Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 71 (всего у книги 82 страниц)

По-прежнему молча я стою и жду, глядя, как все больше меняясь в лице, она приближается вплотную, каким все более грузным, как будто давящим землю, становится ее шаг, как медленно (а, может, это просто иллюзия, вызванная моей заторможенностью) описывая дугу в воздухе, поднимается ее ладонь и звонкий, и, в то же время, до тошноты плотный звук удара, заставляет мою голову дернуться, на секунду ослепляя и вспыхивая перед глазами яркой вспышкой.

Только спустя мгновение я понимаю, что стою перед ней, чудом удержавшись на ногах и прикрывая рукой горящую после удара щеку, в то время как она, с видимым трудом сдерживая желание ударить еще раз, открывает рот и кричит мне что-то, но я, опять же, не сразу улавливаю, о чем речь.

– …что ты сделала?! Такая твоя благодарность?! Ты что, думаешь, я это сглотну и оботрусь? Думаешь, управы на тебя нету? Так я быстро найду! Я тебе всю дурь! Из головы! Выбью!

Град ударов снова сыпется на меня – мне кажется, у неё не две руки, а десять. Совсем не понимая, что происходит, я только стараюсь не упустить из виду камеру, которая съехала с плеча и сейчас болтается на локте, который я прижимаю к себе, зная одно – я не должна уронить фотоаппарат, не должна. Здесь твердый асфальт, он разобьётся, обязательно разобьётся, а там работы, которые я не успела скопировать в облако, а значит, они пропадут.

Еще одна вспышка застилает глаза – на этот раз такая яркая, что кажется, будто совсем рядом сверкнула молния, и инстинктивно закрывая лицо рукой, я всё-таки выпускаю камеру. Только это приводит меня в себя – глухой стук о землю, и снова единственная мысль, которая бьется в мозгу – может, все обойдётся, там хорошая сумка-чехол с отличной амортизацией. Может, ничего страшного не случилось, несмотря на то, что прояснившаяся картинка реальности пляшет и переворачиваешься перед глазами – кажется, Наташка вцепилась мне в волосы и таскает от души, так, что кожа головы начинает гореть огнём, и в глазах снова меркнет – на этот раз от боли, которую я начинаю чувствовать резко, словно внутри меня нажали невидимую кнопку.

– Сучка! Ведьмачка чертова! Я тебе покажу, как детей из семьи сманивать! Ты у меня за все… за все ответишь! – теперь она просто хаотично молотит меня, а я все пытаюсь дотянуться до камеры и не упасть при этом. Падать нельзя, ни в коем случае нельзя, твердит изнутри какой-то животный инстинкт, он же заставляет снова прикрыть лицо, после того, как ее острые ногти полосуют меня у самых глаз.

– Подожди… камеру… дай я заберу камеру, и уйду… Все, ты больше… меня не увидишь.

И только когда ее рука снова вцепившись мне в волосы, тянет так, что я ору, громко и надрывно, еле слыша себя от болевого шока, происходящее по-настоящему включается для меня. Вместе с обычными, окружающими нас звуками – отдаленным шумом демонатажной техники, отголосками разговоров и смеха, обрывками музыки. А между нами сейчас временно тишина – немая, давящая, только подчеркивающая ненормальность всего происходящего, как в плохо придуманном кино.

Этого не может быть. Этого не может происходить со мной, прямо сейчас, прямо здесь. Я же в публичном, безопасном месте, полном прохожих и полиции.

Это невозможно. Мне всё это кажется.

По щеке струится что-то горячее и тёплое – это моя кровь, подтверждающая реальность происходящего, именно она отрезвляет меня окончательно.

– Убери руки! Убери руки и успокойся – отрывая Наташку от себя, я все ещё пытаюсь достучаться к ее сознанию, а не к взбесившейся животной стороне.

Но Наташка ничего не слышит – не хочет или не может. Тяжело дыша, она царапает меня, бессильно и зло пытаясь сделать хоть что-то, причинить хоть какой-то вред, пусть маленький и смешной после ее тяжёлых ударов и оплеух.

– Убью… Убью сучку… Убью! Чтоб ты сдохла. Чтоб у тебя никогда счастья не было. Чтоб тебя живьём закопали, гадину!

