Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 79 (всего у книги 82 страниц)

Больше всего я боюсь, что может вспыхнуть шифер. Если дом загорится сверху – пиши пропало. Я мало что понимаю в пожарном деле, но почему-то все трагические случаи, которые слышала до этого, закачивались словами: «А потом обвалилась крыша и спасти из огня никого не удалось».

– Ну, да, разожгли, – уныло подтверждает мои догадки Эмелька. – Это ж когда дедушка, с тобой говорил, а потом побежал узнать, что случилось, и началось. Мне кажется, они уже не тебя ждут, теть Поля… Им просто ради прикола это все… Я ж говорила – там и одноклассники мои пришли поглазеть, и других знакомых куча. Такие странные… Сначала в кофейне днём сидят, селфятся, умные слова про дружбу и любовь пишут… А потом бегут на поджог к своим мамам или чисто поснимать. Для них это прикол, как и смерть Виолки. Можно видос выложить, в коментах посраться. Нескучно зато!

– Да ладно, Эмель, обычные дела, – понимаю, что осознание этой циничной правды слишком тяжело для неё. – Это не ребята плохие. И даже не ваши… матери, – хоть я и не хочу втягивать ее в свой негатив, всё-таки эти слова даются мне с трудом. – Обычная психология толпы, где каждый раскачивает другого. Ты правильно говоришь – им всем уже все давно пофиг на повод, некоторые, вообще, не понимают, почему они здесь. Народ собрался вместе и отрывается. Это как коллективное опьянение, Эмель, только захмелели они от эмоций и вот этой общности… Как на рок-концерте. Или на митинге. Или на мистериях в древности, когда народ мог голыми руками человека на части порвать, а некоторые ели живых змей и потом совокуплялись.

– С кем? Со змеями? – кажется, на Эмель эта информация не произвела должного впечатления, и вместо объяснения реакций сбрендивших от адреналина людей, испугала ещё больше.

– Да нет, змеи уже мертвые были. Или съеденные. Люди между собой совокуплялись, без оглядки на то, кто кем кому приходится. Даже родственники, – если много говорить, горло тут же пересыхает, и мне приходится снова выпить воды. Как же хорошо, что в больнице я напомнила бутылки с запасом, пусть даже водой из-под крана – сейчас мне не до сантиментов, плевать на хлор и разные примеси.

– Так ты хочешь сказать, что моя мама… И тетя… Что там сейчас групповуха будет? – испуганно шарахается Эмелька, и я понимаю, что зря я попыталась ее успокоить таким путём.

– Да нет же… Это я к тому, что люди в коллективном угаре делают вещи похуже, чем просто хотят надрать ведьме косы иди задницу… Хотя, знаешь, ещё не вечер, Эмель… Ещё не вечер, – пригибая голову, я подбираюсь к самому крыльцу – это буквально пара невысоких, выложенных из кирпича ступенек. Подозреваю, что сделаны они были больше для того, чтобы не месить грязь перед входом во время дождливой погоды – и от мыслей о дожде мне становится тоскливо. Как бы он сейчас был кстати!

Но целый день на горизонте не было и тучки, расчитывать на такую помощь свыше – пустая трата времени. Придётся все делать своими руками, думаю я, переступая через эти маленькие ступени и останавливаясь у двери. Она оказывается хлипкой и маленькой, и совсем-совсем мне не нравится. Я прожила здесь три недели и даже не подозревала, что запасной вход у меня прикрыт тонким куском пластика, который еле болтается на петельках.

Как Вэл мог допустить такое? Он же всегда хейтил пластик за неэкологичность и ещё за одно качество, от мыслей о котором у меня по коже пробегают мурашки. «Это же ни о чем!» – всегда говорил он. «Это хуже чем домик из сраных веток в сказке про поросят! Кинь спичку и он вспыхнет – но не сгорит, а будет плавиться, и смердеть, смердеть! Сплошной токсик! Пластик – это абьюзер в мире дизайнерских материалов!»

Оглядываюсь на Эмельку, растерянно топчущуюся неподалёку – теперь на неё ложится важная миссия по охране этого входа.

