Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 68 (всего у книги 82 страниц)

Глава 4. Никогда не говорите «никогда»

Прихожу в себя я довольно быстро, сквозь сон различая знакомые и одновременно забытые за два дня сигналы – звонкие отбивки смс-уведомлений. Ещё не успев открыть глаза, чувствую, как болит лоб от постоянных ударов о стекло, к которому я прислонилась, но это ощущение перекрывает радость от того, что я вспоминаю где я, и что происходит.

Уведомления! Сигналы! Значит, есть связь! Значит, я не отрезана от мира и могу общаться! Глядя на оживший мобильный, я больше не вижу красных отметок «Не доставлено» – но моя радость постепенно гаснет, потому что цифра полученных сообщений пропадает, показывая только невнятно дрожащее троеточие, а потом… Мне кажется, что глаза у меня лезут на лоб – на экране высвечивается какой-то невообразимый показатель в пятьсот тридцать пять уведомлений.

Это… Это как, вообще? За два дня вне сети я получила более полутысячи пропущенных звонков и смс-ок? И это я ещё не смотрела мессенджеры. Такого не было даже тогда, когда я случайно пропадала с радаров и срывала встречи по работе – мне до сих пор стыдно об этом вспоминать, но и подобное случалось.

Тогда я тоже просыпалась резко, как будто меня будил невидимый удар изнутри и, холодея от ужаса, смотрела на экран телефона, не решаясь просмотреть, что там творится. Когда у тебя более пятидесяти пропущенных звонков, по несколько десятков от одного абонента – это плохо. Когда полторы сотни от всех – это очень плохо. А когда более… я все еще отказываюсь верить в увиденное… более пятисот… Это совсем ужасно.

Что-то случилось. Какая-то катастрофа, что-то абсолютно непоправимое. С чётким пониманием этого, я пытаюсь открыть смс, но из-за большого их количества телефон подвисает, и в открывшемся списке я вижу даже не имена абонентов, а номера телефонов – отлично! Адресная книжка все-таки глюкнула и показывает мне только верхние сообщения: «Вам звонили десять… пятнадцать… тридцать раз…». И ни одного имени.

Автоматически бросая взгляд на индикатор связи, снова вижу значок «нет соединения». Значит, это все обрушилось в мой мобильный, пока мы находились в зоне короткого действия сети, приблизительно там, где Вэл успел поймать сигнал от Николя из Парижа. А, значит, до города осталась где-то пара часов. Ну, может чуть больше, если с остановками. И проехали мы уже большую часть пути. А то, что я проснулась спустя всего десять минут, мне показалось – я просто слишком устала и мгновенно отключилась. Но сейчас я больше не волнуюсь, только с какой-то глухой заторможенностью пытаюсь понять, что за люди мне звонили, ведь номеров не просто знакомых, а близких друзей, даже Вэла, я не помню. Они все у меня стоят на автонаборе, и…

Хотя, стоп! Я могу узнать номер Артура – потому что вносила его в записную книжку последним, и обратила внимание на интересную комбинацию семёрок и девяток, почти весь номер состоял из них. А значит… смогу найти и прочитать сообщения именно с него самыми первыми.

Он высвечивается в списке пропущенных третьей сверху строчкой – и, открыв уведомления, я чуть не подпрыгиваю от радости. Да, это номер Артура, и мои смс не только доставлены, но и прочитаны – а, значит, он не будет думать, что я сбежала, не дождавшись его, как трусиха. С другой стороны – около десятка пропущенных вызовов именно от него заставляют меня напрячься. Открываю отчёт и вижу, что все они были сделаны минут за двадцать. И время – то, когда мы еще говорили с Гордеем Архиповичем. Приблизительно тогда, когда… Когда Артур садил Вэла на поезд на вокзале, где всегда есть какая-никакая, а связь.

Что заставило его звонить мне так активно, зная, что я вне зоны? Видимо, то же самое, что и меня, когда я уезжала из хутора – острое желание сказать хоть что-то, достучаться в глухую стену оффлайна вопреки доводам здравого смысла.