Сейчас у неё стадия апатии после вспышки агрессии, она рыдает и бьется в истерике, и я могу ее больше не бояться. Временно. Только эти обрывки мыслей проносятся в голове, пока я, не выпуская ее запястий, которые сжимаю до побелевших костяшек пальцев, оглядываюсь вокруг, на толпу окружившую нас.

На всех тех гуляющих мужчин и женщин, иногда подростков, которые просто собрались посмотреть, что происходит, но не вмешаться. Своим молчаливым бездействием они так откровенно, так явно подчёркивают свое согласие с действиями Наташки, что от накатившего бессилия я выпускаю ее, и пока она, рыдает, закрыв лицо руками, медленно оборачиваюсь вокруг себя.

Люди просто стоят из смотрят, и первое, что приходит мне в голову – это не провоцировать их. От меня останется одно мокрое место, если они присоединятся к Наташке – и никто не может поручиться, что такого не случится. Минут десять назад я была уверена, что никто не сможет напасть на меня в центре города, посредине заполненного народом парка.

Картинка перед глазами немного плывет, мне все время приходится вытирать кровь – кажется, Наташка рассекла мне бровь, а это очень досадная рана, которая сама по себе не затянется, но и это не имеет особого значения. Все, что меня волнует, я пытаюсь узнать как можно спокойнее, самым нейтральным тоном:

– Где мой фотоаппарат?

И снова я прогадала. Я слишком плохо знаю этих людей, и ещё меньше понимаю их. Потому что на этот вроде бы самый нейтральный вопрос народ взрывается бурей негодования, как будто я обозвала и оскорбила лично каждого.

– Слышь, ей еще этот аппарат надо!

– Мало получила? Опять за свое?

– Горбатого могила исправит!

– Да, врежьте ей еще кто-нибудь, чтоб руки не тянулись!

– Ты и так нагадила, хватит нас снимать!

Горло саднит от пыли, которой я ухитрилась наглотаться, голова полыхает так, как будто на неё вылили горячее масло, уши, иногда перекрывая голоса, закладывает каким-то странным низким гулом. Я больше не пытаюсь говорить с ними, только шарю глазами по каждому человеку из толпы, пытаясь найти мою камеру.

– Полька! – снова слышу я Наташкин голос, и удивляюсь, как быстро меняется мое восприятие. Если каких либо десять минут назад я оборачивалась на него с облегчением, то сейчас, внутри все сжимается как перед прыжком, как перед встречей с угрозой и опасностью.

Но, увидев ее снова, тут же забываю обо всем – в руках она держит мой мою многострадальную камеру, которую я позорно не уберегла и выпустила, растерявшись от нападения.

– Смотри! – быстро расстёгивая сумку-чехол, она поднимает фотоаппарат повыше, а я, несмотря на весь сюрреализм происходящего, не могу поверить в то, что сейчас случится. Нет-нет, это слишком глупо, слишком жестоко и бессмысленно, да и вообще – зачем ей это? Вытеснять всю злость на технике, когда все, что могло случиться, уже случилось, и ничего не исправишь.

– Эй… Не надо… – я не могу понять, шепчу я это или кричу так громко, что у меня закладывает уши, но, то что случается следом, уже не имеет смысла в сравнении с волной ненависти, которая захлёстывает меня.

Держа камеру высоко над головой, все еще сильно заплаканная Наташка хочет подразнить, потрепать мне нервы в отместку за то, как, наверное, я потрепала нервы ее семьи за эти два дня, когда в блаженном неведении мы с Артуром жили за городом своей жизнью, а Никишины пытались смириться с внезапно брошенной им в лицо реальностью. Еле-еле держа камеру и покачивая ее на кончиках пальцев, Наташка смотрит на меня и я понимаю, что то, что она сделает в следующую секунду, заставит меня возненавидеть ее так же, как она сейчас ненавидит меня, и… Она не успевает ничего сделать – какая-то из стоящих позади женщин слегка толкает камеру, выбивая ее из Наташкиных рук, она падает вниз – медленно, очень медленно. А потом ударяется об асфальт, теперь уде не защищённая никакой амортизацией – и звук этого удара о землю становится последним, что я слышу в более-менее здравом уме.

