Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 81 (всего у книги 82 страниц)

Мы подходим вплотную к машинам и я начинаю волноваться и вертеть головой, пытаясь определить – а где, собственно, Артур и разместят ли нас вместе? Не разделят ли нас сейчас по разным скорым, и его на спецтранспорте отправят в областной ожоговый центр, а меня на скорой попроще – в ту самую больницу, из которой я сбежала, может быть, даже в то самое отделение. Нет, это было бы слишком жестокой насмешкой, которую я вряд ли смогу вынести адекватно.

Но не проходит и секунды, как я вижу, что волноваться нечего – мои немногословные санитары-помощники спускают маленькую подвесную решетку, заменяющую лестницу, и я с удивлением понимаю, что мне не придётся даже прилагать усилия, чтобы вскарабкаться внутрь. Достаточно сделать пару шагов вверх – и меня ловит под локти еще одна ассистентка, одетая в такой же форменный комбинезон, только в отличие от докторов из городской скорой, он не синий, а оранжевый, с яркими светоотражающими вставками.

Я не успеваю удивиться ни их современной экипировке, ни простору внутри машины, ни тому, что, оказывается, ехать мы будем в мини-реанимационной палате на колёсах – здесь есть и капельницы, и электрокардиограф, и даже дефибриллятор. Да, мне становится спокойнее от понимания, что если кому-то из нас в дроге станет хуже, то нам помогут и повторно вернут с того света разрядом тока, но… Но главное, всё-таки, другое.

Главное, Артур здесь. У меня очень странные поводы для радости в последнее время – то я радуюсь, увидев его посреди задымленного лофта, спящего почти без чувств, теперь – в таком же состоянии на раскладной высокой каталке, стоящей вплотную к затюнингованному темному окну.

– Мы… мы поедем вместе? Вы не высадите меня никуда? Я хочу быть с ним, можно? – обращаюсь я к ассистентке, занявшей дальнее кресло у стены, отделяющей водительские места.

Повернувшись ко мне, она внимательно смотрит на меня и по выражению ее лица, я стараюсь догадаться, о чем она думает. Пока что, похоже, что она воспринимает моё поведение как следствие пережитого потрясения, поэтому говорить предпочитает очень спокойно и тихо, как психиатр:

– Все в порядке, мы сейчас выезжаем. Присядьте пока на кушетку, – она показывает на синюю медицинскую кушетку с приподнятым подголовником, стоящую напротив каталки Артура. – Или прилягте, если так удобнее. Если появится тошнота или сильные боли, сразу же дайте мне знать. И поменьше волнения. Постарайтесь не стрессовать без меры, кортизоловые вспышки вам сейчас не нужны.

Но как же не стрессовать, если вот он, Артур – лежит напротив на боку, закреплённый специальными ремнями, и опять не видит и не слышит меня. И опять я могу быть уверена только в том, что он дышит, но на этот раз – точно видит сны: зрачки под его веками мечутся из стороны в сторону, иногда замирая, но тут же возобновляя движение.

Его лицо – кое-где запачканное сажей, с запекшейся ссадиной на скуле и обгоревшими на одном глазу ресницами, почти такое же, как всегда, если не считать застывшего на нем напряжения, которое не уходит даже в бессознательном стоянии. Волосы присыпанны чем-то непонятным – то ли глиной, то ли пеплом, на шее, из-под покрывала, которым он укрыт до самых ног, выглядывает часть повязки– значит, здесь заканчиваются его ожоги, покрывающие всю спину, из-за чего его не могут положить лицом вверх. Одна рука, лежащая поверх покрывала, вытянута немного вперёд и развёрнута тыльной стороной, и к венам белыми прозрачными полосками прикреплён какой-то катетер.

Да, я много раз представляла, как мы вместе будем покидать этот город, но никогда не думала, что это может быть именно так.

– А можно я сяду на пол? – снова обращаюсь к ассистентке и снова получаю в ответ крайне изумлённый взгляд. – Мне так удобнее! Так не укачает! Я всегда в долгих поездках езжу на полу. Вестибулярка, знаете ли… – откровенно вру я. – А тут у вас и покрытие удобное! Мягкое…

– Вы уверены? – только и спрашивает она таким тоном, как будто в следующую секунду добавит: «Что ж, любой каприз за ваши деньги». Собственно, приблизительно это она и произносит с холодной вежливостью персонала платных клиник: – Я бы не рекомендовала, конечно. Но под вашу ответственность…

– Да-да-да! – я немного неуклюже и медленно понимаюсь на ноги, подходя ближе к каталке Артура. – Если вдруг мне станет неудобно, я пересяду – я же не враг себе. Вы не волнуйтесь! Мне так… – и не успеваю закончить, как новая вспышка шума и криков снаружи отвлекает мое внимание, и я, впервые после пожара, долго и протяжно вздыхаю, даже не закашлявшись при этом.