Телефон опять дребезжит – видимо, ловит слабый сигнал – и одно за другим, мне приходят новые уведомления – и первыми я открываю, не обращая внимания на другие, смс от Артура. Подозреваю, что все они тоже были отправлены не сразу, но из-за нестабильной связи – вот такой сбой.

Так, тихо, без паники, сейчас главное разобраться в их очерёдности и перестать трястись словно заяц.

– Тихо… Спокойно. Мы во всем разберёмся. Мы точно разберёмся, нерешенных проблем не бывает, – шепчу себе я, сдувая со лба упавшую прядь – мои волосы растрепались и висят сосульками вокруг лица из-за жары и пыли. Но то, насколько свежо я сейчас выгляжу, волнует меня в последнюю очередь. Перед глазами, открывшись, мелькают короткие сообщения от Артура:

«Полина! Жди меня в доме, закройся, сделай вид, что спишь, ни с кем не говори, ДОЖДИСЬ МЕНЯ!!!!»

Весь этот экзальтированный капс и куча восклицательных знаков, к которым Артур, мягко говоря, не склонен, сразу заставляют меня думать, что пишет не он, у него украли телефон, а меня пытаются разыграть. Может, Вэл напоследок так шутит – это с его стороны в меня вечно летят заглавные буквы, бесчисленные эмоджи, троеточия, восклицательные знаки и другая орфографическая вакханалия.

Я даже не успеваю разволноваться или расстроиться от того, что всё сделала вопреки его просьбе, как следующее сообщение вызывает во мне еще большее удивление:

«НЕ ГОВОРИ С МОЕЙ МАТЕРЬЮ, НИКОГО НЕ ПУСКАЙ К СЕБЕ, Я СКОРО БУДУ»

То есть, все-таки, на остановке была Тамара Гордеевна? Я даже не испытываю радости от того, что глаза меня не обманули и сознание, оказывается, в полном порядке. Хотя, в каком там порядке, когда я нахожусь в ступоре из-за того, что совсем не могу понять, что происходит – и следующее сообщение от Артура только усиливает это ощущение.

«Полина, там полный пздц. Я такой придурок, что уехал. И что взял тебя с собой. Что вообще придумал все это. Не знаю, когда ты это прочитаешь и нахер я это пишу – все равно ты без связи… Я дурак, прости меня. Я скоро приеду и разберусь со всем»

И ещё одно, встык:

«Хоть бы с тобой все было хорошо. На остальное мне насрать – главное, чтобы с тобой все было норм»

Меня удивляет даже не его взволнованный и резкий тон – а таким Артур бывает только, когда что-то действительно его зацепило, пробило слишком глубоко, как было тогда, когда он рассказывал мне о случившемся в школе после выпускного. Ощущение непоправимого, чего-то, на что мы уже не имеем влияния, приходит с пониманием очевидной алогичности его поступков. Он пишет мне, зная, что я не прочитаю – и все равно не может сдержаться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Да что же там стряслось у них?

– Девушка, ну хватит! Аж мороз по коже! – поворачиваясь ко мне, говорит неизвестная дама средних лет, на месте которой, когда я засыпала, сидел мой попутчик, для которого я держала автобус и просила водителя подождать.

Люди сменялись, заходили и выходили, а я никого и ничего не слышала. Как не слышу себя и сейчас, и только после ее замечания понимаю, что от волнения опять вспомнила свою глупую детскую привычку – скрипеть зубами. Это и вправду выглядит довольно отталкивающе, и я тихо говорю: «Извините», на самом деле не чувствуя ни капли сожаления.

Ещё одна дзинькнувшая смс-ка не то чтобы проясняет мой мозг, но немного снижает ощущение панической тревоги тем, что, оказывается, не знаю как, но я все сделала правильно.

«Ты уехала!! Не знаю как, но ты придумала круче, чем я! Охренеть, ну ты умничка!! Люблю. Никого не слушай»

И следом ещё одно:

«Еду следом. Я иногда в зоне, могу писать. Ты будешь в сети быстрее, чем я и точно прочитаешь. Езжай прямо домой, к себе, как и собиралась. Жди меня. Ни с кем не говори, никому не открывай. Они все знают. И не только дед. С ним мы всё решили. С остальными… не знаю. Решим!»