– Эмель! Жди меня здесь. И следи, чтобы никто сюда не подошел и не пробрался. Вот, возьми мой рюкзак, дай столько воду достану, – говорю ей, бросая пустую бутылку в сумку и вытаскивая вторую, наполненную. – И подай мне свой компресс, сначала он тебе помог, теперь твоему дяде надо.

И в ту же секунду встречаюсь с ее испуганным взглядом.

– Теть Поль, мне кажется, уже…

– Что – уже?

– Уже кто-то подошел… Кажется, за нами кто-то следит. Мы спалились, теть Поль…

– В смысле? – так же, как Эмелька, я начинаю воровато оглядываться, понимая, что если нас сейчас найдут – то все наши планы насмарку.

– Я не знаю… Кто-то смотрит. Вон там… – Эмель показывает рукой за угол дома, за которым я ничего не вижу.

– Ты уверена? – спрашиваю ее почему-то шёпотом. – Может, это дедушка? Ну, дядь Боря?

– Нет… – шепчет в ответ Эмелька, и мне приходится наклониться, чтобы слышать ее сквозь шум огня и голоса людей. – Он бы так не делал… Он бы сразу подошёл… А этот – просто стоит и пялится. Так стремно, теть Поль… Это кто?

– Не знаю, – сильнее прищурив единственный открытый глаз, я тоже что-то замечаю и понимаю, почему так струхнула Эмелька.

Если бы этот кто-то бегал, мельтешил, перемещался за угол и обратно, пытаясь нас выследить, понять, что мы хотим сделать, было бы не так пугающе. Но сквозь дым поступает маленькая, беззащитная, почти детская фигурка, и при этом – абсолютно неподвижная.

Этот застывший силуэт посреди творящегося вокруг хаоса – он и пугает больше всего. На секунду мне кажется, что это не человек, а жуткий ребенок-призрак, злой дух, прикрывшийся безобидным видом, когда-то живший здесь и вернувшийся мстить за себя. Как будто сама темнота вышла погулять из тени, где все время прячется – ее слишком привлекают те места, где люди забывают о здравом смысле и выпускают темноту из себя, из своего бессознательного. Тогда большая тень питается этими маленькими тенями, этой энергией разрушения – и вот она стоит перед нами, сытая и довольная, получившая своё.

Так… Стоп! Такие полёты фантазии хороши, когда создаёшь очередной концепт съёмки, но не тогда, когда надо быть сосредоточенной и действовать. Тем более, я понимаю, кто это. Не вижу, но знаю, как будто… чувствую издалека.

Я же сама ее назвала – сразу, безошибочно. Как будто тень вышла погулять… Кто тут у нас девочка-тень, не раз себя так называвшая? Кто не раз подстерегал из тихого тёмного уголка, ждал удобного момента, а потом подталкивал человека в спину, легко и аккуратно – но и этого было достаточно. Потому что тень умеет ждать, а идеально выбранный момент не требует даже применения силы.

Это же Крис, черт бы её побрал! Зуб даю, это она – стоит и наслаждается результатом своих действий и того, как блестяще она исполнила своё обещание: «Я тоже испорчу вам жизнь, Полина Александровна. Обязательно испорчу».

Да, она может быть довольна – результат оказался впечатляющим, Кристина посеяла ветер и пожала настоящую бурю, которая сейчас гремит вокруг нас, пусть никто и не догадывается, кто был её зачинщиком. Но при всем её тщеславии, могу предположить, что Крис это устраивает. Ей самой достаточно знать, что это она – нулевая отметка на оси координат, начальная точка отсчёта, око урагана, вокруг которого бушует стихия, но внутри которого – тихо и спокойно, как будто это самое безмятежное место на Земле. Обманчиво безмятежное, ведь посреди хаоса и гибели не может быть настоящего мира.

Я не могу не поддаться этому странному очарованию, магнетическому действию таланта сеять войну и раздор. Застыв на месте, я понимаю, что пусть у меня нет с собой камеры, но эта картина – щуплая девочка-подросток посреди горящего поля, полного сошедших с ума людей – пусть временно, но, все равно, по ее воле сошедших – навсегда останется в моей памяти как самый яркий и резкий снимок, страшный и прекрасный одновременно. Как символ всего, что с нами случилось, как жертва и режиссёр всех событий, как та, кто меняет реальность, но сама никогда не изменится.