Ну что опять? Неужели не все части этой драмы-трагикомедии уже сыграны? Неужели осталось что-то, какие-то сцены или истерики, которые следует устроить перед машиной неотложной помощи – не самым лучшим местом для выяснения отношений?

Чуть сощурившись и подойдя к самому краю кабины, я вижу спешащего к нам Бориса Олеговича и… инстинктивно делаю шаг назад по глупой, возникшей в этом городе привычке… вместе с ним – Тамару Гордеевну с Натальей, следующей по пятам. Выглядят они обе немногим лучше меня – растрепанные, издёрганные, Тамара Гордеевна – впервые с волосами, выпадающими из ее всегда высокой прически и опухшими от слез глазами. Наташку в таком состоянии я уже видела – когда в очередной раз рушилась ее мечта, и какая-нибудь неземная любовь оказывалась женатой, либо женилась не на ней, либо просто отказывалась жениться – она всегда страдала с размахом древнегреческих трагедий, воздевая руки к небу и царапая лицо, или все, что под руку попало. Но в этот раз в ее чертах проступает такая ожесточённость, такая готовность крушить и разрушать, что я делаю еще шаг назад, вглубь кабины. Вчера я уже встретилась с ней в таком состоянии, думая, что мне ничего не грозит. Да и сегодня – вспоминая слова Бориса Олеговича, услышанные в полусознании, я более чем уверена, что это именно ее рука подперла дверь так, что мы не могли выйти. И пусть я до сих пор не знаю, как это можно сделать, но Наташка, не раз хваставшаяся мне, как на хуторе запирала сестёр в сараях, блокируя выход палками и граблями, в этом деле толк знает.

Вот только что ей надо сейчас? Неужели у нее нет ни капли сожаления, что так вышло? Неужели ее не пугает цена и последствия нашей ссоры, которая превратилась в какой-то стихийное бедствие? Судя по выражению ее глаз – нет, и она готова биться до последнего.

Гордеевская кровь – не водица. Вот только не каждый поступок моно оправдать этим. Далеко не каждый.

– А я сказал, никто из вас туда и шагу не ступит! Не поедете и всё! Надо будет – каждую из вас за косы с машины стяну, но в ожоговый вы с ним не поедете! – голос нового Бориса Олеговича громыхает над пустырем так, что если бы у меня не были забинтованы руки, я бы протерла ими глаза, чтобы убедиться, что это точно он, так отчитывает жену и дочь. – Хватит! Хватит беспредельничать! И слезы крокодиловы свои лить прекращайте – сначала чуть не сожгли живьём, теперь лечить ехать надумали!

– Да какое живьём, какое живьём, Боречка! Морок это, недоразумение! Сам знаешь, чьих рук дело, кто народ настропалил и попутал, кто вот такую насмешку над нашими благими намерениями устроил!

Боречка? В который раз мне кажется, что я ослышалась. На моей памяти Тамара Гордеевна никогда не называл мужа Боречкой. И вот теперь, стоило ему дать первый серьёзный отпор, как сразу прорезалось это неуместное подобострастие. Какие же дикие, странные порядки в этой семье, и как поздно я это поняла.

Видимо, все мое отвращение, которое я впервые чувствую так ярко, читается на лице, потому что Наташка, поймав мой взгляд, останавливается, и уперевшись руками в бока, яростно кричит:

– Что, довольна! Этого ты хотела, приблуда чертова! За этим ты вернулась из своей триждыблядской жизни? Красть наших детей? Рушить наши семьи? Ломать наши порядки, насмехаться над нами? Так будь ты проклята, Полька! Чтоб до самой смерти тебе покоя с нашим краденым счастьем не было! И после смерти не было! Чтоб ты мучилась и на этом свете, и на том, и всякий из наших, кто с тобой поведётся! Всех вас проклинаю, предатели! Всех проклинаю!

– Наташа, Наташа, что ж ты делаешь! – горестно заламывая руки, Тамара Гордеевна забывает даже о своём споре с мужем и хватает дочку за плечи, стараясь ее успокоить. – Не тех ты проклинаешь, и не так, еще и в такую ночь! В купальскую ночь почти, что ж ты делаешь, доча!