Чтобы не скрипеть и не стучать зубами, раздражая слишком нервную попутчицу, я зажимаю себе нижнюю челюсть, вцепившись в неё пальцами, и какое-то время сижу, молча глядя впереди себя. Я не знаю, от осознания чего у меня потрясение больше. То ли от того, что только что мы с Артуром, как сопливые романтики открыто признались друг другу не в чём-то там, а в любви, пусть и в переписке. Вот уж, как говорится, никогда не говори «никогда», жизнь все вывернет наизнанку. Я всегда смеялась над этими сопливыми нежностями, а сейчас держусь за них как за последний крючок, чтобы не соскользнуть в панику и истерические вопли.

Никишины знают обо мне и Артуре! Но… как?

Артур меня любит и открыто об этом говорит.

Тамара Гордеевна сама, собственной персоной приехала на хутор вечером – а кто ее знает, может, приди автобус утром или днём, она была бы и раньше. Но для чего? Проклясть меня и повыдергивать патлы? Так это можно сделать и на расстоянии. Хотя патлы – нет, не выйдет, только проклясть, а ей, наверное, этого мало.

Артур меня любит. Он так и сказал. И я тоже. Мы оба знали о чувствах друг друга, но произнесение этого вслух – что-то особенное, почти сакральное.

Что же со мной творится такое? И не только со мной. Как давно Никишины знают, от кого? Все ли из них, или только мать Артура? А Наташка? Теперь вряд ли получится испариться из ее жизни неожиданно и без последствий. И какими они могут быть, эти последствия?

Артур меня любит. А, значит, я спокойно перенесу все, что Наташка скажет мне в лицо, если мы увидимся. Приму и не буду спорить, что я обманула ее доверие, ее дружбу, втерлась в семью, пользовалась теплом и любовью, которую они так искренне мне дарили – и в ответ за все хорошее подложила свинью. И что она знать меня не знает, что я ей больше не подруга и никогда ей не стану, она ни за что меня не простит, а я – стерва неблагодарная. Может, даже попробует повыдергивать мне патлы вместо матери– потерплю и все молча перенесу, без оправданий. Потому что оправдывается тот, кто виноват. А я, хоть убей, не чувствую себя виноватой.

Артур меня любит. И это главное.

Надо что-то отправить ему, написать, что я услышала и все поняла, а он может не волноваться. Со мной точно ничего не случится, а вот он пусть не спешит и спокойно приезжает ко мне домой, где я буду его ждать.

В квартиру к себе или к родителям, я так понимаю, он больше не собирается.

«Только тот, кого мы любим, имеет над нами наибольшую власть. Глупо не понимать этого, а еще глупее – выступать против, мешать и сопротивляться. Тогда сгоряча таких дров можно наломать – мало никому не покажется» – повторяю про себя слова, сказанные на свой манер Гордеем Архиповичем, и только сейчас понимаю, что он имел виду и чего опасался.

«Я все получила, прочитала и буду ждать тебя дома. Я почти подъезжаю, все в порядке. Не волнуйся. Не спеши. Все хорошо. Главное, мы нашлись» – и, прибавляя кучу смайлов, отправляю смс.

Это правда. Так хорошо, что мы снова на связи и договорились, что делать – это уже огромный плюс. Больше всего на меня давило именно то, что мы с Артуром оказались разорваны, неожиданно рассоединены, и это… как будто ослабляло каждого из нас. Какое-то глупое, по-детски наивное убеждение, почему-то прочно засевшее в моей голове.

А теперь все нормально. Теперь я могу попробовать разобраться и в остальных делах. По мере приближения к городу сеть возникает все чаще – и телефон продолжает вибрировать и дзинькать, на что нервная попутчица снова оборачивается ко мне:

– Девушка, вы не могли бы потише!

Черт, и это еще я сижу на боковом сидении позади неё – а если бы сидела напротив, как группка девчонок, тоже увлечённо копающихся в мобильниках… Или рядом – она бы мне все мозги съела. А, может, это мое первое «извините» дало ей зелёный свет на вечные придирки?