– Теть Поль! Теть Поля! – Эмелька с силой трясёт меня уже за другую, левую руку – ага, запомнила, что за правую не стоит хавать. – Так что делать будем? Не спи, ты чего… как выключилась?

– Я… Нет, ничего. Все в порядке, – понимая, что присутствие Крис прямо-таки пригвоздило меня к месту, я встряхиваю головой, чтобы прийти в себя.

В который раз мы с ней играем в гляделки – сначала на выпускном, потом во время встречи на городском пляже, позже – на нашем с Вэлом флешмобе – и, наконец, сейчас. Думаю, на этом все и закончится – Кристина может быть довольна, за все свои обиды она дала блестящий ответ. Пусть насладится моментом триумфа – я даже не чувствую досады из-за этого. Единственное, что я хочу– это забрать Артура и уехать отсюда. А все остальное, в том числе и наши игры-бодалки мне уже… банально надоели.

– Все, все, Эмель… Я здесь. А теперь слушай меня внимательно, – я снова поворачиваюсь к двери. – Я захожу внутрь, прямо сейчас. Никто нам не помешает, главное мы почти сделали. Ты только смотри за моими вещами и жди меня. Просто жди, все будет нормально.

Черт, какой же неудобный это маленький кустарный замок, который Вэл не догадался сменить вместе с дверью… Ещё и глазомер сбит – кто бы знал, что одним глазом так сложно прицелится – рукой я все время попадаю мимо, приходится пропихивать ключ почти наощупь.

– Жди меня и следи за дверью! – всё-таки попав и провернув ключ два раза вправо, я даю последнее напустите Эмельке и тяну ручку на себя.

Дверь тут же уступает и легко открывается, а я снова кашляю от того, что из глубины дома на меня так жарко дохнуло дымом. Да, именно клубы дыма выходят изнутри, и смочив два компресса водой еще раз, я подхватываю бутылку под мышку, прикладываю ткань к лицу и делаю шаг внутрь.

Как же здесь душно, душно и темно… И, Артур все время был тут – мне даже страшно думать, как он себя чувствует. Хоть бы он был не в обмороке, хоть бы не отравился этим чертовым газом.

Продвигаясь вперёд наощупь, я спотыкаюсь о какое-то ведро с грохочущими в нем инструментами и с трудом подавляю желание щёлкнуть выключателем на стене, чтобы хоть что-то видеть. Только я не знаю, можно ли это делать – при утечке газа электричество включать нельзя, одной искры достаточно, чтобы все вспыхнуло. Есть ли разница с тем, когда дом заполнен дымом от костров, я тоже не имею никакого понятия. В любом случае, лучше не рисковать.

Зато у меня есть мобильник! Его фонарик можно включить… наверное… это же какой-то синтетический свет, как от экрана… Ох, ну почему же у меня в голове куча бесполезных знаний, а самое главное – то, что может спасти жизнь или, наоборот, погубить ее, я так и не выучила!

Но свет мне очень нужен – единственное окно здесь плотно завешено, и в попытке добраться к нему, чтобы убрать занавеску, я снова о что-то ударяюсь, едва не падаю и роняю бутылку с водой. А воду терять нельзя, нет-нет, только не сейчас.

Зажмурившись от страха, нахожу наощупь кнопку фонарика прямо на выключенном экране мобильного… Сильно жму на нее пару секунд, и… не успев даже попрощаться с миром на всякий случай, вижу белый луч, разрезающий дымовую завесу.

Слава всем богам! Телефон включился, фонарик работает и никто не взлетел на воздух! А, значит, у меня и Артура все ещё есть шансы.

Так, Полина… Что ещё за мысли? Конечно, шансы есть! Я уже в доме, несмотря на то, что Наташка и компания собрались меня укокошить – только спасаю я не свой призрачный артефакт, а того, кто действительно мне дорог.