– Мне плохо… – говорю я, продолжая пятиться вглубь машины, надеясь, что вездесущая ассистентка меня услышит и даст какой-то препарат. Меня и в самом деле опять тошнит, а на языке появляется горьковатый, терпкий вкус – такой страх вызывает первобытная агрессия семьи Артура, их стихийность и порывистость, их странные ориентиры и ценности.

Как же я хочу уехать отсюда. Вот прямо сейчас. Сколько можно тянуть, пора, пора трогаться! Иначе они опять что-то придумают, чтобы нам помешать – люди с подобным мышлением легче всего превращаются в чокнутых фанатиков.

– Наталья! Бегом домой и хорош свой рот разевать, детей бы постыдилась! – тем временем продолжает разносить жену и дочь Борис Олегович. – А ты что смотришь?! Бери давай продукт своего воспитания и тащи отсюда, хоть на привязи! Она ж дурная сейчас, на все способна! Уводи её, немедленно! И держи под замком, если не хочешь, чтоб я пошёл и написал в милицию сама знаешь, про что! Ясно тебе?!

– Твоя правда… Так лучше будет. Пока так. Но не навсегда, Боря, этого я тебе пообещать не могу.

Боря? Твоя правда? Господи… Что творится, что слышат мои уши?

И следом до меня относится еще одна фраза, которая звучит не менее дико, чем предыдущие.

– А теперь уймись, уймись, Наташа. Ты и так уже натворила, наделала делов. Пойдём домой. Пойдём, не отмахивайся! Ты слышала, что отец сказал? Прекрати буянить! Надо слушаться…

И пока моя челюсть, медленно отвисая, так и остаётся открытой, Борис Олегович, подбегая к нашей неотложке, машет мне рукой чтоб подошла и тычет какую-то папку с бумагами.

– Полинка! Бегом сюда, слушай, что я скажу. И езжайте уже, езжайте из города, как бы никому тут опять шлея под хвост не попала… Смотри, это все нужные бумаги, какие мне сказали собрать. Тут копии документов – я и твои с рюкзака у Эмели достал, и Артуркины все. Так что всё должно быть на мази. Если что – там деньги еще, между паспортами лежат, заплатишь кому надо, ты в таком разбираешься…

– Борис Олегович, ну не надо!

– Надо! Надо, Полинка. Не время сейчас кокетничать. Делай, что говорят, тут нейшутеные дела, сама понимаешь, – и я не нахожу что возразить на это прямое и честное замечание. – Что еще… За дорогу я заплатил. Завтра приеду вас проведать, так что надолго не прощаемся.

– А сейчас вы не едете?

– Нет, Полинка, не берут меня лишним. Говорят, есть сопровождающая, она за всем посмотрит. Места только для санитаров и пострадавших. Да я… често… и не рискнул бы сегодня. Я вот приду домой – первым делом капель от сердца напьюсь… Не хочу, чтоб в дороге ещё меня откачивали, сама знаешь, пень старый… как расклеюсь, когда не надо… Подведу вас… Я завтра, своим ходом. Я доберусь, не волнуйся.

– Дядь Борь, – наполняясь так низко, как могу, я беру у него папку. – Никакой вы не старый пень. Эмелька правильно сказала – вы герой. Это вы нас спасли. Вы один не сбрендили посреди этого кошмара. Спасибо вам. Огромное спасибо.

– Да ладно тебе, Поля… – в каком бы грозном образе не предстал сегодня Борис Олегович, его сентиментальность и чувствительность никуда не делись. Вот и сейчас, растрогавшись от моих слов, он снова утирает слезу с глаз. – Разве ж это геройство? Столько лет терпеть этот бедлам, пока здоровьем сына не заплатил… Раньше надо было геройствовать, раньше.

– Пациенты, прошу вернуться в кабину реанимобиля! – звучит из передней части машины голос нашей сопровождающей. – Родственники, отходим на безопасное расстояние!

И, как по мановению волшебной палочки, по бокам от нас с Борисом Олеговичем появляются те самые безмолвные, но очень техничные санитары, и, взявшись за двери, сдвигают их вместе, чтобы закрыть салон и, наконец, тронуться.

– Всё самое главное, Борис Олегович, происходит вовремя! И если раньше не вышло, значит, не ваше геройство это было! А теперь – у вас есть свой подвиг и свои… спасённые! До свидания! До завтра! – кричу я уже в закрытую дверь, снаружи которой щёлкают какие-то замки и задвижки.