Не разбирая, что происходит, я бросаюсь на нее, на них, на всех и каждого – мне все равно, кто передо мной, все равно, что я вижу происходящее одним глазом, а второй залит кровью. Я больше не жертва, меня не пугает бессмысленность происходящего – теперь я хочу их убить, каждого, кто попался мне под руку, всех, кто пришёл сюда пялиться на мое с Наташкой, по сути, личное дело. Мне плевать на их детей, ставших жертвами Кристининых манипуляций, на их репутацию, на их будущее, на их оскорбленные родительские чувства, на то, что они, как и их дети такие же жертвы расчётливого кукловода – да и сама я, если подумать.

Но я не думаю, не слышу, не чувствую ничего, кроме ярости, с которой молочу каждого, кто попался мне под руку, так, что боль от ударов отдает мне в плечо и в глаз – а может, это новые синяки, которые я успела заработать в этой суматохе, в этой куче-малой, в которую превратилось поначалу молчаливо осуждающее собрание.

Теперь толпа вокруг нас кричит на все голоса – кто-то зовёт полицию, кто-то матерится, где-то рядом я слышу испуганный плач, но это не трогает меня, как и удары, которые продолжают сыпаться на меня сверху – а я ухитряюсь как-то на них отвечать, с молчаливой озлобленностью и новой волной нечувствительности к боли. Мне все равно, кто бьет меня, кого бью я – все, что я могу видеть сейчас – это разбитый объектив моей камеры и трещины, кривой паутиной расчертившие ее корпус. А ещё – какие-то тридцать сантиметров, отделяющие меня от нее.

Мне парадоксально хочется забрать ее, не оставлять на растерзание, хоть я понимаю – мой технодруг, мое третье око только что умерло, и воскрешению не подлежит. Но я просто не могу бросить его, не могу. Это какая-то часть меня, которая помнит все самое лучшее, что случилось в последние несколько лет. Из любви и благодарности за все, что было, я не могу оставить ее здесь, чтобы по ней ходили чужие ноги, ее остатки разлетелись по асфальту и их пренебрежительно пинали равнодушные люди… нет, только не это.

Я еле дотягиваюсь до нее, почти хватаю – и чувствую новую вспышку боли, на этот раз в руке, которую тяну, сквозь творящуюся вокруг неразбериху. Форменный, но не начищенный, а очень пыльный ботинок наступает мне на ладонь, прижимая ее к земле. В удивлении, которое все ещё способна испытывать, я медленно понимаю глаза – а, может, мне снова это только кажется, может, это не занимает и секунды – и вижу человека в форме, участкового полицейского, возвышающегося надо мной с совершенно непроницаемым лицом.

– Пустите, – снова то ли шепчу, то ли кричу я. – Пустите меня.

Он просто смотрит на меня снизу вверх – только сейчас я осознаю, что вопреки всем инстинктам и правилам поведения в толпе я все-таки хлопнулась на колени и пытаюсь проползти к остаткам камеры. И так же молча смотрю на него, пытаясь двигать пальцами, хотя глаза застилают слезы, кровь, пыль и новые пляшущие хаотичными вспышками круги от боли.

– Это тебе за наших детей, шельма, – произносит он одними губами. Звуков его голоса я не могу слышать, его перекрывает какофония происходящего, сливающаяся в один бессмысленный гул, который из низкого внезапно повышается, стремится вверх, превращаясь в пронзительный острый писк, доходящий до наивысшей точки тогда, когда, не отводя глаз, полицейский с наслаждением вдавливает ботинок в мою прижатую к асфальту руку, и я снова кричу, скорее ощущая, чем слыша хруст, с которы он сворачивает мне то ли кости, то ли суставы… из чего там состоят наши пальцы…

– Тебе конец… – даже в этом жалком состоянии я не могу удержаться от угроз. Слишком часто мне приходилось спорить с полицией, это накатный годами алгоритм поведения. – Превышение должностных… У тебя за это значок заберут. Значок… и погоны. Считай, что ты уже на улице, – и удар сверху вниз, профессиональный, не то что Наташкины хаотические нападки, на мгновение выключает сознание, прямо таки гасит меня. Ненадолго.

Когда я снова прихожу в себя, то на удивление – стою. Вернее, вишу на ком-то, перебирая ногами чисто автоматически.

