Текст книги "Никогда_не... (СИ)"
Автор книги: Таня Танич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 82 страниц)
Он едва заметно вздрагивает, как будто эти слова бьют его куда-то в уязвимое место. А вот пусть бьют – так же, как осознание их родства било сегодня меня. Возвращаю эту маленькую месть с каким-то садистским удовольствием и такой же нескрываемой агрессией, с которой он бил мяч о стену во время нашей первой встречи.
– Нет, – говорит он, опираясь локтями о согнутые колени и едва заметно пригибая голову, как будто принимая все эти удары, и тут же снова поднимает взгляд, пересекаясь с моим. – Наталья была с тобой, в первом ряду. Я сел на ее место и спросил, почему оно свободно. И мне сказали, что она сегодня на почетных местах, рядом с почетной гостьей. То есть, с тобой. Злата сказала. Ты у неё теперь типа кумира, кстати. Она тоже собралась после школы куда-то ехать поступать – но только не на фотографа, а на художника. Говорит, будет рисовать социальную несправедливость. Знала об этом, нет? – несмотря на поганое настроение, он улыбается краешком губ, меня же такие слова вынуждают снова давить в себе рыдания.
Как же обидно это все, черт, как обидно. Я люблю их, они любят меня – и именно поэтому я не могу быть вместе с Артуром.
Он снова подаётся вперёд, но я делаю предупреждающий жест рукой и Артур останавливается, не решаясь успокаивать меня против моей воли.
– Я не училась в универе на фотографа, – утирая слезы, говорю я. – По образованию я обычный планктон, торговый представитель. Поступила на факультет с самым низким конкурсом, лишь бы свалить отсюда. А технику мне ставили на фото-курсах. Я много их прошла, ещё со школы, самых разных – от очень хороших до пустой траты денег. Так можешь Злате и передать. Главное – желание… А не профильное образование. Хотя, как же ты ей передашь… Мы с тобой вроде как незнакомы в их глазах. И не будем знакомы, Артур. Ты понял меня? Никогда не будем знакомы.
На этот раз он пригибает голову уже сильнее – и в этом жесте я читаю не уступку, а упрямство. Его руки, свободно лежащие на коленях, снимаются в кулаки. Не согласен, да? А придётся согласиться.
– И что дальше? Давай, не тяни. Расскажи, как ты лихо меня провёл и решил вести какую-то свою игру.
– Я не играл, Полина, – он снова сморит мне прямо в глаза и в его взгляде я вижу ответные отблески злости, как будто приписываю ему ложные мотивы. Да, конечно. Наверное, это я выдумываю что-то на пустом месте, и он не скрывал от меня того, о чем должен был сказать сразу же, как узнал, что мы связаны через его семью.
– И что бы это дало? – слышу его голос и понимаю, что от волнения, как обычно, проговорила эти мысли вслух. – Вот сказал бы я тебе, там, на крыльце – знаешь, я видел тебя со своей сестрой. Ты бы поехала тогда со мной?
– Конечно, нет, – говорю, ни капли не сомневаясь в этом.
– Потому и не сказал, – упрямо повторяет он. – Потому что знал, что так будет… И не хотел этого.
– Отличная позиция, Артур. Просто отличная… – сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не начать орать на него. – То есть, ты решил попридержать правду, зная, как я на неё отреагирую, понимая, что она рано или поздно всплывет… А пока – немного развлечься со мной, пока есть время. Зачем терять шансы, которые сами идут в руки? Да?
Он смотрит на меня так, как будто сейчас тоже сорвётся.
– Ты что, дура? – эти слова звучат как пощечина, и по его плотно сжатым губам я вижу, что конкретно задела его за живое. – Я не хотел ничего говорить, чтобы ты не начала париться и придумывать разную херню. Вот как сейчас. Так что правильно делал, что не говорил. И до последнего не сказал бы.
Чувствую, как у меня даже дыхание спирает от возмущения. Прекрасная позиция. Та самая знаменитая гордеевская упёртость, за которую на моей памяти вечно ругали девочек – будьте мягче, не рубите с плеча. Вот только почему это должно касаться меня?