Вот и все. В кабине тут же меняется освещение – из яркого электрического, оно становится приглушенно масляным, и асситентка, развернувшись в своём кресле, снова напоминает мне:

– Присаживайтесь, пожалуйста.

На негнущихся ногах, неожиданно сильно волнуясь, я подхожу к каталке Артура и сажусь рядом на пол – на это я выпросила разрешения раньше.

– Поехали! – командует ассистентка в переговорное устройство, и мы плавно, почти незаметно, трогаемся с места.

То, что это не просто машина скорой, а реанимобиль, я понимаю только, когда, завороженная мягким ходом, вижу, как начинают меняться картинки за окном. Стремительно удаляющиеся огни в поле и тающий в темноте обгорелый скелет моего жилища, подсказывают мне – мы едем очень быстро.

Мы все-таки покидаем этот город.

– Артур… – шепчу я, глядя на него снизу вверх и положив руку на край закреплённой каталки. – У нас получилось. Хоть так, но получилось. Скажите, а он может меня слышать сейчас? – чуть повысив голос, обращаюсь к ассистентке, которая к этому времени тоже начинает казаться мне каким-то обученным медицинским андроидом.

– У него болевой шок, он предполагает реакции, – отвечает она протокольно вымуштрованным языком. – Степень средняя, не тяжёлая, за стуки должно пройти, работа ЦНС постепенно восстановится.

– И… что это значит? Я могу говорить с ним? Могу общаться?

– Конечно, можете. Только без стрессообразующих факторов. При их наличии время восстановления может увеличиться.

Так, ясно. В переводе на человеческий это значит – надо говорить Артуру приятные вещи, и тогда ему станет лучше. Не напрягать.

Пока думаю, с чего начать, продолжаю смотреть на его лицо – или мне кажется, или выражение его слегка изменилось, стало менее напряжённым. Ох, как же хочется дотронуться к нему, провести пальцем по горбинке на носу, по ямочке на подбородке и тонкому шраму над верхней губой – первому привету от безграничной любви его семейства. Сегодня к этому шраму прибавились и новые… Много новых. Рубцы от ожогов и стянутая обгоревшая кожа – это намного серьёзнее, чем тонкий шрам на лице, но… Если я и могу о чём-то жалеть, так только о том, что ему пришлось вынести эту боль. На мое восприятие это никак не влияет. Ни на йоту, ни капельки.

Когда-то, в самом начале я была уверена, что запала на его фактурную внешность, потом – на то, как нам хорошо вместе, и только потом поняла, что просто… на него. На него самого, на то, какой он есть и какой будет, несмотря на любые изменения, возраст, шрамы или залысины. На что угодно. Когда вам нужен сам человек – его сердцевинка, его суть, все остальное не важно.

Сегодня я спасала его лицо, чтобы не испортить что-то действительно прекрасное – но не потому, что не смогла бы любить его другим. Я закрывала ему именно лицо, понимая, что изменения с ним человек переживает тяжелее всего. А, значит, я всё-таки, надеялась, что мы выживем.

И пусть его идеальное, рельефное и чистое тело осталось только на моих снимках – на тех, где он слишком красив для любой одежды – я не могу испытывать сожаление даже по этому поводу. Потому что и на фото, и в моей памяти – такой, каким я увидела его впервые: на корте, с мячиком, пойманным после удара о стенку; и сейчас, в повязках и бинтах, с катетером, вставленным в вену – это всё Артур. Он рядом. И он жив.

А я люблю его… любым. Просто за то, что он есть.

– А помнишь, – вспоминая о мыслях, впервые посетивших меня на хуторе, начинаю говорить я, продолжая смотреть, как за окном мелькают деревья и кустарники. – Помнишь, я говорила о том, что мы будем делать, когда приедем домой? Мы бросим вещи прямо в коридоре, упадём на диван и будем просто лежать и никуда не спешить. Ни от кого не прятаться, ни с кем не встречаться. Помнишь? Мы так и сделаем, когда вернёмся из больницы, когда тебя выпишут. А на выходных мы будем спать допоздна и есть прямо в постели. Мы будем спорить с тобой, кто первый принесет завтрак, потому что я обожаю делать сюрпризы, а ты – очень азартный и не любишь проигрывать. А потом мы будем гулять – я покажу тебе мой город, в который ты так хотел попасть, все самые лучшие места. Будем есть сладкую вату или пить вино, или играть на спор, и ты снова разнесешь меня в пух и прах. А я буду должна тебе кучу самых разных желаний – ты главное придумывай позаковыристее, ты знаешь, я всегда проигрываю в спорах. А если мы будем ругаться, то придумаем какое-то стоп-слово, и когда кто-то один его скажет – нужно будет сразу прекратить кричать и начать целоваться. А когда я буду уезжать, мы будем висеть в фейстайме целыми сутками, я буду показывать тебе, где и над чем я работаю. Мы потратим все наши интернет-лимиты, будем закупать дополнительные гигабайты тоннами, и на нас славно наживутся поставщики интернета…