– Антошка, прости… Придётся тебя, наверное, здесь оставить, – наклонившись, чтобы поднять воду, которую легко найти в лучах фонарика, говорю извинительным тоном, как будто мёртвый козел может меня услышать. – Я знаю, это нечестно, даже сам твой создатель тебя не любил. Но мне с тобой было весело, я считаю ты клевый. И скандальный. Тебя все боятся. Так что оставайся… пока. А потом, если выживешь, закажу тебя доставкой… Вэлу, – тут же начинаю давиться нервным смехом. – Прикинь, пришлём ему тебя курьером под двери, вот он орать будет, – эти бессмысленные разговоры дают мне главное – отвлечение от паники, которой я стараюсь не поддаваться.

Несмотря на то, что у меня в руке фонарик, ориентируюсь я по-прежнему плохо – внутри действительно очень много дыма. Обернувшись, я могу видеть только слабые очертания входной двери, и то, с трудом – глаз все время слезится, а тот, что под повязкой, еще и чешется.

Выставив вперед руку, чтобы снова не наткнуться на хлам, я задеваю ногой какие-то пластиковые балки – как много здесь пластмассы, только бы ничего не загорелось… Наконец, нащупав вторую дверь, ведущую в лофт, понимаю, что должна решить новую задачку – открыть вторым ключом ещё один замок. Главное – быть терпеливой, и пытаться… просто пытаться… Надо долбить эту чёртову дверь с тихим упорством – на кону сейчас стоит слишком много.

В какое-то время мне начинает казаться, что дверная ручка, о которую я опираюсь, заметно потеплела – и очень надеюсь, что это не от температуры, которая повышается внутри дома до пожарно небезопасной. Нет, лучше об этом не думать, а попробовать ещё раз… И не нервничать от того, что ключ никак не входит нужным разворотом.

Но он всё-таки заходит! Как раз в тот момент, когда я тычу им почти наобум – и еле сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть от радости. Рано ещё, Полина, радоваться будешь, когда выйдешь отсюда вместе с Артуром, и ему не понадобится медицинская помощь. Только сомнений в последнем у меня с каждой секундой всё больше и больше.

Толкаю вторую дверь, ведущую из пристройки в мое жилище, понимая, что не такая уж она и лёгкая – кажется, такая же тяжёлая и крепкая, как и с парадного. Так, а на третью дверь с запасного входа Вэлу, выходит, денег не хватило? Все наделся сэкономить на оплате строителям, а остальное промотал? Ух, я устрою ему нагоняй, если вернёмся. Тьфу ты… Когда вернёмся, конечно же!

Хотя, даже одна приличная дверь в мой лофт спасает ситуацию. По крайней мере, именно из-за того, что она плотно прилегает и не пропускает воздух, из пристройки, куда сквозь щели во входе навалило столько дыма, что я ничего не могла видеть, здесь и дышится и видится лучше.

Да, внутри тоже все покрыто дымом – подозреваю, он проник через чердак и неплотные деревянные рамы окон – но я различаю интерьер, отчётливо вижу крупные предметы: мой переносной свет, тубус с задниками, стол, кухонные шкафчики и плиту, и… Спустившись с лестницы и обойдя большой несущий столб, закрывающий кровать у противоположной стены, только сейчас могу облегченно выдохнуть.

Артур здесь! Я нашла его, я не ошиблась!

Вот он, лежит на кровати прямо в одежде, закинув руки за голову, и… Неважно, все остальное неважно! Он здесь, рядом, и я не допущу, чтобы с ним что-то случилось. Мы так глупо потерялись в больнице, а теперь – снова вместе, а, значит, главное сделано. Приближаясь к нему на расстоянии вытянутой руки, гашу фонарик на мобильном – кровать расположена вдоль стены с огромными окнами, в которых так ярко отражаются сполохи костров, что освещают пространство у кровати лучше мобильника.

А вот и телефон Артура – лежит на подушке совсем без зарядки, как я и предполагала. Отложив свой, беру его трубку и переворачиваю, чтобы убедиться в очевидном – она отключена.

Черт, такая мелочь! А не сработай она, как многое могло бы измениться, насколько проще нам было бы. Но я не буду думать об этом – с момента моего прибытия сюда ничего не было просто, так с чего я взяла, что все получилось бы сейчас?

