Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 77 (всего у книги 82 страниц)

– Заедь за мной! – быстро хватаюсь за эту возможность я, заодно надеясь выспросить его обо всем по дороге.

– Некогда, Полинка! Вообще некогда! Вызывай такси и бегом домой сама! Ну что, позвонила? – тут же обращается он к Эмель, и… бросает трубку.

Офигеть. Просто офигеть. Если буквально пару часов назад я обещала себе, что не сойду с ума, сейчас поверить в это становится все сложнее.

Снова звоню Артуру, почему-то предчувствуя, что ответа, как и раньше, не получу. Чудес не бывает, ситуация как будто перешла за определённую черту, где всё свалилось в хаос, где Дэн звонит мне по шесть раз на дню, обрывая линию. Где Артур куда-то пропал, хотя должен быть дома, где…

Так, надо же зайти к Эмельке в инстаграм, попытаться понять, что опять стряслось в этом чертовом городке, и к чему мы все в который раз оказались причастны.

И, как всегда, в лучших традициях, интернет в палате не грузит мне картинку, сеть вылетает, издевательски подмигивая красным значком. Резко спрыгиваю с кровати и, даже не набросив халат, выбегаю из палаты, пока мои соседки что-то оживлённо обсуждают: кто-то подшучивает над кем-то, кто-то спрашивает, куда это я направляюсь, сейчас же ужин, кто-то пытается всех утихомирить – кажется, Люда, как всегда, на страже порядка и морального спокойствия.

От волнения я вижу все как в тумане и, хлопнув дверью, бегу по длинному больничному коридору, пытаясь поймать сигнал.

– Эй, из двадцать третьей, ты куда? – несётся мне вслед голос медсестры, на который я машинально оглядываюсь. – Ужин не закончился, рано ещё к посещениям! И прикройся, чего в ночной сорочке по больнице скачешь!

Назвать непонятной формы балахон на верёвочках сорочкой – это надо ещё постараться, и я, на секунду пытаюсь прикинуть – а что, если я сбегу прямо сейчас? В таком виде меня сразу остановят, или удастся добраться до крыльца и прыгнуть в такси? В том, что Артур вряд ли приедет за мной в назначенное время я странным образом даже не сомневаюсь.

Там что-то случилось, снова что-то случилось, это какой-то заколдованный круг, в котором постоянно что-то случается, и каждый раз что-то очень плохое. Ни разу, с самого первого дня здесь, ни один намёк на легкую проблему не оставался всего лишь намеком. Наоборот – то, что казалось не стоящим внимания, или невозможным, обязательно происходило – и происходило самым худшим образом. И с Виолой, и с тем, как я сцепилась с Кристиной, и то, как закончилась моя дружба с Наташкой, и то, как родные Артура узнали о нашей связи. Из всех возможных не самых лучших вариантов случался самый конфликтный, самый скандально-непоправимый.

Что ещё может быть? Чем пополнится эта вереница безумных события? На всякий случай снова набираю Артура и еле сдерживаю слёзы. Теперь это не просто короткие гудки, а абонент, который оказался вне зоны. Внутри так прочно поселяется ощущение ожившего кошмара, что вырваться из него, проснуться нет никаких сил.

Мамочки, что же там случилось? Пусть только с ним все будет хорошо. Мамочки…

Телефон ловит интернет-сигнал только в конце коридора и только после перезагрузки, и пока я нахожу и открываю аккаунт Эмель, все самые жуткие иррациональные картины проносятся у меня перед глазами – Тамара Гордеевна всё-таки нашла сына и силой утащила его домой, или взяла и умерла с горя, а он теперь меня ненавидит, и горько рыдает над не успевшим остыть телом матери. Пусть даже так, пусть передумает и бросит меня в последний момент – только бы с ним самим все было в порядке.