Меня так увлекают рассказы о нашей будущей жизни, что я прихожу в себя только когда мы проезжаем странный памятник-символ нашего города – большой полумесяц с копной ржаных колосьев и вечной надписью про житницу. А это значит, что всего через пару километров заканчивается черта нашего города и начинается область. Уже совсем скоро!

– А потом мы построим дом! – в учащенном темпе начинаю я, чувствуя, как волнение возрастает по мере приближения к этой невидимой границе, которую мы никак не могли пересечь. – И сделаем там всё, как хотим. Мы построим тебе корт во дворе… Или внутри, крытый! Как захочешь! А у меня будет большая студия, и я опять начну снимать на плёнку – я давно собиралась, почему бы и нет? А если мы будем мешать друг другу, или мельтешить – а я люблю мельтешить, ты сам в этом убедишься, мы разделим дом на две половины, твою и мою. И будем уходить туда, отдыхать в тишине и покое. И если кто-то один ушёл на свою половину, другой не сможет его оттуда вытянуть, пока он сам…

– Не надо.

Что? Мне это послышалось? Такая себе звуковая галлюцинация, нервы шалят, или лекарства подействовали?

Но я не только слышу это – но и вижу. Очень четко вижу, как Артур открывает глаза. Под левым веком у него лопнули сосуды, от чего глаз выглядит красным, будто залитым кровью, а на правом обгоревшие ресницы смешно и странно топорщатся.

– Что – не надо? – повторяю за ним, стараясь, чтобы голос не дорожал от волнения.

– Не надо… делить. Дом. Мы и так… все решим.

– Ну… хорошо. Я думаю, ты прав. И так решим. Обойдёмся без этого.

Чувствую, как по моим щекам текут слезы, и снова хочу вытереть глаза, особенно тот, который ужасно чешется под новой повязкой – и опять вспоминаю, что перевязанными, пекущими сквозь бинты руками, не смогу это сделать.

Ну и ладно. Пусть текут. Это не стыдно – плакать от счастья и не скрывать это.

– А ты знаешь, что скоро выезд из города?

– Да? – глядя на меня, Артур облизывает пересохшие губы, и в этот момент я надеюсь на одно – что его препараты намного сильнее, чем мои, и вместе с сознанием к нему не вернулось дикое ощущение боли, которое вызывает обожженная спина. Но, судя по его реакциям, он не против, чтобы я и дальше его развлекала, отгоняя мысли о пережитом недавно.

– Да, очень скоро. Я помню эти места, еще с детства. Сначала памятник колоску, а потом граница города. С минуты на минуту, вот-вот.

Из-под покрывала он чуть свешивает вторую руку – такую же перебинтованную, как моя, и я касаюсь ее своей, тоже в бинтах. Еле-еле. Пусть у нас не получается полноценного пожатия – это временно. Скоро все изменится. Всё пройдет, всё раны заживут. И мы будем держать друг друга за руки крепко-крепко.

– Мы никогда не вернёмся сюда, – говорит Артур, пристально глядя мне в глаза.

– Никогда не… – вообще-то, я хочу сказать «Никогда не говори никогда», но в этот самый момент мы проезжаем мимо освещённой надписи с перечеркнутым названием нашего города – так стремительно, быстро и просто, как будто не было всех этих жертв, и нервотрепки, и очень странных, часто пугающих событий.

Я умолкаю на полуслове, потому что хочу сказать так много и сразу. Ведь после всего, что случилось с нами, я могла бы составить целый список предостережений.

Никогда не возвращайся в город, где тебя не ждут.

Никогда не разговаривай с незнакомцами.

Никогда не теряй голову и не поддавайся чувствам.

Никогда не спорь и не вступай в конфликты.

Но мне плевать на эти правила. Потому что мои «никогда» совсем другие.

Никогда не обращай внимания на то, что говорят.

Никогда не бойся быть счастливой

Никогда не расставайся с тем, кто тебе дорог.

Никогда не теряй надежду.

Никогда не переставай любить жизнь.

Никогда не….