Преодолевая боль, скрутившую спину, как только, наклонившись, я начинаю ползти к нему по матрацу, я хочу только одного – только бы он открыл глаза сейчас. Только бы он проснулся!

– Артур, – тихо-тихо шепчу я, чтобы не испугать его. Хорошенькую же картинку он увидит, когда придёт в себя. Надо будить его очень аккуратно, очень спокойно. Вот только он почему-то никак не реагирует.

– Артур, просыпайся. Я… я приехала, – не нахожу более умных слов, наклоняясь над ним и поводя рукой по его груди – ладонью я чувствую, как она равномерно вздымается, но очень… слабо, как будто он глубоко спит. Отложив на подушку рядом два компресса – мне тяжело опираться о кровать только одной рукой – я всматриваюсь в его лицо и не могу понять, пора ли паниковать, или ещё рано.

– Артур! – зову его уже громче, больше не заботясь о реакции, когда он проснётся. Плевать на реакции, пусть только откроет глаза, пусть придёт в себя. – Артур, просыпайся… ну, пожалуйста! Нам надо идти! Нам пора уходить, Артур! Уже… насовсем! Мы уезжаем отсюда! Только просыпайся…

Но он по прежнему спит так глубоко, что я не вижу даже движений зрачков под прикрытия веками. И если бы не мерное, еле заметное движение груди и слабо подёргивающиеся кончики пальцев на закинутой за голову руке, я бы подумала, что он… задохнулся.

– Так, даже не думай! – непонятно к кому угрожаю я, пытаясь потрясти его за плечи – но куда там! У меня не хватает сил, чтобы приподнять его, тряхнуть хорошенечко, а сами попытки похожи на какие-то хаотические толчки, на которые Артур, конечно же, не реагирует.

– Артур, ну что же ты… Что нам теперь делать? – в одну секунду из меня как будто выпускают воздух и уходят все силы, я устало опускаю голову ему на грудь и зажмуриваюсь, чтобы не разреветься.

Что делать? Неужели мы так и останемся здесь до последнего – пока мне тоже не захочется спать, пока веки не станут тяжёлыми, пока не станет все равно, что вокруг нас все больше и больше дыма.

Что я могу сделать? Только вот так лежать, надеясь разве что на Эмельку, которая скоро запаникует, а потом придут Денис с Сережкой и вытащат нас. Если успеют.

А если не успеют – я тоже усну рядом с Артуром. Ни он, ни я больше не проснемся и останемся здесь, став парой романтических скелетов, слившихся в последнем объятии – такое очень любят показывать в мелодрамах и в идиотских пабликах с цитатками о вечной любви.

Над нами поплачут, кое-кто даже покается и напишет бездарный стих, а кто-то сделает коллаж, где мы оба летим в небеса в виде ангелочков с блестящими крылышками. Может, нам даже нимбы приделают – будет очень смешно пройти такой быстрый путь, из ведьмы в святые. Нам обязательно устроят мемориал, прямо на ступенях дома, который, я помню, скоро должны поджечь – от него останутся выгоревшие стены, и все несчастные и счастливые влюблённые будут нести сюда свечки и плюшевых мишек. Вот только мы этого не увидим и не узнаём, нам даже не будет стыдно за то, что мы стали таким попсовым мемом.

Потому что нас не будет. Просто не будет – и всё.

Я не смогу больше обнять Артура – не так, как сейчас, еле-еле цепляясь ослабевшими пальцами за футболку, которая вся пропахла дымом. А по-настоящему, чтобы забивало дыхание, чтобы не было сил оторваться от его кожи, чтобы под моей ладонью громкими и сильными толчками билось его сердце – когда он целует меня, когда делает и говорит такое, от чего земля уходит из под ног и кружится голова – но не так, как сейчас, не от нехватки кислорода. Мы больше не уснём и не проснемся вместе, не поедем путешествовать, да что там – даже из этого городка выбраться не сможем, подтверждая нелепые бредни Тамары Гордеевны о каких-то там невидимых преградах!

Нет уж, мы выдержали и пережили слишком многое, чтобы вот так взять и потухнуть нелепыми жертвами человеческой глупости. Красиво и романтично умереть мы ещё успеем – через много десятков лет, но не сейчас, когда у нас всё впереди, всё только начинается!