Потому что ты сама сказала, что любишь всех в этой семье, каждого по-своему. А, значит, принимаешь со всеми достоинствами и недостатками – насмешливо шепчет тот самый пронырливый голос, и я только зло отмахиваюсь от него рукой.
– То есть… – делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, – ты узнал, что я подруга Наташи – и очень спокойно к этому отнёсся?
Если я хочу узнать, что на самом деле творилось у него в голове, нужно сделать шаг назад, в сторону вопросов, а не обвинений – поэтому стараюсь держать себя в руках.
– Не просто подруга. А та самая Полина, о которой у нас говорили, постоянно вспоминали, ставили всем в пример. Что вот, мол, уехала, добилась, человеком стала. И мы, если хотим стать людьми, должны учиться и быть как ты. Только не уезжать, конечно. А здесь стать самыми лучшими, чтобы нас тоже все уважали и хотели быть на нас похожи.
– Отличи-ично, – моментально теряя весь свой запал, говорю я, понимая, что все ещё хуже, чем я думала. Значит, в семье Артура я ещё и культовая фигура, образец для подражания. Какой же бред, меня бы ещё канонизировали для полного счастья!
– И тебя не смутило не только то, что я ровесница твой сестры, но ещё и местный монумент? Типа жутких портретов классиков в почетном углу?
– Нет, – только и говорит он, продолжая смотреть мне в глаза – и следов вранья в его взгляде я не вижу.
– А… а почему, Артур? Это же все очень мутно на самом деле. Любого можно сделать мумией из склепа, создав из него тупой идеал, весь такой непогрешимый. Вот только общаться с ним после этого никакого желания не возникнет. У меня бы точно не возникло.
– Ну, лично тебя я так никогда не воспринимал. Для меня ты и всё то, о чем говорили у нас дома – два разных человека. Нет, не подумай – о тебе всегда только хорошо отзывались. И мама, и сестры. Но иногда реально перегибали палку с нотациями… ты в них такая правильная была. А на самом деле – ты живая. Такая живая, что… – он умолкает на пару секунд, пытаясь подобрать слова. – Рядом с тобой тоже… живешь.
– Да меня только на кладбища запускать, чтобы трупы из-под земли поднимала… – иронией я сбиваю искренность признания, стараюсь не поддаваться влиянию его слов. Именно такая простота и откровенность, с которой Артур открывается мне, обезоруживает сильнее всего. Но сейчас нельзя, нельзя вестись на такое, поэтому продолжаю гнуть свою линию.
– Слушай, ну, я тебя не понимаю. То есть, ты приходишь на вечер, видишь дамочку, с которой у тебя было с утра свидание – и тут тебе так – раз! – говорят, что это, мол, такая-то и такая-то, святая женщина из разряда «Сначала добейся», а ещё она тебя на двенадцать лет старше, и молодёжь поучает, как жить. И после этого я не показалась тебе каким-то пыльным памятником? Как подумаю, что я типа идеал – мне от самой себя тошно становится.
– Нет, Полина, – настойчиво повторяет он. – Я же говорю – то, как о тебе рассказывали, я никак с тобой не соотносил. Я видел на сцене тебя, а не этот самый портрет классиков или как ты там сказала.
– Да? А почему? – я на самом деле поражена его позицией.
– Потому что человека надо воспринимать вот так – один на один. Его самого, понимаешь? А не через то, что о нем говорят или с кем он связан.
Какое-то время молча сижу, пытаясь понять, что я только что услышала – настоящую мудрость, высказанную простыми словами, или наивное утверждение, никак не связанное с реальностью. Снова смотрю на Артура – пусть мы знакомы недолго, но причин подозревать его в незрелости у меня нет и не было. Наоборот, с ним всегда так легко и надежно, и, может…
А вот и ловушка, Полина! Сейчас под влиянием ситуации ты решишь, что ничего не имеет значения и что можно по-молодецки сказать «эге-гей!», бросить вызов всему миру и разрушить старые крепкие связи, не задумываясь о последствиях. Хорошо же он меня подвёл к этому – благо, я вовремя спохватилась.
