-алкоголики, успевшие закончить разборки и теперь тоже желающие тишины.

Только какая может быть тишина в доме, постороннем из блоков, которые напоминают тонкие фанерные доски, в доме, где кто-то чихнёт, а ему, как это было в моей детской квартире, дружно желают здоровья все ближние этажи?

Артур, видимо не понимая причины моей странной реакции – я сама не пойму, почему мой смех напоминает скорее славленные всхлипы, останавливается на секунду, успокаивающе целует меня – очень нежно, в губы, в щеки, кажется, даже в кончики ресниц, и одной рукой упирается в стену, придерживая спинку кровати, пытаясь остановить ее истошное бряцание.

Эй, зачем он снова сдерживается, зачем хочет опять все контролировать? Только из-за того то мы с ним находимся в звуковой тюрьме особо строгого режима?

Нахожу в темноте его руку, чувствуя, как она напряжена, сдёргиваю вниз, прижимаю к своей груди, веду дальше, по животу, и снова ему шепчу:

– Пофиг… забей. Трогай лучше меня. Трогай, двумя руками

Пусть привыкает не париться по мелочам.

И он забивает. Забивает до такой степени, что скоро все возмущение, все крики, грохот, гром, шум дождя сливаются в какой-то один далекий протяжный гул, который слышится как будто сквозь толщу воды. Ничего это нет, все это не важно. Есть только он и я. И совсем скоро мы уедем. Только эта мысль отдаёт внутри жаркой пульсацией, которая проходит через все тело, заставляя его выгибаться едва ли не мостиком. Мы уедем. Мы будем жить вместе. И это не вызывает и капли страха, один только чистый восторг.

И в этот самый момент, чтобы сбросить меня с неба на землю, случается то, что должно было случиться – наша несчастная кровать сдаёт окончательно, передняя пара ее и без того хлипких ножек подламывается, и деревянное дно, на котором держится матрас, с грохотом бьется о пол. Артур, успевая опомниться, быстро перекатывается на бок со мной и, напряжённо дыша, тихо шепчет:

– Ты как? Не ударилась?

– Нет, – не сразу понимая, что произошло, говорю я посреди гробовой тишины – кажется, испугались и умолкли даже наши соседи. Но уже спустя мгновение, офигев от такой наглости, они возобновляют атаку – батареи взрываются волной грохочущего негодования, а мы – неудержимым хохотом.

– Если бы ты не собирался уезжать, тебя бы все равно выгнали, – все еще посмеиваясь, я смотрю на него поверх края чашки, из которой пью воду уже в третий раз и никак не могу напиться.

Уже почти утро и мы лежим с ним на самодельном ложе, которое он соорудил, стянув на пол матрас и набросав на него подушек и покрывал. Черт, ну почему мы раньше не догадались сделать это? Нужная идея пришла к нам в голову только посе того, как мы нажили врагов в доброй половине дома.

Но ничего. Ведь мы скоро уедем отсюда. Уедем вместе.

– Знаешь, те кто скажет, что между нами – один разврат и похоть – а так скажут, я знаю, – сразу идут в баню. У меня тут такое было… Настоящий улёт за пределы сознания, – говорю я, допивая до самого дна жадными глотками. – Прямо как за все границы вышла, почувствовала себя духом, вне тела… не знаю… соединилась с вечностью. Представляешь, как секс с тобой повышает мою духовность? – я не выдерживаю и начинаю смеяться от того, что говорю. Но мне и вправду не хватает слов, чтобы выразить все, что чувствую.

– Полин, – Артур отбирает у меня стакан и ставит его подальше на пол, чтобы не мешал. – Не парься о том, кто что скажет. Мне – все равно, и тебе должно быть все равно. А насчёт этого твоего улёта… Я понял, о чем ты. Про себя я бы сказал немного по-другому, но… я понял, – он улыбается и в сереющих рассветных сумерках я вижу, какая беспечная и расслабленная эта улыбка.

Не слишком ли много беспечности между нами, не забываемся ли мы с ним? Но, вместо того, чтобы задать этот вопрос, говорю:

– А как бы ты сказал?

– Я бы сказал… Это как выбить сто из ста. Кругом выиграть. Взять то, что хотел, и даже больше, – он посмеивается, понимая, что эти слова опять выдают в нем игрока, которым он так и не перестал быть. – Ты понимаешь, что у тебя есть всё. А если чего-то нет – то получишь. Ты просто знаешь это. Потому что границ реально – нет. И ты все можешь.

– Ощущение всемогущества? Артур, да по амбициям мы с тобой ещё потягаться можем, – устраиваясь рядом с ним поудобнее, говорю я. – Я хоть с тобой вздохну свободно. И никто мне не будет говорить, что я чокнутая трудоголичка, которая выжимает людей как лимоны, и которой плевать на нормальную жизнь.