Артур нужен мне только живым. Потому что мне нужна жизнь, а не смерть с ним.

От этой мысли-решения внутри словно вырывается маленькая бомба, и я, разбуженная ею, начинаю метаться по постели, забыв об усталости и безнадёге. Как минуту назад, я могла только лежать, прикрыв глаза, не чувствуя сил поднять голову – так сейчас я не могу находиться в покое. Новая адреналиновая волна накрывает меня и не даёт бездействовать, не оставляет даже малейшего шанса на это.

Я должна, я могу что-то сделать! Конечно же, могу, но пока точно, не знаю, что… Надо подумать… Просто сосредоточиться и подумать, вспомнить что-то полезное, какие-то советы, книги – только быстрее, как же душно здесь становится… За окном почти ночь, а ни желанной прохлады, ни спокойствия нет и в помине. Наоборот, сквозь неплотно прилетающие к деревянным рамам стёкла, я снова слышу шум и оживление, надеясь на то, что народ не собрался поджечь дом прямо сейчас.

Но плевать, на все плевать – я не должна обращать внимания на то, что творится снаружи. Важнее то, что происходит внутри, нужно сосредоточиться на этом. Так… что же делали герои фильмов или книг, попадая в трудные ситуации… Может быть, искусственное дыхание? Приоткрываю пальцами губы Артура – они поддаются так легко, что это пугает меня ещё больше – неужели он совсем ничего не чувствует? Но, отбросив эти мысли, я наклоняюсь и дую ему прямо в открытый рот, и… Ничего, никакой реакции. Пробую снова, понимая, что даже в такой ситуации мне нравится прикасаться губами к его губами, это похоже на лёгкий поцелуй перед смертью… Стоп, стоп, никакой смерти, только жизнь!

Ещё раз вдыхаю ему воздух из своих лёгких и понимаю, что делаю что-то не то. Это же захлебнувшемуся водой делают искусственное дыхание… Нет, неправильно, снова неправильно, я все перепутала.

Хотя… Вода, вода… Кто там у нас в книгах спал посреди пожара, а его будили водой? Точно же, в «Джейн Эйр» была такая сцена – мистер Рочестер, пожар в спальне, сумасшедшая жена – спасибо, английская классика! Только там горел полог над кроватью, а Джейн плеснула воду прямо из прикроватного кувшина на своего хозяина.

Хорошо… Она могла – почему я не могу? Перевесившись через Артура, хватаю бутылку, лежащую рядом с мобильниками на кровати, откручиваю крышку – и лью воду прямо ему на лицо, сильно бьющей струей, попадая в нос, в приоткрытый рот – проходит пара секунд… ещё немного… И он начинает инстинктивно кашлять, отфыркиваться, и – о, чудо! – открывает глаза!

– Артур… Стой, погоди… Стой стой, только не закрывай глаза опять, не надо! – я кричу изо всех сил, больше не заботясь о том, чтобы он не испугался. Теперь я хочу, чтобы он боялся, чтобы стрессовал, чтобы понимал, что нам грозит, и не смел отключаться.

– Смотри на меня! Смотри на меня и не закрывай глаза, слышишь?! На меня смотри! – я говорила ему эти же слова в нашу первую ночь, живя только тем моментом, совсем не думая о будущем. Теперь, спустя три недели, я говорю то же самое с другой целью – думая о будущем, только ради будущего. Ради того, за что стоит побороться, стоит сделать всё, что мы можем.

– Артур! Ты попей… Давай, пей, вот так – просовывая одну руку ему под голову, второй стараюсь удержать бутылку и напоить его. Вода проливается ему в рот и течёт на шею, он не успевает делать такие быстрые глотки и все время кашляет, но глаза не закрывает – и я радуюсь этому.

Пусть он ещё не полностью пришёл в себя, но, даже судя по тому, с каким видом Артур осматривается вокруг, до него дошло – творится что-то странное и надо поскорее отсюда выбираться.

– Все… Хватит! – отворачиваясь от бутылки, он даёт мне знак, чтобы я прекратила его поить. – Полина… – кажется, он до сих пор не верит тому, что видит меня перед собой. – Какого… хрена?