– Так, хорошо… – хотя, ничего хорошего в этом, конечно же, нет. – То есть, ты узнал, что я и есть та самая пугалка Полина, и никак при этом себя не выдал…
– Да ты шутишь? – искренне недоумевает он. – Не выдал? Я думал, что спалился с первой минуты и ты никуда со мной не поедешь! Ещё в машину со мной не сядешь, потому что решишь, что я какой-то больной или пьяный… У меня руки даже на руле тряслись, ты что, не видела?
Удивленно качаю головой из стороны в сторону, понимая правду – не только я была не в себе, так что не замечала очевидных звоночков. Мы оба были хороши. И тогда, и сейчас остаёмся.
– Я ещё коньяк из горла пил, – продолжает Артур. – Не скажу, что это прям обычная моя привычка.
Не могу сдержаться и вместе с ним смеюсь в ответ на эти слова. Да-да, все так и было. Как же все было здорово тогда.
– Так это ты от своих со мной с выпускного сбежал? – наконец, доходит до меня эта потрясающая мысль.
Ай, я молодец. Сначала выбесила Наташку своей выходкой, потом сбежала с праздника, ещё и младшего брата, надежду и опору семьи, прихватила. Ух, молодец! Настоящий человек, которого можно и нужно ставить в пример собственным детям.
– Да ладно, Полин. Ты тут ни при чем. Я все равно собрался уходить. Терпеть не могу такие сборища, хоть и должен приходить на каждое.
– Зачем? – недоумеваю я.
– Я – часть семьи. Обязан поддержать.
– Вот видишь! – ловлю его на слове. – А говорил, что надо человека отдельно от всего воспринимать. А у каждого из нас есть свои связи и обязанности!
– Я, если что, не сторонник этого, – хмуро отвечает он.
– Чего – этого?
– Того, что если человек родился в семье, то он ее часть навсегда. У каждого может быть своя жизнь. Это семья, а не рабство. Все должно быть добровольно.
– Ох, Артур, Артур… – впервые мне хочется произнести эти слова едва ли не свысока, тоном умудрённой тетеньки. – Ну ты что, не знаешь своих? Попробуй расскажи им о том, что у каждого может быть своя жизнь. Да у вас же каждый по отдельности гол как сокол и один как перст! – вспоминая далекое детство и первые гости у Наташки, когда то же самое говорил за столом Гордей Архипович, добавляю я. – И только вместе вы – кулак, который может ударить против всех. Тебя никогда не отпустят полностью, вот так, чтобы все ниточки порвались. Да и зачем тебе их рвать?
– Потому что достало… – совсем тихо, будто обращаясь сам к себе, произносит Артур и тут же встряхивает головой, возвращаясь в реальность.
– И это они тебе все время звонили? – вспоминаю бесконечные сбрасывания звонков и разговоры, после которых Артур возвращался таким взбешённым, что этого тяжело было не заметить.
– А кто ещё. Но сейчас уже не то. Раньше было чаще.
– Чаще? – удивляюсь я. – Куда ещё чаще?
– Ну, всякое было, – в общих словах отвечает он, и я снова вздыхаю. Похоже, любую конкретику из него надо вытягивать клещами. – Я просто стал отключать телефон. Сразу все, конечно, обижались, но потом привыкли. По-другому я бы даже работать не смог.
– Да ну, ты преувеличиваешь, – возражаю я, вспоминая, как Тамара Гордеевна интересовалась делами детей, но чтобы слишком уж наседать – такого не было. Наоборот, к ней всегда хотелось подойти самой, спросить совет, поделиться секретами. – Артур, у тебя же мировая мама! Никогда не видела, чтобы она была клушей или душила кого-то своей заботой. Ты сейчас как о других людях мне рассказываешь, вообще.
– Они все мировые, Полин. Нет, я серьезно, – Артур при этом смотрит куда-то поверх моей головы. – Все очень хорошие. Мне с ними повезло. Они меня любят. И я… их… – он умолкает ненадолго, а я терпеливо жду. – Мама никогда не звонит больше четырёх раз в день. И сестры тоже. Аля, например, где-то пару раз в неделю. Нина чуть чаще. Наталья не считает, сколько раз звонит. Иногда днями не слышно ее, а иногда – через каждые полчаса. Она боится одна ездить в маршрутках и на такси, так что я ее вожу, – и я с грустной улыбкой киваю, понимая, насколько точно он описал манеру общения Наташки. А ещё ее постоянные звонки – забери меня, отвези меня, сегодня есть машина, сегодня нет машины. Оказывается, в это самое время от меня и при мне она звонила Артуру. Мир внезапно начинает казаться мне маленьким и тесным, размером с игольное ушко.