– Издеваешься? – все следы беспечности исчезают из его улыбки. – Да я сам всю жизнь это слышу. Так что такого точно не скажу.

– Знаешь… – давя зевок, я совсем забываю, что после того, как не уехала ночью, думала уехать от него под утро. Но как отказать себе в удовольствии поспать с ним хотя бы пару часов? – Твоя жизнь – это твое дело. И если тебе по кайфу быть чокнутым трудоголиком – значит, так и надо. Главное, чтобы ты занимался тем, что любишь. То, что мы с тобой вместе… Это не означает, что теперь я влезу тебе на шею и начну диктовать, что именно ты должен. Как и ты мне. Помнишь, как ты говорил… семья – дело добровольное. Так вот… – я снова зеваю, – пока выборы по нашей доброй воле совпадают, мы… семья.

Ой мамочки. Неужели я это сказала? Мы – семья?

– Ты уже не стремаешься от этого слова? – Артур подтягивает покрывало повыше, пока я удобнее устраиваюсь, кладу голову ему на плечо, утыкаясь лицом в ямочку на шее. Как же здорово так лежать, это место создано специально для меня. – Помнишь, я говорил, что если семья тебя напрягает, давай будет не-семья.

– Помню, – сквозь дремоту отвечаю я. – Но сейчас я не против. Мне так нравится с тобой засыпать… – и вдруг понимаю, что мне надо сделать признание. – Знаешь, – поднимаю голову, отгоняя сонливость, – я мерзкий человек, я не выношу, если кто-то отбирает у меня место на кровати. Я и выбираю всегда самые огромные кровати… и чтоб все они были мои. А с тобой такого нет. Мне… не жалко для тебя места.

– И мне для тебя, – ему смешно от такой моей жадности. – Полина, – его пальцы легко трогают меня за подбородок. – А ты часто уезжаешь? Ну, по работе.

– Часто, – говорю я. – Иногда на несколько месяцев, иногда на пару недель. Но я же буду возвращаться. Когда хочется возвращаться к кому-то – это главнее, чем постоянно быть вместе.

– Согласен, – говорит он, поглаживая меня по волосам и я снова опускаю голову ему на плечо. Его голос, такой согревающий, такой сладкий, как тёплое молоко с мёдом, звучит для меня как будто издалека. Я почти засыпаю.

– Артур… – бормочу я, еле выговаривая слова. – Даже если я уеду надолго… я буду очень-очень скучать. И мне будет очень хотеться быстрее вернуться домой… К тебе.

И это звучит откровеннее, чем признание в любви. Я и так знаю, что влюблена в Артура. И что он в меня тоже. Ведь мы так сильно хотим сделать друг друга счастливыми. А что это, если не любовь?

Наше утро начинается очень рано – я просыпаюсь от того, что Артур собирается. Он ходит по комнате, убирая с пола все лишнее – одежду, посуду, из которой мы ели – в комнате теперь порядок, в который не вписывается только труп разгромленной кровати, возвышающийся в углу немым укором. Ни следов усталости, или того, что он поспал всего два с половиной часа, я не вижу в нем – Артур выглядит свежим и отдохнувшим. Ох, если бы я могла и о себе сказать то же самое…

Поднимаюсь с пола, запахиваю покрывало и подхожу к нему – его волосы ещё влажные после душа, глаза чистые и ясные, без следов красных капилляров, гладкая кожа, пахнущая лосьоном после бритья.

– Гладко… – я провожу рукой по его щеке, ощущая ее мягкость и бархатистость. – Хотя, мне нравится и когда ты колючий. Всё нравится! – не выдерживаю, приподнимаюсь на носки и прижимаюсь к его щеке своей щекой. – Черт, ну какой же ты классный…

– Да ладно, Полин… Не выдумывай, ещё зазнаюсь, – в ответ улыбается он. – Доброе утро, – Артур берет меня под мышки, приподнимает и ставит на свои босые ноги. Придерживая за спину, так и идёт со мной на кухню, пока я, уткнувшись ему в шею смеюсь от этого ощущения. Кажется, это наша новая общая фишка, вот так передвигаться, и она мне очень нравится.

– Завтракать будешь?

– С тобой – да.

Он ставит передо мной почти идеальный английский завтрак – яичница, ветчина, свежий салат и стаканчик сока.

– Я сейчас умру от счастья, ты это знаешь? – уминая это все с бешеным аппетитом, сообщаю я ему. Шикарный парень на кухне, вкусный завтрак – что может быть лучше?

Артур уже одет для выхода – сегодня потеплее, на улице все ещё пасмурно и холодно. С удовольствием разглядываю его в толстовке и неизменных джинсах, отмечая, что при этом он все ещё босиком. Есть в этом что-то такое милое и по-интимному домашнее.