– Да ты поэт, – не могу сдержать приступить идиотского веселья я, не отпуская его со спины и подтягивая немного к себе, к краю кровати. – Полина, какого хрена – это же прямо рифма! Небанальная! Давай, давай ко мне, двигайся ещё – и он послушно исполняет мою просьбу. – Нам надо выходить. Просто выходить, все остальное – потом.

– Хорошо… – продолжая надсадно кашлять, соглашается Артур – и мне приходится остановиться и подождать, пока он сможет глубоко вдохнуть. – Что… случилось? Это что… Что такое? – осипшим голосом спрашивает он, спуская ноги на пол, пока я, встав рядом, поддерживаю Артура, закинув его руку себе на плечо.

По тому, как тяжело, всем телом он наваривается на меня, понимаю, что стоять ему тяжело, и призываю на помощь всю свою выносливость. Кажется, мы ничего больше не сможем брать с собой – я не совсем понимаю, где его вещи… может, в машине? Я не видела ее припаркованной, и спереди ее тоже нет – не думаю, что Наташка стала бы поджигать поле перед домом, где стоит машина ее младшего брата.

Ладно, за вещами потом вернусь, когда выведу его. Заодно заберу и свой телефон, оставленный на подушке, и компрессы – блин, я так готовилась, так хотела сделать все правильно… А в итоге тащу на себе только Артура, пусть даже щедро облитого водой, но не думаю, что ему от этого легче дышать.

– Давай, давай, держись… Держись за меня, шаг вперёд, вот так… Ещё вперёд…. – теперь уже я захожусь в кашле, пытаясь прикинуть, сколько в таком темпе нам ползти до пристройки. – А… А машина твоя где?

– На… стоянке, – мне очень не нравится, как он дышит, я отчётливо слышу какой-то странный свист при вдохе. – Я отвёз… пацанам… на работу. Чтоб посмотрели перед дорогой… И заправили.

– А сюда на такси ехал? Осторожно! – ловлю его, когда он спотыкается. Странно, сразу Артур казался мне таким тяжёлым, а сейчас я готова тащить его прямо на себе, лишь бы скорее выйти отсюда.

– Нет… Знакомые подкинули… А что случилось, Полин? Почему… пожар? Это у нас, внутри? Проводка коротнула?

– Потом скажу, – я всё-таки не хочу расстраивать его раньше времени. Артур хоть и говорит более связно, но видно, что до конца не пришёл в себя, не может трезво оценить ситуацию, как человек резко проснувшийся и пытающийся казаться нормальным. – Нам главное сейчас выйти. Быстрее выйти.

– А почему… так? Почему не в главную… дверь?

– Так надо… У главной двери как раз и горит. Нам туда нельзя.

Мы проходим мимо стола, о который я успеваю мимоходом опереться, чтобы перевести дух. Теперь – ещё несколько метров мимо импровизированной фотозоны, в которой я почти не снимала – и три железные ступеньки выведут нас наверх, прямиком в пристройку.

Самым трудным будет подъем по лестнице – надо напрячь силы, чтобы вытащить Артура и не грохнуться самой. А там, совсем недалеко – выход. Главное – там выход.

И как только я думаю об этом, немного воспрянув духом – как в большое в окно, расположенное между двух других на боковой стене, влетает камень, со звоном и грохотом пробивая и стекло и деревянные рамы.

Это похоже на фейерверк, на неожиданное шоу – стеклянные осколки, брызжущие повсюду, резко усилившийся шум людских голосов, долетающий в дыру в окне – и новые удары, новые камни, которые летят внутрь и бьют стекла, осыпаясь вниз шумными водопадами.

Все это происходит так быстро и одновременно так медленно, что на долю секунды я, кажется, успеваю заметить как по стёклам бежит паутинка трещин, перед тем как, потеряв целостность, они осыпятся вниз – а потом просто перестаю что-либо понимать от грохочущих звуков, сливающихся безумную какофонию вокруг нас.