Наконец, мне открываются сториз Эмельки и, хаотически листая их, я пытаюсь понять, что происходит, о чем так яростно кричал мне трубку Денис. Пока ничего подозрительного – она показывает какую-то утреннюю рутину типа цветочков у постели, и только сейчас я понимаю, что это ее первая ночевка с нового места жительства. При всем желании не могу порадоваться за ребят как следует. Это всё прекрасно, но не главное сейчас, совсем не главное. Дальше в сториз – какая-то суета в кофейне, Эмелька показывает выбитое стекло и призывает всех жить дружно, затем – испуганное видео, озаглавленное «Ждём хозяина, держите за нас кулачки»…. Так, понятно, будут решать с собственником, как и кого наказывать за недавний дебош горожан, разгневанных после флешмоба. И вдруг – резко выбивающаяся из общей канвы рваная съёмка, чувствуется что снимают на бегу, без текста, дублирующего смысл – кажется, ей его некогда делать, так она спешит. Мне приходится переслушать несколько раз, чтобы понять:

«Бегу на зону возле озера, ребята, не теряйте! Если все правда, что там… что я узнала… надо будет помощь!»

И следующе видео, от которого у меня тут же лезут глаза на лоб – очень знакомые, буквально ставшие родными картины моей промзоны, сквозь которую я столько раз пробиралась домой – только сейчас везде горит-дымится сухая трава и кусты-колючки, которыми так щедро усеяно поле.

Боже мой! Только не это! Пожар в поле, сплошь покрытым сухоцветом! В средине лета, в такую жару – это же настоящая дикая стихия! Еще в детстве нас всегда гоняли старшие, когда мы жгли костры на пустырях – жестко, зло, со словами о том, что один такой беззаботный идиот пол-города спалить может.

«Дай огню разгуляться, еще и ветер поддует – шашлыком станешь, дурака кусок!»

Сквозь дым, заполонивший экран и обеспокоенный Эмелькин голос, призывающий всех бежать на пустырь и помочь, кто, чем может, пытаюсь рассмотреть силуэты моей кирпичной башни-котельной – вот она проглядывает вдалеке, как каменный исполин, которому все нипочем – и кажется, ей действительно нипочем. Оставшиеся в памяти обрывки уроков гражданской безопасности хоть немного, но успокаивают меня: кирпич – материал огнеупорный, это не дерево, и, уж тем более, не пластик, который вспыхивает как спичка. Да и пожар… ну не у самого же дома. И Артур, наверное, не отвечает, потому что помогает тушить огонь, пока он не перекинулся на весь пустырь – сухая трава прогорает быстро, оставляя за особой чёрные зияющие проплешины. Главное, чтобы пожар не повернул в сторону города и жилых кварталов, не перекинулся на кусты, парки и скверы.

И как только сердце, до этого бешено колотящееся в груди, немного успокаивается – я понимаю, что за неприятность произошла, такое уже нас бывало, и бывало не раз, на моей памяти – каждое жаркое лето. А значит – скоро приедут пожарные и возьмут ситуацию под контроль, как тут…

Что за новая чертовщина! Или сознание, несмотря на мое намерение удержать его в рамках, всё-таки играет со мной злую шутку, или… так и есть на самом деле!

Камера, беспокойно бегающей по полю Эмельки выхватывает женскую фигуру, стремительно приближающуюся к ней, и в следующую секунду картинка переворачивается, как бывает, когда уронил фотоаппарат – а сопровождающий это глухой стук наводит только на одну мысль. Телефон у Эмельки из рук просто-напросто выбили. Причём никто другой, как Наташка, не узнать которую не могла, точно как и Эмелька, успевшая пискнуть: «Мам! Не надо!»

Это какой-то конец света. Что там делает Наташка? Героически прибежала тушить пустырь у моего дома? Слабо верится… И как Эмелька, каких-нибудь сорок минут бегавшая у промзоны, снова оказалась рядом с Денисом, когда он мне звонил?…Так, Денис же! Что он сказал – бегом домой! Мало ли, что там происходит, может Артуру надо помочь тушить эту злосчастную траву, вон и родственники его уже там нашли, а значит – снова выносят мозг, не обращая внимая на то, что творится вокруг…

Так, так Полина, не тупи! Хватит пытаться угадать, что там происходит, ты уже не раз попадала пальцем в небо вместо того, чтобы просто взять и начать действовать. И, уже не пытаясь дозвониться Артуру, я набираю телефон первой попавшейся службы такси и требую самый срочный вызов, по самому высокому тарифу, лишь бы быстрее.