– Извините еще раз…

Дама, повернувшаяся ко мне, недовольно пожимает губы, одаривая красноречивым взглядом – ну ок, сделаю что-то более серьёзное, чтобы она имела все причины злиться.

– А дышать я вам не мешаю? Вы такая хрупкая, такая нежная, вас же может что угодно ранить. Этот ветер, эти шторы, эта дорожная пыль… – встаю и специально открываю форточку пошире, чтобы поток воздуха, ворвавшись в салон, хлестнул по лицу меня и мою слишком уязвимую соседку.

Ух, как здорово. На зубах и вправду скрипят мелкие крупинки пыли, воздух обдаёт неожиданной прохладой – солнце клонится к земле, успев остыть после жаркого, полного потрясений дня. Вот только моя попутчица совсем не рада такой инициативе и ругается на чем свет стоит:

– Хулиганка! Бессовестная! Высадить бы тебя! Специально издеваешься и порядок нарушаешь!

– А это еще вопрос, кого из нас высадить надо, – наклоняясь к ней, в эти слова я вкладываю весь злой драйв, весь адреналин, накопившийся за день и бурлящий в крови – и как итог, она отшатывается от меня, глядя, как на маньячку. – Это не я тут ору на весь автобус. Это вы как раз нарушаете. Так что на вашем месте я приумолкла бы. И не дергалась больше.

Очень жаль, что дама действительно замолчала. Я бы с удовольствием к ней еще позадиралась – всё, лишь бы не лезть в ту мешанину уведомлений и смс, которые мне предстоит разобрать до прибытия в город. Параллельно слышу, как девчонки на сидении напротив продолжают шептаться, и мне снова кажется, что я что-то путаю, обманываюсь.

– Не обращайте внимания, – негромко, говорит та, которая сидит посредине. – Вы еще не знаете, кто это такая. Лучше ее не трогать, – и на этом месте я перехватываю ее осторожный взгляд, брошенный в мою сторону – и девочка тут же отводит глаза, будто не желает вступать со мной в контакт даже визуально.

Сев обратно на сиденье я вопросительно смотрю на неё, чтобы узнать, кто же я, по её мнению, такая и откуда она меня знает. Но она снова упорно прячет глаза и таинственно шепчется с подружками.

Да неужели обо мне? Что еще за чертовщина? Что она может говорить остальным девчонкам, сдавленно хихикающим, но тут же испуганно умолкающим, как только я делаю движение навстречу, еле удерживаясь от того, чтобы прямо не спросить: «Вам есть что сказать, девочки? Так скажите сейчас».

Боюсь, что такой вопрос вызовет в них только желание спрятаться в свои скорлупки и наблюдать за мной, испуганно переговариваясь, как будто я на самом деле какое-то чудище лесное. Поэтому, громко скрипнув зубами назло попутчице, возвращаюсь к своему мобильному.

Мы продолжаем стремительно приближаться к городу – и решив не обращать внимания ни на кого (в конце концов, эти школьницы вполне могли быть на нашем мероприятии с Вэлом, кого-то из них я, наверное, фотографировала) – я продолжаю открывать уведомления других адресатов, сразу не узнавая, кто это.

Второй абонент в списке звонил мне тоже раз двадцать пять – отлично, вот так всегда. Стоит уехать на пару суток, и тебе все обрывают линию. Пробравшись сквозь уведомления о пропущенных вызовах, я нахожу текстовое сообщение: «Полинка, перезвони!»

Прекрасно. Это мог быть кто угодно. Начинаю читать дальше, чтобы понять больше.

«Блин, Артуро с тобой? Он вне зоны, его все ищут!»

Дэн? Денис, что ли?

Дальнейшие сообщения подтверждают мою догадку:

«Полинка, когда появишься, позвони сразу! И Артуро скажи, чтоб набрал! Я ему штук двадцать смс отправил. Но он не отвечает, как и ты»

«Ребя, вы там вместе, я надеюсь? Как приедете, сразу позвоните! Сразу, понятно?!»