– Есть ещё племянницы… – продолжает он, отвлекая меня от этих мыслей.
– Наташкины девочки?
– Не только, – говорит Артур и мне почему-то становится жутковато от механического спокойствия в его голосе. Как будто он не разрешает себе даже толики настоящей эмоции, опасаясь, что она перейдёт во что-то неконтролируемое, взрывное. В то, что он прячет от самого себя. – У Али и Нины тоже есть дети. А девчонки Нины уже замужем. Значит, это тоже семья. Иногда по делам звонят их мужья. Или их друзья. У нас считается, что друг моего родственника – мой друг. Так что у меня этих друзей…
– И я – одна из них, кстати, – неожиданно язвительно отвечаю я, чувствую досаду, вместо того, чтобы попытаться понять его. А кто поймёт меня? Между нами в этом плане действительно пропасть – между мной, выражаясь по-никишински, одной как перст, которую никто из немногочисленной родни не помнит, не знает и не трогает, если только им не нужны какие-то дурацкие справки, и Артуром, который вплетен в паутину семейных отношении так тесно, что, затянувшись на горле петлей, она начинает его душить. И кто знает, на каком краю этой ямы лучше – там, где за тобой никого и полная пустота, или же где такая куча народу, что яблоку негде упасть и дышать становится невозможно.
– Знаешь, Артур, это конечно, проблема, да. Когда тебя так любят и так в тебе нуждаются. Когда ты самый лучший, и самый незаменимый. Огромная проблема. У меня, например, никогда таких проблем не было, потому что на меня родным просто-напросто пофигу. И сейчас, и в детстве – всегда так было. Близким, далеким, даже родителям. Вот может, нельзя так говорить, но я скажу. Честность за честность, да? Я осталась сиротой сразу после двадцати – и меня так все жалели… Значит, такая молодая, а обоих родителей уже похоронила. А я к тому моменту и так была сиротой, понимаешь? Так что похороны – это такая, чисто техническая деталь получилась. Мать со мной особо не общалась никогда, отец после развода тоже забил. К нему я, кстати, не ездила даже проститься – он ушёл из семьи и не попрощался, вот и я не стала. Всяких дурацких писем от тетки, что это его бог покарал и он мать только на пару лет пережил, мне и без этого хватало. Переться в какой-то дальний посёлок только потому, что он когда-то не очень удачно женился и в результате появилась я, мне не хотелось. А я не делаю того, чего не хочу, это правило у меня такое. И мне реально было все равно, понимаешь? Это не потому что я бессердечная. А просто, когда сквозь тебя смотрят, как сквозь пустое место – у тебя два выхода. Либо поверить, что ты на самом деле пустое место, либо самой начать смотреть так же. Может я наглая, неблагодарная… но я не смогла почувствовать себя никем. А вот сквозь них научилась смотреть так же, как и они сквозь меня. Не могу я давать любовь тому, от кого ее никогда не получала. Какая-то важная деталька в этом круговороте сломалась – и он перестал между нами работать. Давно перестал. Так что мне не понять, как это – когда страдаешь от того, что тебя слишком любят. Может, это и не проблема, совсем, а? Может, это то, чем надо дорожить? Да, любая семья не идеальна, везде есть проблемы. Как и в отношениях между людьми. Но эти проблемы надо решать, Артур, постепенно решать – а не отсекать от себя тех, кому ты нужен и кто нужен тебе. Даже, если сейчас кажется, что это всё вот здесь, – рывком провожу ладонью у горла, чувствуя, как его сдавило и голос снова начинает дрожать. – Что всё достало, что одному намного лучше. Никто не звонит, не дергает, но только всем будет пофиг, даже если тебе захочется позвонить. Если тебе понадобится помощь или с тобой что-то случится. Когда нужна поддержка именно от родных – а там пустота! Это очень хреновое чувство, Артур. И не надо оно тебе. Пусть лучше звонят и… и задалбывают…
Умолкаю, понимая, что меня понесло и я сходу выплеснула ему все то, что давно таилось на душе, о чем я не думала и не хотела думать – но сейчас оно подошло к самому верху и рвануло. Как будто, замечая и вытаскивая занозки из других, я упорно не хотела видеть свою собственную, и вот теперь взяла и выдернула ее, неожиданно для себя. И то, что это произошло при Артуре, меня совсем не смущает – наоборот, я благодарна ему за то, что не пытался разубедить, подбодрить банальными утешениями, а просто – слушал и был рядом.