Думать буду потом. В машине позвоню Дэну, а сейчас… Сейчас надо выскочить из больницы любым возможным способом. Пусть только попробуют меня остановить… Несмотря на то, что всего несколько часов назад я чувствовала себя слабой после вчерашней потасовки и лошадиных доз обезболивающего, всколыхнувшийся адреналин придаёт мне столько сил, что, кажется, я готова свернуть шею любому, что попытается помешать мне выйти.

Залетая пулей обратно в палату, я только и успеваю, что набросить казённый халат, схватить рюкзак, который не разбирала с момента поступления сюда, и… Снова какой-то обрывок старой информации подсказывает мне, что надо взять с собой воды – на всякий случай, вдруг от этого дыма и гари мне станет плохо. А так хотя бы прикрою лицо, смочу какую-то тряпку… какую – найду потом.

– Ты чего? Чего бегаешь, как чумная, деточка? Что случилось? Что случилось-то? – жена главного энергетика тут же обращает внимание на мою панику.

– Воды! Мне надо воды!

– Так это… Возьми, попей, – она тут же проявляет участливость. Здесь мы все – сёстры по палате, все делятся между собой. Может… попросить у них помощи еще и в том, чтобы выйти отсюда без драк и скандалов?

– Девочки, – говорю без доли притворства, не скрывая больше от них свои планы и даже не думая о том, что они могут меня заложить медперсоналу. – Мне надо срочно уйти. У меня там… У меня там такой пипец. Там пожар возле моего дома. Горит пустырь, а он там в сотне метров буквально.

– Что?

– Пожар? Как пожар?

– Господи сохрани, опять началось! Июль пришёл, спека ударила, вот опять и горим, – всплескивая руками, жена энергетика садится на кровать, глядя на меня сочувствующим взглядом. – Какая беда, деточка! Ты беги, беги, спасай свое жилье, может и пожалеет огонь, мимо пройдёт… А мы тебя прикроем тут… Чтоб не искали медсестрички, они как раз сменились только, так что придумаем что-то. Если спросят – скажем, ушла на процедуры… А ты к ночи и вернёшься! Вернёшься же? Только возвращайся обязательно, недолеченная не ходи, такое аукнется всегда!

Всё-таки я ошибалась, считая, что не найду понимания здесь ни с кем, кроме Дениса и еще парочки его приятелей в плане исключения. Мои больничные подружки, несмотря на то, что знаем мы друг друга меньше двенадцати часов, как будто пытаются реанимировать для меня образ нашего городка, чтобы оставить в душе хоть каплю приятных впечатлений о людях. И это простое человеческое тепло, эта безотговорочная поддержка мне как никогда нужна сейчас.

– Вот так оно и вышло, – все так же спокойно, только сдвинув брови, вдруг произносит Люда. – А я говорила. Я сразу говорила.

– Что ты говорила? Что опять придумываешь, Людок? – переспрашивает одна из соседок, пока они вместе торопливо отыскивают в своих вещах пластиковые бутылки и суют мне их, одна за другой, в руки. Я выбира две самые большие, за остальные благодарю, но не знаю, куда мне их совать. Теперь только добраться о больничного туалета, наполнить их водой и на выход… Знать бы только, где здесь запасной, не центральный – проблем было бы гораздо меньше. Я бы и таксиста попросила туда подъехать… Но, не успеваю я додумать, как голос Люды снова перебивает всю нашу возню:

– Тамарка это. Плохой человек она. Вот, приходила сегодня к малой – а теперь у нее дом загорелся. Точно извести ее хочет. Это ж ее метод.

– Да типун тебе на язык, Люда! – совсем по-нашему, по-суеверному кричу я на нее. – Не дом горит, а пустырь вокруг дома! С самим домом все в порядке! Он из кирпича, ему хоть бы хны!