«Приходила Наталь Борисовна, злая, пипец. НАБЕРИ МЕНЯ!! ИЛИ АРТУРО СКАЖИ, ЧТОБ НАБРАЛ!»

О, и здесь капс. Ну не может же у них так подгореть только от того, что Никишины узнали обо мне с Артуром. Это, в конец концов, сугубо семейное дело. К чему такие массовые истерики?

Последнее сообщение от Дэна – просто какая-то ссылка и подпись, опять капсом – ОТКРОЙ.

Снова смотрю на показатель сети – всего одна черточка, значит, ссылка на какой-то паблик открываться будет долго. Пробую грузить – как и ожидала, безрезультатно.

Понимая, что придётся еще немного подождать, перехожу к сообщениям от номера, стоящего самым первым в списке пропущенных.

О, этот абонент явно хотел меня найти – целых восемьдесят звонков – и это за двое суток? Неужели какой-то заказчик, сроки работы с которым подошли, а я не успела приехать?

Да нет, вряд ли. Потому что первое открывшееся мне текстовое сообщение гласит четко и ясно: «Полька, возвращайся, или я тебя найду! Найду и убью, суку!»

Нет, это точно не заказчик. Это Наташка. И она, как и предупреждал Дэн, «пипец злая».

Проглядываю ещё парочку смсок, открывшихся между уведомлениями о попытках дозвониться – ничего нового, одни ругательства. Наташка кроет меня распоследними словами, и чувствуется, что невозможность прокричать всё это мне в трубку, а ещё лучше – в лицо, только больше ее злит и раззадоривает.

Пресловутая эмоциональная открытость, которую я ней всегда ценила, и сейчас ей не изменяет. Кто-кто, а Наташка, если вдруг увидимся, захочет меня прибить, не скрываясь и не шушукаясь за спиной. Какой-никакой, а оптимистический вывод.

Но видеться мы с ней не должны. Я хорошо помню наш с Артуром уговор – минимум контактов, встречаемся у меня и дальше совместно придумываем, что делать. Ещё бы неплохо узнать итоги его разговора с Гордеем Архиповичем. И с матерью, что пугает меня больше всего.

Так, с Наташкой и ее реакцией мне все понятно, теперь другие номера и уведомления – а вот здесь я снова ничего не понимаю. Ни номера, ни стиль написанного мне совершенно ничего не говорят. В некоторых содержатся просто оскорбления типа «Старая кошёлка» и «Бесстыдница, позор», в некоторых – пожелания, чтобы мне все вернулось и чтоб я сдохла.

Ну ок, пожелания смерти – это нормальная практика, самый популярный аргумент в любом бессмысленном споре. Упрёки в аморалке – их я слышу не в первый раз и явно не в последний. Только раньше они касались моей профессиональной жизни, а теперь – личной. Разница есть, но небольшая.

Что меня напрягает – это какая-то пустота, безликость сообщений. Ну сдохни и сдохни. Это мог написать кто угодно – как другие сестры Артура, так и Тамара Гордеевна или какие-то их попавшие в курс скандала соседи. Но все равно… что-то не то. Слишком пространно. В семье Тамары Гордеевны народ слишком яркий, уж их сообщения я смогла бы узнать по характеру написанного.

Безликость – вот что самое странное в этих проклятиях, из-за чего они напоминают… анонимки. И этого я не могу понять. Ну не могла же Наташка нанять армию ботов, чтобы они писали мне одинаково негативные, но примитивно массовые пожелания смерти. Она пароли в соцсетях путает – а тут… Не её стиль, однозначно.

Тогда что это такое? Кто эти люди, которые ненавидят меня заодно с семейством Никишиных? И вот это постоянное: «Не трогай наших детей!» Ну какой из Артура, в конце концов, ребёнок? Совершеннолетний молодой мужчина, к которому как к кормильцу и опоре относится даже мать. Может, это ее сердобольные подруги, которые ей сочувствуют и травят меня из женской солидарности? Так на кой черт мне сдались их дети? Я точно никогда не была замечена в умилительных настроениях к карапузам. Тогда что это такое? Где логика?