Сидя напротив, он продолжает смотреть мне в лицо, не приближаясь, но я чувствую, как он держит меня – без рук, одним взглядом, очень нежно и бережно. Это похоже на падение на доверие – когда ты летишь вниз, понимая что можешь разбиться, но вместо этого тебя принимает мягкая волна неожиданной поддержки, и тебе легко. После того, как было очень-очень страшно.
Желание ощутить это на самом деле такое сильное, что не могу ему противостоять и слегка подаюсь вперёд – как будто и вправду падаю. Этого достаточно, чтобы Артур оказался рядом. Его руки обнимают меня, прижимают к себе, проходятся там, где только что успокаивал взгляд – убирают волосы со лба, вытирают тушь и слезы, стекающие по щекам к уголкам рта.
– Так не должно быть, – слышу я его тем краем сознания, которое не перекрывает громко стучащее сердце. – Не должно, Полина. Как у тебя, как у меня – это не так, это все одинаково неправильно…
– Нет, – не соглашаюсь я, упорно мотая головой. – Нет, неправильно – это у меня. Любви и поддержки много не бывает. А у тебя она есть, ты просто не понимаешь, ты…
Не дав договорить, он зажимает мне рот, сначала легко, чтобы остановить, но постепенно в нем прорывается что-то другое, несогласное. Он сдавливает мне губы, большим пальцем обводит линию рта с неожиданной жёсткостью, его руки скользят по моим щекам, по подбородку, движения становятся резкими, грубоватыми, он как будто хочет стереть, размазать по моему лицу слова, которые я только собираюсь сказать – и последняя работающая часть мозга у меня отключается. Зажмурившись, запрокидываю голову и прижимаюсь к нему ещё теснее, жадно ловлю его пальцы губами, тянусь за ними и слышу, как прерывистое громкое дыхание вырывается из груди – моей или его?
Мне все равно, что это идёт вразрез с уже принятым решением, что я снова все усложняю, что после этого невозможно будет поставить точку между нами, спокойно и просто. Я хочу только одного – целовать его руки, пальцы, шею, ямочку между ключицами, хочу, чтобы он не останавливался, чтобы мои потрескавшиеся от волнения губы горели под его губами, чтобы жесткие волоски щетины, отросшие за день на его лице, царапали мои щеки и подбородок – раньше я ненавидела это ощущение и всегда ругалась на небритых бойфрендов, а теперь это так здорово, что даже страшно. Хочу, чтобы он был нежным – и мне не было дела от того, как все перепуталось, и грубым – чтобы я боялась сделать шаг назад, вырваться и уйти в дом. Чтобы он меня целовал, я его целовала, а на все остальное – плевать.
Зачем отказывать себе друг в друге, когда так тянет, вопреки и назло всему – неужели это может быть неправильно? Можно просто забыться и забыть, отвернуться от того, что потом будет сложнее и хуже – но потом, не сейчас. Ну почему, почему нет?!
И, несмотря на всю эту отчаянную дурь, которой подались мы оба, я даже не понимаю, а чувствую – нет, с Артуром так не выйдет. Не выйдет у нас с ним прощального секса, когда знаешь, что после уже ничего не будет, но напоследок хочется оторваться как в последний раз, если страсть ещё не прошла.