– Тихо, тихо, – слышу я у самого уха новый голос. – Только не рыпайся, Полина Александровна. Завалят же обоих. Терпи, терпи. Сейчас вот… пару шагов – и все. Не дёргайся. Не дёргайся, говорю, тебе.

– Камера… – еле шевеля разбитыми губами, не унимаюсь я. – Она… где?

– Я б тебе зарифмовал, но не буду. Забудь, Полина, забудь! Они злятся на нее, не лезь, дай им выместить злость на железяках! Я и так тебя еле вытащил, ты хочешь, чтобы вместо зеркалки они твою бошку вот так по частям по асфальту раскидали?

– Дэн, – хриплю, наконец, понимая, на чьём плече я вишу, и что весь шум-гам теперь бурлит у нас за спиной. – Ничего себе. Ты пришёл. Что там… Как ты говоришь… ни-сы, да? Я ни-су, если что. Я только хотела… забрать свое.

– Бля, Полинка. Лучше б ты зассала, если честно. Просто молчи сейчас…. Молчи и не оборачивайся. Не зли их никак, вот вообще никак. Если они сейчас погонятся за нами, мы ж даже внутри не спасёмся, разбитые окна – это детский сад. Они мне всё заведение разнесут нахер, ты видела их настрой!

И только упоминание о кафе заставляет меня снова утихнуть, повиснув на нем.

– Серёг, открывай. Открывай, это я! То есть, мы… Открывай, короче, я не могу стучать, у меня руки заняты!

То, что мы вошли внутрь, я скорее ощущаю, чем вижу, и немного слышу – скрипнувшие петли деревянной двери, тихо звякнувший колокольчик, приветственный перезвон которого сейчас звучит смешно и издевательски, негромкие комментарии тонкого Сережки, которого я узнаю по голосу: один глаз у меня, кажется, заплыл, а во второй редкими бликами бьет яркая вспышка света.

– Пиздец, Полина Александровна… Пизде-ец… Вы хоть не помрете тут сейчас?

– Не дождёшься, – говорю ему не очень уверенно, и тут же добавляю: – Воды. Пить хочется.

– Сейчас, сейчас, – суетится Сережка и за всем этим он явно старается скрыть потрясение от того, что случилось. Хотела бы и я быть такой же ошеломлённой. Но на меня снова накатило оцепенение, и даже боль опять отпустила.

Мне просто хочется пить.

– Рюкзак, рюкзак снимай! – слышу вокруг себя следы забот и хлопот – кто-то аккуратно отворит мне руки за спину, и глухая боль снова простреливает плечо – левое или правое, уже не знаю.

– Тихо, тихо, все хорошо, Полинка. Сейчас отмоем, отчистим тебя… Перевяжем, где надо, и будешь как новенькая. Прикинь, твои шмотки почти все целые – ну там, кошелёк, телефон, а я думал всё, кранты им.

– Это потому что рюкзак хороший и прочный, – назидательно подтверждает Серёжка. – Карман внешний только надорвали и все.

– Вот, видишь! – радостно соглашается Дэн. – Не все так херово, ни-сы работает! А вот и вода… Блядь, телефон звонит… Серый, дай сюда! Да не Полине, а мне! Давай быстро, я сам переговорю! Поухаживайте тут лучше за ней без меня, я щас… порешаю дела и вернусь.

Кто-то приносит мне чашку, наполненную доверху водой – и только по тому, что мои зубы не стучат по ней, понимаю, что это стаканчик. Экологический, крафотвый – такой наверняка бы понравился Вэлу, а вот мой вид он сейчас бы абсолютно не одобрил.

– Еще, – опустошив стаканчик до дна, прошу у того, кто подносит мне воду. – И обезбол какой-нибудь. Пенталгин… Ибупрофен? Хоть что-то у вас есть?

– Сейчас… Сейчас глянем… – отвечает мне новый голос. – Сережка, посмотри в аптечке!! Срочно! Ибупрофен должен быть, я видела!

Параллельно с этим чувствую лёгкое касание ко лбу, который ощущаю как один живой пылающий костёр.