– А крыша, а окна деревянные, а крылечко, а двери? – меланхолично раскачиваясь, повторяет Люда, от чего у меня начинает темнеть в глазах – то ли от ее расшатывания, то ли от понимания того, что снова оценила происходящее слишком беспечно. – Я так тоже думала, когда гараж своему охламону подпалила – по Тамаркиному совету. Тряпицы керосином пропитала, под дверь подсунула, спичкой чирк! Оно и вспыхнуло моментально. Всё, что внутри было – всё погорело. Стены-то остались, а внутри все черным-черно. Кто ж его знал, что там щеночки были, охламон мой приютил… С людьми – такой изверг, а животинку вот, любит, оказывается…

Из молчаливого столбняка, в который я впадаю от ужаса, меня выводит только дребезжание телефона в руке и голос жены энергетика:

– Да прекрати ты пугать девочку, на ней и так лица нет! Тоже мне – поддержала! Ты на эту Тамарку злая, вот везде и видишь происки! А я тебе говорю – суховеи это наши, они беду разносят! Одной искры достаточно, вспомни как три года назад пол-дачного посёлка нашего сгорело! Кто-то шашлык жарил так, что чуть соседей не попалил! Хорошо только сгоревшими домами обошлось, а не людьми! Тоже Тамаркины происки?

– Насчёт того – не знаю, – серьезно, как всегда, отвечает Люда. – А вот тут прямо чувствую – её рука.

«А там ведь была Наташка. Вряд ли она первая прибежала помогать» – оторопело думаю я, пока водитель, позвонив мне на мобильный, интересуется, куда подъезжать.

– Сейчас, погодите минуточку, – язык меня сейчас совсем не слушается, даже простейшие слова даются с трудом. – Девчонки… Такси приехало. Я могу попросить… забрать меня у чёрного входа? Там есть заезд? И… кто знает, как туда выйти?

– Говори, пусть заезжает. Я проведу, – медленно, держась за поясницу, Люда поднимается с кровати и кивает мне, как будто скрепляет наш с ней союз на не совсем законную авантюру. В рамках больничных правил так оно и есть – сейчас мы с ней сообщники по побегу, от которого зависит вся моя остальная жизнь.

Надеюсь, что только моя.

– Я тут всё знаю, все переходы… Из отделения в отделение, от главного до заднего входа. Всё знаю. А хочешь – в подвал можем спуститься, там тоже всякое есть… – негромко приговаривает Люда, пока мы идём с ней по этажу, а я все переживаю, как бы кто не пристал к нам с ненужными расспросами. Медсестры продолжают бодро шнырять от двери к двери, разнося какие-то кусочки хлеба, галетное печенье и компот на железных подносах-каталках, и я понимаю, что они так спешат, чтобы успеть до начала часа посещений.

Надеюсь, на нас у них времени не хватит.

– Нет, Люда, не надо в подвал. Мне в машину и к себе… – хочу добавить «дом спасать», но даже язык не поворачивается сказать такое. Моему дому ничего не грозит. И никому не грозит. Да и как я буду его спасать? Единственное, что я знаю о пожаре, это то, что лицо надо закрыть тканью, смоченной водой – и все.

На первом этаже Люда заводит меня в уборную и я быстро наполняю водой две добытые у соседок пластиковые бутылки, которые прячу в рюкзак. Его же, в свою очередь, я зажимаю подмышкой и сверху прикрываю халатом, чтобы не привлекать внимание.

Нас останавливают только раз, на самом выходе, медсестричка из терапевтического, которая тщательно караулит своих пациентов, чтобы не выскакивали на улицу раньше положенного.

– Тихо… Это с младшего персонала, ничего она нам не сделает. Молчи и делай, что я говорю, – успевает предупредить меня Люда и тут же, повышая голос, обращается к медсестре: – Так это ж с выписки пациентка, Надя! Глянь, она уже с вещами, на выход! – и тут же похлопывает меня по спине, чтобы я достала и предъявила ей то, что недавно прятала ото всех.

Следуя ее совету, слушаюсь без возражений – достаю из-под мышки рюкзак и демонстрирую его в качестве доказательства, что полностью собрана.

– Люда… – скрестив руки на груди, медсестра смотрит на меня крайне подозрительно. – У нас выписка до двух. Что ты выдумываешь?

– Так и выписали ее до двух! Все документы выдали, карточку куда надо перевели – иди себе с богом! А она не идёт – глянь, извелась вся, от нервов трясётся, – и Люда ни капли не преувеличивает. – Мужика своего ждала-ждала, чтоб забрал, уже по всей палате ее сёстры гоняли, чтоб место зря не занимала!