Пробираюсь сквозь старые и новые смс, продолжающие приходить мне на мобильный – все те же угрозы-проклятия, среди которых небольшой вспышкой здравого смысла вспыхивают сообщения от Насти: «Полик, ну что, вас ждать на днях? Нашла интересную галерею, как ты и просила, они готовы обсудить условия».

Так… Ага, галерея, два зала, фотовыставка! Я же сама ее просила! Всё-таки, здорово, что в планах у меня была сразу площадь побольше – ход моих мыслей тут же меняется, и в голову стреляет идея отдать один зал полностью под фото нашей суровой провинциальной романтики, а второе – под серию фотографий с нашего с Вэлом мероприятия против буллинга. Я еще не отсматривала снимки, но даже по памяти могу сказать что, в последнем фотосете есть очень классные портреты.

Так, а что же нет сообщений от Вэла? Кажется, он уехал до начала всей заварушки и сейчас в поезде, так что напишет или позвонит завтра, когда я буду… И я понимаю, что совершенно не знаю, где к этому времени окажусь завтра. В идеале, конечно, в дороге, в одной машине с Артуром. Главное только дождаться его, главное, чтобы с ним всё было хорошо.

Чтобы унять резко нахлынувшее беспокойство, возвращаюсь мыслями к будущей выставке – как же я соскучилась по этим хлопотам, по организации и подготовке. Сразу нужно уточнить у Насти стоимость аренды двух залов, тем более, что выставляться я хочу осенью, числах в двадцатых сентября – бархатный сезон, всплеск культурной жизни после небогатого на события лета…

Дзинькнув приходит еще порция смсок: «Шалава! За то, что сделала – сядешь!» «Не попадайся нам на глаза, бесстыдница! Тебе в нашем городе делать нечего!» и как вишенка на тортике: «Увижу – убью!» Прекрасно, все хотят меня убить и уже заочно изгнали из города. Ух, какие моралисты. И как близко к сердцу принимают проблему Наташкиной семьи. В том, что это она разнесла по подружкам свою смертную обиду я почти не сомневаюсь, единственное – меня все ещё смущает количество угроз.

Чтобы не вовлекаться в бессмысленный негатив, снова возвращаюсь к обдумыванию деталей будущей выставки, перебираю в уме названия типографий и фотостудий, которым можно отдать работы в печать – черт, а ведь я действительно давно не выставлялась у нас… Придётся попотеть и побегать, чтобы найти надёжных людей, а еще мне нужен хороший смм-щик и промоутер… Времени остаётся мало, катастрофически мало. Я не могу все сбросить на Настю, буду заниматься организацией сама – тем более, что ни в какие командировки до конца лета я не поеду. Придётся со скрипом и ценой репутации отказаться или перенести сроки работы с моими педантичными голландцами, которые и так уже ждут, скрепя сердце. Но ничего. Если согласятся перенести сроки на конец года – буду работать с ними бесплатно. За свою взбалмошность надо платить, и я готова.

Как же здорово беспокоиться о будущей выставке, чувствуя, как нетерпение и азарт поднимаются внутри, и все новые и новые идеи приходят в голову. Одна из них – как раз о том, что промоутировать я могу попросить Вэла – как только вернётся из своей Франции, тут я его и озадачу. И ничего, что это не его основная сфера работы, как пиарщик он великолепен. Буду лить ему в уши комплименты таким потоком, что он не выдержит и пойдет мне навстречу. Раз мы даже здесь, в условиях каких-то трешеватых приключений и его жесточайшего похмелья отбомбили такой ивент – у нас в городе, где он чувствует себя как рыба в воде, мы такое замутим! Эти дети на портретах еще получат свою волну популярности и кучу подписчиков в Инстаграм, этим же они больше всего обеспокоены?

При упоминании детей в моей голове дёргается какой-то звоночек, который настойчиво дребезжит: «Опять дети, снова эти дети», и тут до меня доходит…. Вернее, всплывает мысль-догадка и я, чувствую, как мгновенно потеют ладони. Да нет, этого не может быть, это просто совпадение. Простое созвучие, ничего серьёзного, мы же ничего такого не сделали с Вэлом. Да и в конце все были довольны и никто не хотел нас растерзать.