– Мамочки… Мамочки… Теть Поля… Это что же… Что творится такое? Это же какой-то ужас, мамочки…

Тут же понимаю, кто этот третий в наших полночных посиделках, и глупый, дурацкий смех разбирает меня. Я бы точно расхохоталась во весь голос, если бы не боль в рёбрах, отзывающаяся острым уколом каждый раз, когда пытаюсь глубоко вдохнуть. Поэтому вместо раскатистого смеха, который вызывает во мне идиотизм ситуации, только тихо и неразборчиво булькаю, а после отвечаю:

– Давай тольк без «мамочки», Эмель. Мне сейчас только упоминаний о твоей матери не хватало.

Она понимает меня тут же, с полуслова.

– Да я ж ничего, теть Поль… Это я не о маме, если что. Это я про всё… Так же нельзя. Они что, звери какие-то?

– Да ладно, все мы хороши… Ты что здесь делаешь? Почему не дома так поздно? – говорить разбитыми губами очень странно. Кажется, что в них то ли анестезия, как после визита к стоматологу, то ли какая-то жидкость, раздувшая их до неестественных размеров. Так, наверное, чувствуют себя селебрити после уколов красоты. Вот только я сейчас вряд ли стала красивее

– Я от мамы ушла, – чувствую лёгкое касание под глазом и болезненно морщусь. – Тише, тише, теть Поля, – говорит она совсем так, как недавно Денис. – Я тебе тут перекисью хотя бы протру. Здесь кровь прямо коркой взялась, а рану промыть надо.

– Вот! Смотри, что ещё? Зеленка, бинты, вата! – возвращается с добычей тонкий Сережка. – И спирт, деловито уточняет он, пока я сижу, пытаясь переварить Эмелькину новость «Я ушла от мамы».

– Слушай, Эмель… Я что-то не поняла, – произносить у меня сейчас получается только самые короткие слова, а говорить как никогда в жизни хочется. – Куда ушла?

– К Дэну, – продолжая обтирать мне лицо, Эмелька только судорожно вздыхает время от времени. Видимо, ей не очень нравится то, что она видит, ещё и приправленное пониманием, кто это сделал.

– Насовсем?

– Да.

– Какие вы быстрые, – хочу добавить: «Прямо как мы с Артуром», но тут же осекаюсь. Говорить мне по-прежнему больно, а еще я помню, что Артур – любимый Эмелькин дядя, которого она пожалела из-за связи со мной, посчитав, что люди назовут его извращенцем, когда узнают о том, кого он выбрал.

С момента потасовки я впервые вспоминаю об Артуре, о том, что скоро он будет здесь. И первая мысль, которая возникает у меня – хоть бы вся эта агрессивная толпа побыстрее разошлась. А вторая – что будет, когда он… увидит? Всё это, что творится здесь, увидит? Явно же ничего хорошего. Мне сейчас слишком страшно об этом думать, и я задаю Эмельке новый вопрос:

– А что так?

– Да… как-то само вышло, – осторожные движения ее рук поднимаются к вискам, и она негромко всхлипывает: – Теть Поль… у тебя тут это… прям клок с головы ободран… и волос нет.

– Ничего, вырастут, – еле удерживаюсь от того, чтобы не сказать – так это твоя мамка мне патлы повыдёргивала, как и обещала. Но понимаю, что вымещать злость на Эмельке глупо, тем более она и так старается помочь, ухаживает за мной.

Неожиданно причина озверения Наташки доходит до меня в полной мере – что там она кричала? Я тебе покажу, как детей сманивать? Это она не об Эмельке ли случайно? И неважно, что ее дочь ушла к своему парню, я прекрасно помню, как Наташка ревновала ее ко мне, считая, что все изменения в жизни Эмельки происходят с моей лёгкой руки.

– Так что там у вас… вышло? Ай-й… – стараюсь подавить стон боли, когда Эмелька льёт мне то ли перекись, то ли спирт на висок, где ободранная кожа и рана отзываются сильным жжением, но не таким, как во всей остальной голове, которая печёт как будто изнутри. Это жжение внешнее, более лёгкое, поэтому и проходит быстрее.

– Да то и вышло… Теть Поль…. Повернись немножко, вот так… Ты прости меня, ладно?

– За что? Ай, больно! – теперь ее пальцы аккуратно ощупывают мою голову на затылке и темени, задевая очаги новой боли.

– Терпи, терпи, пожалуйста… Тут чуть-чуть осталось. Слушай, Сережка, Денис скоро там? Может, лучше будет повязку наложить?