– И что, только сейчас приехал? – недоверчиво спрашивает Надя, а я в этот момент могу думать только об одном – лишь бы она не потребовала карту выписки. Лишь бы не стала смотреть документы.

По всему видно, что как человек, находящийся в в больничной иерархии на одной из нижних ступенек, она просто играет во власть. Ей нравится, что она может подержать нас на пороге, нравится задавать вопросы начальственным тоном. И, в то же время, рассеянный взгляд и поглядывание из стороны в сторону красноречиво показывают, что Надя не особо заинтересована в соблюдении порядка. Просто – держит нас, потому что может.

– Вона, глянь… – тем временем продолжает убедительно гнуть свою линию Люда. – Сидит её заноза в машине. Явился-не запылился, на пять часов опоздал… Ишь, охламон! Все они охламоны, Надежда. Или, скажешь, не так?

– Это да… – посмеивается Надя. – Тут возражать нечего. А ты из какого отделения? Что-то не сильно похожа на выздоровевшую, – обращается она ко мне, а я не могу сказать и слова, так как боюсь прямо здесь разрыдаться. Мое напряжение слишком велико, особенно от понимания того, что этот допрос от развлечения отнимает у меня время, которое сейчас очень дорого, буквально каждая секунда.

– Та с нашего она! Из травматологи, – снова вступается Люда, и я снова чувствую прилив благодарности к ней. – Ничего такого, три дня полежала, её ж только сверху покоцало. В аварию с мужиком своим попала – ему хоть бы хны, а она, вишь – вся побитая. А внутри – цела-целёхонька. Так чего её держать в палате, у нас что – койки лишние есть?

– И то правда, – видимо, не найдя к чему придраться, соглашается Надя, но расслабляться все равно ещё рано. – А это разве не побои у тебя… – подозрительнее приглядываясь, наклоняется она ко мне.

– Так, Надежда, имей совесть! Дай мне уже эту дурынду провести до ее охламона! Я тоже на ужин хочу попасть! Уже никто с медперсонала не захотел с ней нянчиться и выводить, так достала нас своими нюнями! – неожиданно проявляет первую яркую эмоцию Люда, и по тому, как она часто-часто щурится и левая сторона лица у неё немного подёргивается, я понимаю, что это доставляет ей серьёзный дискомфорт. – Если и побои – так мое дело маленькое! Все говорят – авария, вот и я повторяю – авария! А там – брешет, не брешет, нравится, что лупцуют ее як Сидорову козу – нехай лупцуют! Я такая ж дура была – первые разы, когда поступала, помнишь, что говорила?

– Конечно, Люд. Вся больница гудела, что на тебя падучая напала, даже ставки делали, откуда в следующий раз грохнешься.

– Вот то-то ж! Пока свои мозги не появятся, она так и будет – в аварии попадать, или как я – то с лестницы, то с подножки троллейбуса! Я никакого сочувствия к таким дурындам не имею – сама такая была. Что мне их жалеть? Быстрей бы сплавить ее отсюда, та на ужин, а потом визитёры придут. Ко мне сегодня внучку должны привести, Надежда, имей совесть, дай уже выйти!

– Ладно, ладно, выходи, – видя, что Люда и вправду начала беспокоиться, уступает Надежда. – Только твоему слову доверяю, и потому что знаю тебя не первый год. Когда ты уже перестанешь возвращаться к нам, а, Люд? Хорошая ж баба, сердце золотое, а все никак не долечишься.

– Да я б и сама, разве я против, – вздыхает Люда. – Вот напомню нашему главному, чтоб лучше меня лечил, скажу, что ты за меня просила, – и по реакции Нади вижу, что Люда ее… не то, чтобы троллит, но очень близка к этому.

– Эй, ты того… Сама знаешь! Язык придержи, никто не сомневается в твоём лечении! Это ж я так, чисто по-человечески, здоровья тебе желаю. От души! Вот, с пациенткой этой носишься, никто из ваших уже не захотел это делать… Ладно, иди, иди, Людок. Думаю, ты знаешь, что делаешь. И понимаешь, что если у вас в нарушение выписки что-то пойдёт или по документам какая путаница, влетит всем, кто на смене.