Но упрямый звоночек продолжает звенеть и мысль – а что, если «Не трогай наших детей!» – это совсем не о моем конфликте с семьей Никишиных, считающей, что я посягнула на их «ребёнка»? А о реальных, настоящих детях? Которых Вэл пригласил в кофейню Дениса, а я фотографировала после его блистательной проповеди в кроваво-кетчуповом образе? Что, если там, среди родителей что-то случилось – и они теперь дружно сошли с ума и требуют моей крови, а, может, заодно и Вэла? Интересно, они знают его координаты? Я помню, что оставляла только свои визитки на стойке, еще недоумевая, кому они здесь могут понадобиться. Но вдохновлённый Дэн сказал, что пусть лежат, это им для имиджа заведения и доказательства, какие модные и крутые гости из столицы у них проводили тусовки.

Логически эта версия выстраивается очень стройно, но все равно – я отказываюсь в это верить. Что могло стать причиной такой массовой истерии? Этот городок за последнее время и так пережил много потрясений, может, кого-то триггернуло на утро каким-то непонятным осознанием… Юные и милые ребята рассказывали мне на камеру не самые невинные шалости – вот только я никак не выражала своего к ним отношения, прячась за объективом, как священник в ризнице, чтобы облегчить им исповедь.

И все равно, вдруг для кого-то это стало слишком сильным переживанием? Вот черт… это осложнение мне сейчас совсем не надо. Во-первых – хватит и без того бессмысленных жертв подростковых игрищ, а во-вторых – я прекрасно понимаю, на что способна толпа разъяренных матерей, решившая, что их чадам что-то или кто-то угрожает.

– Это плохо, это всё очень плохо, – бормочу я про себя, понимая, что в таком случае под удар мог попасть и Денис, и тонкий Сережка, как сопричастные к мероприятию, которое разозлило родителей. Так! Денис! Он же мне и писал, и звонил – и теперь попробуй пойми, по какой причине – хотел предупредить из-за Наталь Борисовны, или потому что у него проблемы, а нас и след простыл?

Возвращаюсь в нашу переписку, перечитываю его сообщения – нет, там слишком мало информации, чтобы понять. Хотя нет, вот же ссылка, которую я открывала, но она не загрузилась.

Индикатор связи показывает целых две черточки – но этого все равно мало. Зато я могу позвонить. С двумя делениями я вполне могу набрать сначала Артура, а потом Дениса – но пока всё-таки попытаюсь открыть эту злосчастную ссылку. Почему-то я уверена в том, что ничего хорошего она мне не покажет.

Предчувствия меня, конечно, не подводят. Хотя, нет, подводят – масштаб проблем оказывается… явно мною приуменьшен.

Нет, я могла предположить подобие срыва у одного-двух подростков и толпу разъяренных матерей, способных под горячую руку на открытую агрессию. Но загрузившаяся, пусть не сразу, ссылка выводит меня в знакомое место – в паблик Кристины… О, она успела снова его открыть. Значит, я не ошиблась в своих старых прогнозах – вот первое, о чем я думаю, прежде чем успеваю осознать, что вижу перед собой – большой пост, озаглавленный: «Никогда не говори «Никогда». И фото, фото, бесконечные фото, которые в совокупности производят впечатление… откровенно говоря, отталкивающее.

– Вот же сучка! – не сдержавшись, громко ругаюсь я, чем заслуживаю новый порицающий взгляд чопорной дамы, которая, однако, в этот раз хранит молчание. Зато со стороны шушукающихся девочек ко мне долетает отчётливое:

– Кто бы говорил!

– Да-да!

– Фу такой быть…

Эти несмелые выпады оставляют меня абсолютно равнодушной, потому что кроме этой чертовой статьи взволновать и вызывать отклик во мне не может больше ничего.

Конечно же, первым делом, мой взгляд упирается в фотографии – во-первых, профессиональная пристрастность, во-вторых… они мои! Мои фотографии, мои исходники! Но размещены они в чужом паблике, без моего на то согласия, и первая спасительная мысль, чтобы как-то противостоять надвигающемуся маразму – надо связаться с Настей, пусть найдёт мне хорошего юриста в сфере авторских прав. Потому что фотки краденые, причём самым идиотским способом. Кажется, что из пары сотен снимков, которые были сделаны в кофейне Дэна, Крис нарочно отобрала самые худшие.