А у меня она не просто не прошла – это похоже на срыв, на психоз, когда спадают все замки здравого смысла и пробирает до такой глубины, до такой утробной тьмы, где живет самая дикая животная суть, которая обычно держится в тени – она слишком древняя, слишком вне правил. Сейчас она чует свободу и понимает – ее время пришло. Поднимая голову, она радостно скалит клыки, дрожа мелкой дрожью нетерпения и желания. Она хочет рвать и брать своё со звериным упоением, не замутнённым ни одним человеческим правилом, ни одним убеждением. И если ее что и сдерживает, так это то, что я не просто хочу Артура, но и помню о его чувствах, о том, что скорее всего он принимает мою страсть как согласие на будущее, как то, что я передумала. И сказать ему о том, что ничего не изменилось, что мы расстаёмся, сразу после секса будет верхом цинизма с моей стороны.
Осознание этого бьет по глазам как неожиданный яркий свет, выливается на голову, как ушат холодной воды, выводя из полузабытья и разгоняя транс. Чертова человеческая натура. Ну зачем она вернулась? Мне так хорошо было с моим животным, которое только и хотело, что целовать до хрипоты, впиваться когтями и вгрызаться зубами, чтобы какая-то часть того, что я переживаю, осталась со мной навсегда.
И если мне тяжело остановиться, то Артуру и подавно – он не слышит меня, ни когда я говорю тихо, ни когда громче, мне приходится толкать его, отдирать от себя через силу, срывать через боль, как пластырь. Еле вырываюсь и отползаю назад, лицом к нему, отталкиваясь пятками от земли. Мне и хотелось бы встать, но чувствую – не могу, мои сознание и подсознание ещё не схлопнулись, встав каждое на своё место.
Артур, не успев прийти в себя, выглядит как и я – растерянно, зло, огорошено.
– Да что опять не так?! – не удержавшись, кричит он, и я понимаю, что зря мы решили с ним говорить, зря мне понадобились его объяснения. Делать это – все равно что ходить с зажженной спичкой возле бочки с бензином, пытаясь узнать, много ли в ней горючего. Крайне глупый риск – все равно ведь рванет, несмотря на любое его количество.
– Уходи, – говорю, стараясь не слушать свой голос. – Разговоры ни к чему не приведут. Артур, уходи.
– Ты чего, Полина? – он все ещё не понимает мою ошибку. Не понимает, что есть обстоятельства которые важнее, и даже если происходят срывы – это не значит, что в главном можно передумать. – Мы же только что…
– Я не буду больше повторять, – говорю я ему. – Если ты сейчас не уйдёшь, я просто зайду в дом. Давай, чтобы я не захлопывала двери перед твоим носом. Ты – явно не тот человек, с которым мне бы хотелось так поступать.
Вот что я несу? В очередной раз стараюсь не быть грубой с ним? И во что это выливается? В очередной крючок – уходи, но я так хочу, чтобы ты остался?
А вот это уже нечестно. И, прежде всего, по отношению к нему.
– Полина, подожди, – как только я поднимаюсь на ноги, одёргивая на себе перекрученную майку и пытаясь застегнуть молнию на съехавших джинсах, он хватает меня за плечи, мешая вернуться за порог, в мое временное жилище. – Подожди! Да послушай же ты меня!
Вот зачем всё это? Что нового он может мне сказать? Что все мое прошлое, связанное с его семьей, мне показалось, что Никишины существуют в параллельной реальности, и он никак с ними не связан? Ловлю себя на том, что тема любых родственных отношений начинает вызывать во мне жуткое раздражение, и прислонившись к косяку открытой двери, устало прикрываю глаза, не говоря больше ни слова.
– Думаешь, я не понимаю, почему ты решила забить на нас с тобой? – продолжает Артур, а я молчу. – Не понимаю, что поддержка семьи, даже чужой – это важно для тебя?
Он наклоняется надо мной – я не вижу этого, но чувствую по движению воздуха, по теплу, исходящему от его тела, по его запаху, который касается моих ноздрей. Как бы выключить все происходящее – и пусть от Артура останется только голос и запах. Я уже не смотрю на него, не могу дотрагиваться, но слышать и осязать могу хоть ещё немного?
– Это важно, я не спорю, – убеждённо говорит он. – Но не самое главное же! Самое главное – это знать, что у тебя вообще в жизни есть опоры, понимаешь? А они могут быть разные, не только из семьи.