– Так не тебе ж, – пропуская меня в открытые двери, говорит Люда и я снова чувствую в ее голосе иронию, несмотря на непроницаемое, как обычно, лицо.

– Так не мне, а колежаночкам моим! Ты думаешь, мы не делимся между собой, не сочувствуем?

– Да делитесь, делитесь… Сороки… С утра до ночи трещите, нас, больных обсуждаете. Не обижайся, Надежда, не со зла я. Голодная просто. Из-за вас, охламонов, никак поужинать не могу.

– Ну всё, всё, иди уже! Иди, не дуйся, – совершенно по-свойски машет ей вслед младшая медсестра Надя – я вижу это, оборачиваясь и пытаясь не отстать от Люды.

Как бы я ни торопилась, я не могу уехать без благодарности – за такое короткое время она сделала для меня неожиданно много. Так странно понимать, что самой адекватной из всего города оказалась именно Люда, пациентка из неврологии, уверенная в том, что с головой у неё не всё в порядке.

– Вот же балаболка, ну балаболка Надька! – грузно ступая за мной, все повторяет Люда, пока я взмахом руки даю понять водителю, что он, наконец, дождался свою пассажирку. Хорошо, что такси приехало без фирменных шашечек, как часто здесь бывает, что отлично легло в легенду Люды. – И совсем же не её дело, кто откуда выписывается, а все равно – как в каждой бочке затычка, везде нос свой сунет! Лишь бы рот проветрить! Ты извиняй, что так долго вышло – сама Надежда нам ничего б не сделала, а вот если бы позвала дежурную медсестру… Сегодня Вита Никаноровна на смене, ох и злющая она! А Надька кипишная – страх! Не только до Никаноровной, ещё б до зав отделения дошло!

– Люда, ты что, какие извинения! – бросая рюкзак на заднее сиденье машины, оборачиваюсь к ней, держась за дверцу. – Если бы не ты, я бы точно засыпалась и осталась в больнице! Я тебя только благодарить должна! За всё-за всё!

– Ну… тогда и ладно, – неожиданно засмущавшись, Люда опускает глаза, более никак не выдавая своё волнение. – А можно я твою койку займу? Она хорошая такая, в угу. А то я как с деревни Кукуево, сижу посреди палаты. Нехорошее у меня место. Неуютное. Ночью никак не заснёшь.

– Да конечно! – не сдержавшись, раскидываю руки, как бы спрашивая без слов: «Можно тебя обнять?» и Люда кивком подтверждает – можно.

Наши объятия по-больничному неловкие – у меня по-прежнему болезненно ноет спина и руки – и быстрые – я помню, что время уходит, безвозвратно уходит. Но при этом – самые искренние и полные благодарности.

– Спасибо тебе! – говорю ей ещё раз. – Думаю, пожарные уже приехали, еще и я, чем смогу, помогу. Всех, кого спасём, Люд, всех тебе в карму засчитаем. Это за щеночков. Чтобы добрых дел у тебя на счету было больше. Чтоб перекрыли они твою оплошность, которую ты и так не со зла допустила.

Боже, что я несу? А вдруг она не верит в карму? Да я сама в неё не верю! Но лучшего способа, чтобы она, наконец, простила себя, придумать не могу.

– Так что хорошего будет больше, Люд. Обязательно!…Езжайте прямо сейчас, быстрее, – параллельно прошу водителя, продолжая махать из окна Люде, которая стоит на месте долго-долго, пока не скрывается за углом больницы, которую мы огибаем, выезжая на главную дорогу.

– Гражданочка, ты мне это… адрес ещё раз уточни, а то заказ схватил с больницы, а куда ехать, маршрут не проложил.

Называю ему адрес, прибавляя самый заметный ориентир:

– Это промзона, если со стороны севера заезжать. И дальше – метров двести, там недалеко.

– О-о, – оживлённо тянет он. – Шо, тоже из зевак?