– А ты на работе переодеваешься? – спрашиваю его с набитым ртом.

– Конечно, – допивая свой сок, он бросает на меня быстрый взгляд. – Я иногда там грязный как черт. Зачем хорошую одежду портить?

– А вот эта твоя футболка с пятнышками? Ты был в ней, когда ходил со мной в кофейню, и она была на тебе вчера. Это уже мой фетиш, знаешь?

Откидывая голову, он громко смеётся.

– Если бы ты знала, как я запарился, что не успел тогда переодеться. Реально чувствовал себя каким-то засранцем.

– Не-ет, ты что! – активно возражаю я. – Я тебя чуть глазами не сожрала, мне эта твоя футболка в паре эротических фантазий даже привиделась.

Он снова смеётся и мне ужасно нравится это его настроение.

– Оставайся у меня, – говорит Артур. – Я бросил твою любимую футболку в стирку, просохнет – наденешь и будешь в ней ходить. Только чтоб на голое тело. Это если мы об эротических фантазиях говорим. А я приеду пораньше.

Ох, какая же это заманчивая идея…

Но образ голодного и замерзшего, потеряно бредущего по промзоне Вэла, или Вэла одиноко говорящего с козлом Антоном о том, что все мы одни в этом мире, одни рождаемся и одни умираем, или Вэла, не справившегося с паник атакой и лежащего на бескаркасном диване, пытающегося подышать в пакетик – но рядом нет никого, кто бы ему этот пакетик подал, – заставляет совесть жечь меня изнутри и напоминать о том, что друзья не бросают друг друга ни в горе, ни в радости. Да и вообще – ни за что не бросают, никогда.

– Артур, я хочу но… не могу. Вэл… мы его вчера так и не нашли. Кто знает, где он тут бегает и в какие приключения вляпался

– Да ну? – он вопросительно смотрит на меня, убирая посуду в раковину. – Ты же говорила что он был здесь полгода назад, делал для тебя квартиру. Город он знает, так что никуда не вляпается. Сидит сейчас у тебя дома. Или у моих, если мама взяла его в оборот. Ты говорила, он худой?

– Ну, такой, знаешь, изящно-стройный.

– Тогда точно у моих. От нас худыми люди не выходят.

Я громко смеюсь в ответ на это правдивое замечание.

– Вот знаешь, я бы с радостью. Но я волнуюсь. У меня нет телефона, его номер я не помню, меня больше пугает не то, что я не знаю, где он, а то, что с ним нет никакой связи.

– Давай я заеду к тебе и проверю, он на месте или нет. Или к моим, если надо. Прямо сейчас, перед работой.

– Да? А если какие-то проблемы?

– Решим, – со все большей уверенностью говорит он.

– Да? А я? Как я об этом узнаю?

– Ну… Просто поверишь мне.

– Я верю тебе! Тут дело не в этом.

– Что, ломает без телефона? – он иронизирует над моей диджитал-зависимостью и я честно признаюсь:

– Да. Мне кажется, там без меня какой-то трындец произошёл. Не только, с Вэлом, а в целом мире. Это что-то на подсознании, что-то неконтролируемое.

– Ладно, – быстро кивая, соглашается Артур. – Поехали, раз так хочешь.

Его коварный план я понимаю позже. Не убедив словами, он пытается настоять на своём делами, и всячески цепляет меня. Я нарочно не пускаю его к себе в душ, уворачиваюсь от его рук, когда он ловит меня, с мокрыми волосами и в полотенце. Затаив дыхание и боясь пошевелиться, стою как истукан в коридоре, пока он аккуратно, пристально глядя в глаза, застёгивает на мне свою рубашку, и только судорожно сглатываю – в горле опять пересохло.

И, чтобы отвлечь его и отвлечь себя, немного сбить напряжение этой паузы, от которой у меня начинает потрескивать в ушах невидимый ток, спрашиваю:

– Артур… Ты не переживаешь из-за того, что мы вчера на все забили? Ну, на презервативы?

– Нет, – лаконично отвечает он, поправляя на мне воротник. – А ты?

– Немножко. Но не сильно. А вот раньше я бы очень психовала. И мне сейчас так странно, что почти не психую. Почти, – добавляю я с нервным вздохом.

Я очень приуменьшаю свою реакцию. Раньше меня бы просто накрыло истерикой – вот в чем абсолютная правда. Это было одним из самых моих жёстких правил, я даже шутила, что плане контрацепции меня как экспонат можно демонстрировать подрастающему поколению на агитационных плакатах. Позиция: «Я – за безопасный секс!» бежала бы красной строкой у меня во лбу, а над головой крутилась бы сигнальная лампочка. И все это абсолютная правда.