– Что ты имеешь ввиду? – мгновенно прихожу в себя я, открывая глаза и начиная подозревать самое худшее из того, как он мог истолковать мои слова.
– То, что ты уверена, что самая реальная поддержка – от родни. И если с ней не повезло, то все остальное тоже – так, временно.
– Я такого не говорила! – тут же вспыхиваю я.
– Не говорила, так думала. Типа если свои бросили, то чужие и подавно бросят. А не всегда так. Как не всегда свои только помогают. Иногда бывает и наоборот. Иногда от этой помощи одни проблемы, но ты не можешь от неё отказаться – свои же, родные. Сложно это все, короче… – он делает недолгую паузу. – Не надо искать опору там, где тебе только кажется, что она есть. Не надо заменять то, чего у тебя не было на то, чего у тебя не будет. У нас, если хочешь знать, могут очень хорошо относиться к друзьям семьи. Но родней их все равно не считают и считать не собираются.
Пригибаю голову, стараясь не выдать себя. Да и что тут выдавать – глупые надежды взрослой девочки, которая, попав в город детства, вдруг стала остро нуждаться в любви и поддержке, как в то время, когда она здесь жила? Ну так больше она здесь не живет. Почему это так быстро забывается? Почему среда так влияет на нас, моментально стирая все то, что случилось вне ее?
Пора бы вернуться в свою реальную жизнь. В ту, в которой у меня есть друзья, внимание и любимое дело. И не пытаться пролезть туда, где меня особо не ждут, и я устраиваю всех просто как почетный образец для подражания.
– А вот я сам… Я могу это дать, – неожиданно говорит Артур и мои глаза снова расширяются. – Я могу дать тебе эту опору… Только не по обязаловке, а по желанию. Слышишь, Полина? Семья – это не только родители, это ещё и что-то своё. Где можно сделать все так, как ты хочешь. Договориться, чтобы внутри было хорошо и не душно, как ты говоришь. Чтоб мы жили, как нам нравится и при этом… вместе. Ты и я, – упрямо повторяет Артур и по странному блеску его глаз, понимаю, что эти слова для него – как прыжок с обрыва, что теперь он пытается справиться с тем, куда его несёт, а у меня не выходит его остановить.
– Ты не должен так говорить… – только и могу, что выдавить из себя я.
– Хочу и говорю, – как-то совсем по-мальчишески огрызается он. – Хоть ты не рассказывай, что я должен, а чего не должен говорить. Полин… – он понимает руку, то ли чтобы прикоснуться к моей щеке, то ли к волосам, но тут же опускает ее, понимая, что это снова может усложнить разговор. – Я – это не моя семья. И ты – это не твоя работа или что-то там еще. Мы – это то, что остаётся без всего этого. И все вопросы мы с тобой должны решать вот так, напрямую – ты и я.
– Потому что человека надо воспринимать в отрыве от обстоятельств? Таким, каким видишь его ты? – повторяю его недавние слова, показавшиеся мне мудростью. Но теперь я понимаю, что это, скорее, наивность.
Все было бы на самом деле здорово, окажись Артур прав. Но мы живём в реальном мире, который диктует свои правила. И не факт, что через год или через два он не пожалеет о том, что сделал сейчас. Не факт, что спустя это время мы по-прежнему будем вместе. Не факт, что он спокойно и терпимо отнесётся к моим командировкам и длительному отсутствию. Не факт, что примет мою помощь с деньгами и жильем – ведь его дело в родном городе придётся оставить, а чем он будет заниматься в столице… мы еще не говорили. Мы, вообще, мало говорили с ним, только жили и чувствовали – и теперь за это приходится расплачиваться.
Нет, не надо. Не надо ему эти сложности. Я привыкла расставаться, привыкла к тому, что все хорошее рано или поздно заканчивается. Даже что-то такое невероятное, что есть у нас. Вот пусть и будет дальше невероятным и самым лучшим в жизни приключением – в памяти, но только не в реальности, которая перевернёт и все с ног на голову. Чтобы не было этого вечного «любовная лодка разбилась о быт».
Пусть наши четыре счастливых дня так и останутся навсегда счастливыми. Хотелось, конечно же, больше, но… И за них спасибо. Один такой день стоит как минимум года. А четыре года полного счастья – это не так уж и мало.