Одной рукой лезу в рюкзак, достаю камеру из сумки-чехла, и перекинув ремень через шею, чтобы не выронить, включаю её. Ух, красота, она почти полностью заряжена – потому что два дня я ею совсем не пользовалась – и снова эти спасительные мелочи, которые подмечаю на автомате.

Пролистываю на экране предпросмотра последний фотосет – ну конечно, я не могу ошибаться! Есть классные портреты, полные эмоций и ярких чувств в моменте – почему Кристина не взяла их? Воровать – так воровать лучшее, а не проходные и неудачные кадры, которые бывают в любой фотосессии, даже если снимаешь профессиональных моделей. А здесь – дети, не привыкшие позировать, за что и ценю подобные сьемки. Потому что на пять-шесть не самых лучших фото обязательно попадётся одна, естественная и интересная, без заученной идеальности. Среди других снимков в галерее такие черновые фотографии не производят отталкивающего впечатления – а тут… Выглядят прямо-таки жутко. Как будто я специально поиздевалась над своими моделями и выставила их в самом глупом, искажающем свете.

Вот одна из подруг Эмель – случайно моргает и при этом облизывает от волнения губы. Я снимала ее серией, чтобы поймать живую эмоцию, и этот кадр никогда бы не отправила в работу – у девочки на снимке как бы отсутствуют зрачки, скрывшиеся под верхним веком, от чего белки глаз выглядят страшно, рот приоткрыт в каком-то бездумно-болезненном выражении… Как будто ребёнок-привидение из фильма ужасов.

Вот приятель девочки без глаз… Фу, ну что за кличку я ей дала, она звучит так же неприятно, как и выглядит снимок… А ведь если это видела не только я, подобное прозвище могло к ней и пристать-приклеиться…. Черт, что же я натворила…

Приятель Эмелькиной подруги с неудачного фото смотрит перед собой, настраиваясь на съёмку, «примеряя» лицо – я прекрасно знаю это состояние, когда пытаешься вызывать в себе нужное настроение и репетируешь, как будешь позировать… И часто делаю пробные снимки, чтобы понять, с какого ракурса лучше снимать, на чем акцентироваться. Но опять же – это черновой, рабочий материал, который никто, кроме фотографа, не видит и который я всегда удаляю. Мне жаль, чтобы такая шелуха занимала место на моей и так немаленькой карте памяти. Это просто сырье, там нет ни авторского взгляда, ни раскрытия личности.

Так почему же для этой чертовой статьи отобрали только такие, сырые и стрёмные снимки? Мальчик с неестественно застывшей манерностью – а он всего лишь пытался поиграть, раскрепоститься, найти своё настроение для сьемки! Его друг, комкающий тот самый листок с надписью #янеубиваюсловом с таким нездорово ироничным видом, как будто плевать он хотел на эту надпись и ему как раз очень нравится убивать, и не только словом – а это просто нервная улыбка, вызванная тем, что его снимают при огромной толпе народа.

И все, все снимки – а их около пятнадцати – точно такие же, и мне становится просто… противно. Вопреки логике, вопреки законам здравого смысла, вопреки тому, что я знаю – не эти фото были моей целью. Но, идущие одна за другой, они представляют результаты моей работы как намеренное издевательство, высмеивание детей, как насмешка и жесткий троллинг.

Ох, а я же ещё говорила со сцены – не бойтесь быть некрасивыми, я не делаю сладкие ванильные фоточки. Мне интересно ваше истинное лицо. И вот как, оказывается я его представляю!

Как ужас. Какой же ужас, блин.

И совсем не страх перед разъярёнными родительницами, чьи проклятья внезапно становятся мне понятны и вполне оправданы, грызёт меня изнутри. Нет, задето что-то более глубокое, что-то, являющееся частью меня – мое творчество, которое оказалось так безобразно вывернуто наизнанку и представлено в таком уродливом виде.