– В смысле – зевак? – достав мобильный и думая сразу кому позвонить – Артуру или Дэну, отвлекаюсь на вопрос, успев решить, что все же, Денису. Если бы Артур добрался до мобильного, он бы сам перезвонил, у него там с десяток пропущенных звонков от меня. А так – я даже не получала уведомления, что он появился в сети. Поэтому, чтобы не паниковать лишний раз, решаю звонить Денису и уже почти делаю это, как голос таксиста отвлекает меня:

– Так там же заварушка какая-то, на промзоне. Чи то поджог, чи то пожар. Дураки с наших опять, видно, костры палили, а ветер подхватил, вот оно и разгулялось. Каждое лето таких идиотов непуганных гоняем, и все одно – каждое лето поджоги! Особенно за городом, в посадках. У меня малые недалеко были, на пляже – так фотографии прислали. Дымит все так, что аж на озеро потянуло гарью. Я на них накричал, сказал, чтоб домой шли, а то они собирались бежать туда, снимать, эти… как их… свои стории!

– Я не зевака, – потрясённого выдыхаю я. Чего-чего, а таких масштабов я не ожидала. – Я там живу недалеко. В котельной, знаете, где это?

– Тю? Чи сдалась тебе та котельня? Там сто лет никому до неё дела не было! – кажется, таксист мне не особо верит, что подтверждает его следующий вопрос: – А деньги за дорогу у тебя есть? А то как станешь погорельцем, шо с тебя взять будет?

– Типун вам на язык! – снова по-местному обрываю его я. – Ну, каким еще погорельцем! Там трава вокруг горит, а дом у меня из кирпича! – и, чтобы он не снижал скорость, достаю купюру, вдвое крупнее той, которая обычно полагается по тарифу и передаю ему.

– О, благодарствую, – водитель тут же ускоряется и выдаёт слова, один в один повторяющие то, что сказала Люда: – Ну так, кроме кирпича – ещё ж и рамы деревянные на окнах есть, чи не так? И двери. Если суховей разгуляется, я б на твоём месте сильно до своего дома на ломился. Сгоришь как та травинка! Было б из-за чего! Не, я все понимаю, – глядя на мое застывшее от ужаса лицо, пытается проявить сочувствие он. – Кому й котельня – дом, жалко имущества. Только жизнь – она подороже будет. Тебе и так досталось – вон, только с больницы выписали, еще й не сказать, чтоб долечили. От же изверги сейчас – плевать всем на людей! Так хоть ты сама на себя не плюй, не лезь поперед батька в пекло!

Пекло. А вдруг там на самом деле – настоящее пекло?

Черт, черт, черт… Ну, хоть кто-то объяснит мне, что происходит, или нет?

Снова звоню Дэну – раз, другой. Теперь и он не берет трубку, а во мне от неизвестности уже не просто нарастает паника – она накрыла меня с головой. Ощущение того, что происходит или произошло что-то страшное, так прочно засело внутри, что я не пытаюсь даже протестовать и придумывать какие-то в меру оптимистические версии.

Я приняла свершившуюся, неизвестную мне катастрофу как данность, и единственная мысль в голове уже не о том, что, может, все обойдётся, а о том, как бы выбраться из этого кошмара с наименьшими потерями.

В попытках разобраться, захожу в инстаграм – в кои-то веки в дроге хороший сигнал, вот только, как на зло, никто из знакомых не выложил ничего нового. В сториз Эмельки – непонятная и пугающаяся меня встреча с Наташкой, у Дэна последнее – какая-то рабочая суета в кафе и объявление о новой акции. Ага, значит, все таки уладили проблемы с собственником, автоматически замечаю я, хватаюсь за эту бытовую мысль как за соломинку.

Нужно сохранять спокойствие. Только оно даст мне возможность сделать все, что я смогу, на месте.

Будто бы услышав мои мольбы о ясности, звонит телефон и я едва не подпрыгиваю – Дэн! Наконец-то! Он обязательно, обязательно расскажет мне, что происходит и к чему мне готовиться.

– Але, теть Поль! Теть Поль, ты едешь? – это Эмелька, с номера Дэна, и голос у нее… откровенно зареванный.

– Эмель? Да, еду! Буду через… Сколько нам осталось? – уточняю у таксиста, почему-то вспоминая, что в ситуации форс-мажора очень важна точность формулировок.

– Минут десять, – несмотря на вальяжный ответ таксиста, машину он ведёт быстро и уверенно, и я в который раз радуюсь, что всех самых проблемных водителей жизнь подсунула мне в начале поездки в этот город. В последние несколько дней судьба прямо-таки благоволит ко мне в плане таксистов. Надеюсь, на этом ее благосклонность не закончится…

– Десять минут, Эмель, и я на месте!