– Артур, а теперь ты меня послушай… Только внимательно, и не спорь, – ему уже не нравится этот мой тон, он хмурится, но, тем не менее, не перебивает. – Ты… прав. И не прав одновременно. Про семью… Это решённый вопрос. Да, когда я была ребёнком, было обидно, что я никому не нужна из своих. Но я же выросла. И научилась находить поддержку в другом – и она ничуть не хуже. Так что тема семьи вообще не актуальна, можно сказать. Мне это никак не печёт и не болит.
– Уверена? – тут же переспрашивает Артур. – Вспомни, как ты вчера в гости к моим собиралась. Готова была отменить все планы, лишь бы никого не обидеть.
– Нет, тут другое… – со скрытой досадой возражаю я. – Это потому, что я к твоим родным хорошо отношусь, по старой памяти. А не потому, что мне от них что-то надо. Я вообще не семейный человек, если честно. Мне не надо ни пресловутый дом, ни очаг, ни стена, к которой можно прислониться, ни стакан воды в старости. Старость я встречу где-нибудь на тропическом острове, закатив вечеринку, и мне будут подавать не воду, а шампанское.
– Отлично, Полин, – улыбается он, стараясь не обращать внимание на мой настрой. – Мне нравятся твои планы. Меня пригласишь?
– Н…не знаю, – сбиваюсь я. – Может, к тому времени и да. Может, встретимся как-то раз.
– А почему раз? – недоумевает Артур. – Мы с тобой полностью совпадаем. Я тоже особо не поклонник всех этих традиций – дом, дерево, дети. Когда все вместе, но так, что вдохнуть нормально нельзя. Я так жил, пока не съехал. И даже когда съехал – не смог до конца отделиться. Так что я, считай, тоже не семейный человек. И у нас может получиться хорошая не-семья, – усмехается он только что придуманному слову.
– Да ну, Артур… Ну какая не-семья? Ты так говоришь, потому что пока очень молод, – тоже не могу сдержать улыбку я, понимая, что в дружном семействе Наташки завёлся еще один ренегат, не хуже Златы. – Но потом очень даже захочешь и дом, и дерево, и детей. Возраст и привычки возьмут своё.
– А давай, Полина, мы не будем на возраст ничего списывать, – с неожиданной злостью прерывает меня он. – По-моему, пока ты не узнала, сколько мне лет, то не особо нажимала на эту тему.
Снова пригибаю голову, понимая, что Артур прав. До этого я никогда не видела в нем «малолетку», в отличие от Дениса, и не сомневалась в зрелости его убеждений. Ах вот оно что… подкидывает мозг очередную догадку. Вот почему у меня было такое ощущение от Дэна – что он пацан. Он и есть пацан, двадцати трех лет, ровесник Артура. Ещё она загадка разгадана, вот только легче ли мне понимать всю правду?
Ни капельки.
– В общем, Артур… это я к чему. Только пойми меня правильно. У меня уже есть все нужные опоры. Очень даже надежные и крепкие, проверенные временем. Есть прекрасные друзья, с которыми мы не один пуд соли съели, есть мои путешествия, моя работа, которую я не просто люблю – я ее обожаю. Это вся моя жизнь, понимаешь? Я не сижу не плачу одинокими вечерами в квартире с пятью кошками… Или сколько там там надо для звания несчастной одинокой женщины? – пытаюсь скрасить шуткой то, что собираюсь сказать, но Артур почему-то не улыбается. – И если раньше у меня была какая-то дыра внутри, которую оставила родительская недолюбленность, то сейчас… Я сама себе родитель. Я балую себя, холю и лелею. Так что ничего нового мне… не надо, – мне очень тяжело говорить ему это, но еще тяжелее видеть, как в его взгляде что-то меняется и скулы, и без того четко обозначенные, выступают еще резче. – А вот ты… Ты – не я, Артур. Я всегда была одиночкой. А ты рос по-другому, в других условиях. И если тебе сейчас это кажется неважным, не значит, что так будет всегда. Семейное воспитание возьмёт своё. У меня-то его изначально не было! А вот тебе, в отличие от меня, есть что терять. Лучше береги это и не дури.