– Та конечно накладывай! Тут же все в кровище! Надо, чтобы дезинфекция держалась! – без колебаний заверяет Сережка и мне снова становится смешно. Знала ли я, когда первый раз увидела его в кофейне и учила отличать просто латте от латте макьято, что именно он будет решать судьбу моей головы через каких нибудь три недели.

– Тогда тащи еще бинты. Их там хоть хватает, в аптечке? Чтоб никуда за ними не бежать, Дэн запретил, – Эмелька быстро отсылает тонкого Сережку то ли по необходимости, то ли из желания удалить посторонних, спосоьназ подслушать наш разговор. – Да за все прости, теть Поль, – дождавшись, пока Серёжка убежит на разведку, тихо повторяет она. – За то, что наговорила тебе тогда… Когда последний раз виделись.

– Забудь, – только и могу выговорить я, на самом деле не чувствуя больше никакой досады. Все это кажется мне сейчас таким мелочным.

– Нет. Такое нельзя забывать. Я тебе много гадостей сказала… сама не знаю, что на меня нашло. Может, злилась, что дядя на меня наорал. Прямо отчитал так, что я обиделась – чего это он на твою сторону переметнулся, ты ж ему чужой человек… А он прям защищает тебя, против семьи готов пойти. Вот я и сказала, что ты ему не пара и люди над ним посмеются. А на самом деле… не посмеются. Даже когда Кристинка слила ваши фотки, я сразу подумала – какие вы красивые вместе.

– Особенно я, и особенно сейчас, – чем сильнее становится мое беспокойство по поводу скорого приезда Артура, тем больше мне хочется хохмить и скатываться в чёрный юмор.

– Да ладно тебе, теть Поль… Заживет все. Я тебя полечу и все пройдёт… Вот таблетка обезболивающего, кстати… Глотай, глотай… И воды побольше выпей, чтоб подействовала быстрее. Вот так, молодец… Но ты на меня больше не сердишься, нет? Я ж помню, как ты обиделась, что я тебя Дженифер Лопес обозвала.

– Хоть бы всех так оскорбляли… как ты меня, Эмель, – снова пытаюсь криво улыбнуться я, пока она промахивает капли воды с моего лица. – Джей Ло красотка. Я согласна быть как она. Все, Эмель… проехали. Никаких обид.

– Прощаешь? Ну и хорошо… – кажется, она пытается меня обнять, но я снова глухо мычу от того, что у меня болят и ноют все кости, и Эмель быстро отстраняется. – А то, знаешь… Когда наши узнали все про вас… Такое началось. И я себя как со стороны услышала – и мама, и бабушка точно такое же говорили. Так противно стало.

– М-м? – мычу я, как бы подталкивая ее рассказать чуть больше.

– Ох, теть Поль… У нас, эти два дня ужас, что творилось. Спасибо, Сереж, это мне надо. Всё, что принёс. А теперь сбегай к Дене, может, ему чем-то помочь надо. Что-то он долго в этой своей подсобке сидит, – снова отправляет она по поручению тонкого Сережку и выждав пару секунд для верности, продолжает рассказ:

– Бабушке опять плохо было, скорую вызывали. Звонили тетям в город, и всей родне сказали съехаться. Прадеду Гордею, конечно, на хутор с утра до ночи вызванивали, но…

– Но там все глухо… – заканчиваю я ее мысль, в кои-то веки радуясь отсутствию связи, которая подарила нам пару безмятежных суток. Теперь все, что произошло в имении у Гордея Архиповчиа воспринимается мной как добрая сказка – особенно в сравнении с моим возвращением в город. И его реакция в сравнении с Наташкиной.

Как забавно – там, где я опасалась самосуда и агрессии, со мной поступили очень даже по-человечески. Зато там, где была уверена в своей безопасности, случилось такое, что до сих пор не могу уместить в сознание.

– Да, и это их еще больше злило – они ж понимали, что вы вместе, там, в селе. И никто не может вас достать. Еще и автобусы с утра не ходили, когда бабушка решила ехать. Только днем уехала, до этого с самого утра на автостанции сидела. Мы так переживали из-за нее – у нее недавно приступ нервный был, а тут целый день, на жаре… Мама бесилась страшно. Говорила, что если с ба что-то случится, она тебя своими руками закопает.

– Ну, вот она и попыталась, – снова пробую пошутить я, но по вздоху Эмельки понимаю, что лучше не надо.