Прихожу в себя, когда Артур прислонив меня к груди и развернувшись спиной к летящим внутрь камням и стёклам, тянет за собой все туда же – в сторону ступеней, ведущего в пристройку. Чувствую, как он болезненно дёргается, не переставая аккуратно, прикрывать меня и перемещаться к выходу – кажется, осколки задевают его. Все происходит так нелепо, так неправильно… Неужели нам мало испытаний на крепость? Неужели придётся даже из котельной выбираться под градом камней и ударов, потому что толпа решила пойти вразнос именно сейчас?

– Пригнись, – говорит он мне, как будто за минуту до этого не шатался, едва стоя на ногах. А теперь – опять берет на себя ответственность за происходящее, хотя, я уверена, в голове у него сплошной туман. Скорее, он действует инстинктивно, на адреналине, как и я всё последнее время.

Артур пригибает меня так низко, как только может, и, нависая надо мной, почти бежит, к железным ступеням – и я за ним, легко попался в его шаг. Вдвоём у нас это получается так слажено, что я снова задаю себе этот вопрос – ну почему все вокруг так против нашей связи? Ведь нам так здорово вместе, мы даже от камней и побоев убегаем синхронно, будто репетировали до этого.

По ступенькам, как бы ни было сложно идти, когда Артура пошатывает, а я еле держу его вес на себе, мы поднимаемся, пару раз споткнувшись, но удерживая друг друга, как можем. Вокруг становится как-то слишком светло – едва войдя в дом, я сетовала на плохую видимость, сейчас же яркие пятна пробиваются даже сквозь зажмуренные веки неприкрытого повязкой глаза – я закрываю его на секунду, чтобы отогнать слёзы и унять жжение. Хватаясь рукой за ручку ведущей в предбанник двери, понимаю, что теперь она действительно горячая, мне жжет не только слизистую глаза, но и кожу ладони… И это… больно! Это на самом деле больно, но совсем не так, как от того, что я вижу, высунувшись из-за плеча Артура – в разбитые окна летят даже не камни, а какие-то… горящие шары. Кажется, народ обматывает камни тряпками и поджигает их концы… может, даже смочив каким-то горючим. Иначе, почему они горят так ярко, как метеориты, мгновенно перебрасывая пламя на все, к чему прикасаются?

Вот вспыхивает покрывало на нашей кровати, бескаркасный диван, покрытый синтетическим чехлом, ориентальный светильник – он горит ярко, как будто свечка, его тонкий плафон сделал из рисовой бумаги, как принято на востоке.

Огонь больше не снаружи, он внутри, ещё немного – и он побежит за нами, по нашим следам.

Как хорошо, что нам осталось совсем немного до выхода – а там воздух, пусть задымлённый и душный, но всё-таки воздух, живой, настоящий, а не эта горячая субстанция. Кажется, я даже ощущаю, как съёживаются мелкие волоски носу, по нему и по гортани пробегает что-то горячее – каждый вдох теперь похож на глоток жидкого огня.

Как только Артур дышит этим – нельзя, ему нельзя находиться здесь, он и так спал в дыму пару часов, нужно быстрее уводить его. Я подтягиваю его к себе – по тому, как снова тяжелеет его тело, понимаю, что он или потерял сознание или вошёл в какой-то ступор, но неважно… Я вытяну его, назло всему этому бедламу вытяну – отчаяние пульсирует в каждой клетке, а вместе с ним приходит злость, дающая новую вспышку активности и открывающая даже не второе, а третье дыхание.

Толкая ногой неплотно прикрытую тяжёлую дверь, ведущую в пристройку, я продолжаю пятиться перетаскивая Артура через порог. Шаг, ещё один – все! Мы с ним вышли из лофта. Вышли! Теперь каких-нибудь десять метров через предбанник – и мы на улице. А все эти, сошедшие с ума, забрасывающие мой дом маленькими фаерболами люди – пусть подавятся. Им всем придётся ответить за то, что они делают. Раз они верят в духов и чертей – тогда они с них и спросят. К каждому из них придёт новый Бафомет, переродившийся из Антошки, который сейчас молча и трагично сгорает в языках пламени. Сквозь открытую дверь, которую не смогла и не успела прикрыть, я все ещё вижу его рога, проглядывающие сквозь огонь, вижу, как отваливаясь частями со стены, опадает на пол инсталляция Вэла.