– П… приезжай быстрее! Тут… тут ужас что творится, теть Поль! Я… я так переживаю за дядю! Мы нигде его не можем найти! – и она начинает рыдать в трубку, пока у меня в глазах натурально темнеет.

Эффект такой странный и такой сильный, что я начинаю беспокойно возиться, чтобы понять, что это не обморок. Нет-нет, только не это, я не могу позволить себе свалиться без чувств, когда так важно быть в сознании и ясно соображать. Но это самое сознание, прибитое Эмелькиной фразой, работает очень туго, как будто на самом деле пытается оправиться от нокаута.

Так, значит, Артур не помогает никому тушить пожар. И не берет трубку не потому, что не может подойти из-за своей вечной занятости и желания быть полезным.

Его просто все… потеряли.

Потеряла Тамара Гордеевна, давшая мне пару часов на возвращение сына, как будто это какая-то игрушка. Потерял Дэн – поэтому он кричал мне в трубку: «Где Артуро?», пытаясь найти друга. Но… почему все так? Почему они до сих пор не нашли его, ведь я четко сказала, где его искать?

– Эмель, погоди, погоди! – кажется, только новые непонятки выводят меня из состояния идиотского полуобморока. – Что значит «не можете найти»? Я же сказала Денису, что Артур у меня дома! Вы что, мне не поверили? Повелись на какие-то другие слова? Так твоим родственникам я наврала, специально, чтобы они не доставали его хоть сегодня! Верь мне, я правду говорю – он звонил мне оттуда! Артур точно у меня, срочно выводите его на воздух!

– Н… не получается! – всхлипывает Эмелька, и ее голос неожиданно заглушает какой-то нарастающий шум.

Не могу понять, что там происходит, и продолжаю ее допрашивать:

– Что значит, не получается? Вы, вообще, в дверь звонили? Пытались в дом пробраться?

– Д…да! – из-за постоянных всхлипов ее очень трудно понимать. – И в дверь стучали и звонили, и в окна пробовали! Никто не открывал. А потом нас прогнали!

– К… кто прогнал? Пожарники?

Пожалуйста, пожалуйста, пусть будет так. Пусть хоть одна хорошая новость за сегодня. Пусть я сейчас услышу, что приехали профессионалы и взяли ситуацию в свои руки.

– Нет, – мгновенно обрубает мою слабую надежду Эмелька. – Ма… ма.

– Что?! – вот тут я уже теряю контроль и ору в трубку, как будто это Эмелька виновата в том, что происходит. Но я ведь видела, уже видела Наташку там – на что я могла надеяться? Что она просто увидит Эмель, пообщается с ней и уйдёт?

– Что она там делает, Эмель?! Ты ее встретила раньше всех – я в сториз видела, отвечай!

– М… Мне… Теть Поль, я не м. могу-у, – она ревет прямо таки взахлёб, а я продолжаю добивать ее вопросами, даже не стараясь успокоить, желая только одного – вытрясти из нее, наконец, правду.

– Мне кажется это она-а…

– Что?!

– Что она подожгла траву… А теперь она там, у крыльца. Она и еще… Женщины… Разные! Они там что-то… выкуривают.

Господи, там же Артур. Зачем они его выкуривают?

– Эмель! Слушай меня внимательно! Это очень важно! Кто-то должен это прекратить! Это вопрос жизни и смерти, Эмель! Причём, как раз твоего дяди жизни и смерти! – неужели я это говорю?

Нет, я сплю и мне снится кошмар. Мне просто дали слишком забористое снотворное, и на самом деле я до сих пор в палате, напротив сидит Люда, охраняет мой сон. А как проснусь, за мной приедет Артур – он тоже отдохнёт, и мы уедем вместе с ним, спокойно и без всяких потрясений.

Ох, черт… Вот же разгадка того, куда он пропал, почему они не могут его найти и даже выкурить. Он спит! Я почти железобетонно уверена в этом – такая версия обьясняет всё! А что, если он не услышал будильник… Или нет-нет, не так. Ведь он вне зоны.