– В общем, очень плохо у нас было, теть Поль. Кристина ж не сразу все выложила про вас. Сначала все завелись из-за этой фотосессии – мама злилась на тебя, что ты такое вытворила, что теперь ее все подружки с ней поссорились и сказали, что это она виновата, что тебя к нам в город притащила.

– Даже так?

– Ага… Сказали, что ты чуть ли не по ее вызову приехала, меня нормально пофоткала, а вот их детей… И что в школу она тебя специально привела, чтоб над всеми посмеяться – ты типа ее подружка, что она, не знает твои повадки? Короче, они целый день ругались, и она уже тогда тебя хотела… прибить. А потом вышла вторая часть, про тебя и дядю. И тогда их совсем накрыло. Особенно от тех фоток, где он один. Ну, где ты его снимала…

Ага, без одежды – думаю, но не говорю я. Всё-таки, обсуждать голые фотографии своего ближайшего родственника не очень приятно, даже если ты его не осуждаешь. А если ты ревнивая мать, которая не хочет и не может его отпустить… Или сестра, для которой брат – вечный источник проблем, а тут преподнес еще одну, совсем ни в какие рамки не вписывающуюся. Не завидую я, ох не завидую Эмельке, которой пришлось выслушать, как Никишины переживали свалившуюся на них правду.

– Так, теть Поль, щас только не шевелись, я постараюсь бинт наложить… Не шевелись! Болит, я знаю, но это повязка, она нужна… Вот так… Тихо-тихо, – снова успокаивающе шепчет она мне и даже смешно дует на повязку, как будто это способно уменьшить боль под ней. – И я вот знаешь, это всё слушала… И так неприятно… прям противно стало. Вы, конечно, с дядей начудили – совсем, что ли, чокнулись, такое устраивать… Забыли, где живете? Ладно ты – ты ж у нас почти иностранка. А он? Как мозги отшибло, дурак дураком… Вот мама с бабушкой и сцепились – ба говорила, что ты дяде поделала что-то, приворот сильный навела. А мама – что он сам по себе от рук отбился, что вы оба – два сапога пара, и проклинала вас на чем свет стоит. И бабушка проклинала. Я даже не знала, что они такие вещи могут говорить. И когда бабушка уже на вокзал ушла, спросила маму – а зачем так злиться? Нет, понятно, что мы все в шоке, никто не ожидал. Но я-то уже знала… И не сказать, чтоб сильно одобряла вас, ну, ты знаешь. Но чтоб так оскорблять… Такие слова говорить… Некрасиво это, неправильно. Не по-человечки как-то.

– Только не говори, что ты это матери сказала, – я слишком хорошо зная Наташку, чтобы даже без уточнений Эмельки понять – всего лишь один вопрос, недостаточно агрессивная поддержка в желании расправиться воспринимается ею как выпад против, как переход на строну «врага». И под горячу руку она способна вылить всю злость на голову того, кто просто мало негодовал рядом с ней.

Так оно и вышло, и слова Эмельки только подтверждают это:

– И она как разоралась на меня, теть Поля… Это какой-то ужас был, я ее никогда такой не видела. Чуть не отлупила, только Злата с Радмилкой защитили. А она и им всыпала по первое число, заперла нас всех в комнате, и говорит – сидите тут, распоясались! Ни с кем из вас, нельзя по-человечески, всех под замок посажу, и только что не так – ремня дам. Еще прадед, говорит, из хутора приедет, всем мало не покажется. Ну, мы посидели немного, а потом… Есть же хочется. Обедать было пора, и мне к Денису бежать. У него тут после первого Крискиного поста такое творилось… Люди пришли требовать ответа за то, что он организовал, окна вот побили, чуть бардак внутри не устроили. Пришлось хозяину звонить, серьёзных людей подключать… Дядь Коля наш, который самый главный самогонщик, за Деню вписался, своих мужиков охранять кафе поставил. А хозяин злой, говорит, выгонит Дениса, как вернётся, так что у нас, теть Поль, тоже – такие неприятности… Но дядь Коля и его братва пообещали вступиться за Дениса, так что, может, и не выгонят… Может, обойдётся все. Как я могла его в таком положении оставить и дома сидеть? Вот скажи, ты б смогла?