Для такой принципиальности мне хватило одного случая в студенчестве, когда я увлеклась каким-то художником, который вместо банального подката: «Привет, одна отдыхаешь?» без единого слова сел рядом, достал маркер для боди-арта и принялся рисовать в приглушённом свете барных ламп замысловатые узоры сначала на моих руках, потом на спине, а потом пошли другие части тела, и охрана выперла нас за аморалку. На два дня мы заперлись в его квартире, чтобы никто нам больше не мешал, сэкономив, как он пренебрежительно выразился, «на резине» для полноты ощущений.

Выходные пролетели незаметно, оставив после себя легкое похмелье и фото, за исходники которых я жутко краснела, пока не вспомнила, что снимала все сама, на свою первую цифру – а, значит, достаточно было простого щелчка кнопки, чтобы удалить этот жесточайший компромат.

А потом пришли мысли о возможной беременности. Сидя у себя в общажной комнате на полу, по совету подружки, я запивала кока-колой специальные аварийные таблетки, приём которых обещал отсутсвие любых последствий, и трясущимися руками, чтоб наверняка, забрасывала в себя тройную дозу препарата.

Последствия, все же, не заставили себя ждать – в ту же ночь меня скрутило так, что вся пережитая до этого боль критических дней показалась лёгкой разминкой перед настоящим адом. Спазмы и кровотечение были такие сильные, что, казалось, вокруг меня двигаются стены, а потолок хочет упасть на голову и раздавить за такую глупую беспечность.

Соседки по комнате тряслись и умирали вместе со мной, порывались вызывать скорую, но я запрещала – чего доброго, меня забрали бы в больницу, пришлось бы сообщать имена своих родителей, старый домашний адрес – и хотя мне уже год как исполнилось восемнадцать, а значит, любые решения, связанные со здоровьем, могла принимать я сама, вероятность того, что матери позвонят из больницы, и мне придётся объяснять, почему ее дочь всё-таки выросла шалавой, казалась вариантом похуже, чем смерть от кровопотери.

Спустя три дня я кое-как оклемалась, молодость и желание побыстрее выйти в люди взяли своё – и еще через неделю вернулась в универ, для того, чтобы узнать новость, заставившую меня офигеть окончательно и понять, что фокус с таблетками и кровотечением был цветочками. Ягодки пошли потом.

Оказывается, художник был известной в узких кругах экстремальной личностью, девчонки сохли по нему пачками и падали под ноги штабелями, успевая потом плакаться друг у друга плече, обсуждая своего кумира и подробности проведённого с ним времени. Так я узнала, что «на резине» он экономит довольно часто, а три месяца назад, вернувшись из тура по Азии, притащил с собой в город филиппинскую проститутку, в которую влюбился как мальчишка. Нарисовав несколько ее новых портретов в самых раскрытых миру позах, он выводил ее в свет, представляя как свою девушку, смотрел обожающими глазами, даже пару раз на коленях публично стоял. И, несмотря на это, филиппинка не стала хранить ему верность и умотала в Анталию с заезжим турком, чем нанесла художнику душевную травму. И вот после пережитого, он только сейчас вернулся в мир развлечений и женщин. Да ещё и со мной.

С ужасом представив весь букет болезней, который мог передаться мне от всех девушек, с кем он тоже сэкономил, и особенно от филиппинской проститутки, я потратила все свои сбережения на сдачу анализов. Так, в девятнадцать лет мне открылась неутешительная правда – самые красивые мужчины встречаются не в модных заведениях, а в очереди к кабинету венеролога. Сидя с бланками направлений на коленях, я исподтишка разглядывала их чудесные фактурные лица и сильные руки, которыми они сжимали такие же бланки или контейнеры для потенциальных анализов. И все это придавало нашей тусовке красивых любителей свободного секса какие-то слишком уж обречённое настроение, и никто никого не захотел даже в мыслях.

С тех пор я твёрдо решила, что всю свою удачу потратила тогда – когда вышла чистой после незащищенного секса с человеком, через постель которого прошло количество женщин, сравнимое с населением маленькой азиатской страны. А, может, даже и большой – как те самые Филиппины.

С учётом того, что некоторые, самые пугающие меня анализы, например, на ВИЧ, надо было сдавать только спустя месяц-полтора после контакта, а потом через несколько месяцев перепроверяться для верности, полгода моей жизни вывалились из памяти из-за постоянного стресса.

День, когда мне выдали последнюю распечатку с результатами, подтверждающими, что я абсолютно здорова и не угробила свою жизнь из-за одной большой, пусть и веселой, дурости, я посчитала новым днём рождения. И поклялась себе, что больше никогда не буду такой беспечной, ни за что.