– Нет, Эмелька. Не смогла бы.

– Вот и я не смогла… Тебе водички дать еще? Держи, а то что-то тебя опять трясёт и такая бледная… Теть Поль, тут у тебя с рукой…. Короче фигня какая-то, я не знаю… Я Дениса позову, пусть скажет, что делать… Я уже все рассказала почти, вот… давай стакан тебе подержу и позовём их… Пусть ещё таблетку принесут, а то тебе так больно, наверное, ты еле терпишь и держишься.

Говорить ей о том, что меня еще не отпустил аффект и действие болеутоляющего здесь ни при чем, я не хочу. Пусть думает, что я в большем порядке и почти пришла в себя.

– И я, значит, собралась по-тихому из дома уйти, ну, сбегать к Денису на часок хотя бы. А потом сразу домой. А мама меня на кухне подсекла, как раз, когда я телефон искала – она и мобилку у меня забрала, и у девочек тоже. Я думала, она меня прибьёт, теть Поль. Вот как тебя – думаешь, мне принято на это смотреть и понимать, что это моя мама наделала… Она же добрая у меня, хорошая. А тут… Как подменили, и я ее боюсь. Особенно, когда узнала, что я про вас с дядей все знала и не сказала им.

– О как… – несмотря на то, что ее рассказ становится все более напряжённым, чувствую, как меня начинает клонить в сон. – Как так вышло?

– Я проболталась, – виновато шепчет Эмелька. – Хотела уговорить ее, что ничего страшного, чтоб она не накручивала себя. Говорю, я тоже, когда узнала, была в шоке. А потом с дядей поговорила – он ни за что от своего не отступится, не ругайтесь с ним, говорю. Сами ж знаете, какой он упрямый. Как бы чего не вышло, чтоб всем плохо потом не было. А она послушала меня, мама… И как началось… Капец полный был, в общем… Тогда она меня из дома и начала выгонять. Ах, говорит, ты знала и не сказала. Ты с ними заодно, против семьи? И сейчас натихаря собираешься бежать, ябедничать на нас? Так собирайся и улепётывала, раз такая умная, говорит. Чтоб я тебя не видела, не дочка ты мне больше.

– Эмелька, это она несерьёзно… Она уже сто раз пожалела о своих словах, – опять же, узнавая Наташку в каждом слове, которое может быть сказано в запале, я снова понимаю, каких дров она способна наломать, когда ее несёт.

– Да я знаю, теть Поль, – голос Эмель дрожит, воспоминания о сказанном матерью ломают ее напускную взрослость и спокойствие. – Но мне-то… Мне от этого не легче. На меня всю жизнь половина родни как на чумную смотрит… Да ты и сама знаешь. На хутор ездить нельзя – прадеду Гордею я не такая, из турков, а он турков не любит… Родня отца со мной тоже не общается, потому что живу неправильно, непокрытая хожу, Аллаху ихнему не молюсь и все такое. А тут еще и мама – не дочка ты мне… Даже она от меня отказалась. Пусть несерьёзно. Пусть в запале. А я… я не могу этого ей забыть, теть Поль. Ну, я и ушла, к Дэну. Дверью хлопнула и ушла, только телефон взяла с собой. И не вернусь к ним. Не хочу. Надоело потому что. А Дэн меня сразу принял и никуда не выгонял. Хоть один человек есть, кому я… я такая.

Я очень хочу ей сказать, что она «такая» не только для Дэна, что в ее жизни будет еще много людей, кто будет ею восхищаться без всяких задних мыслей. Что родители иногда говорят то, что ранит и бьет сильнее, чем слова всех посторонних вместе взятых – а потом съедают себя заживо, не имея возможности вернуть время вспять.

Вот и Наташка – теперь ясно, что караулила у кофейни она совсем не меня, а Эмельку, и что так набросилась потому, что не смогла сдержаться – я вернулась в ее жизнь после восемнадцати лет молчания, совратила ее брата и украла у нее дочь. За такое она, учитывая ее состояние, могла и убить. И мне действительно повезло. Повезло, что меня нашёл и вытащил Дэн, что все обошлось травмами и синяками, может парочкой вывихов, но побои заживут и затянутся. Как затянется обида Эмельки на мать, как заживет возмущение и злость ее семьи на меня и Артура.