Текст книги "Никогда_не... (СИ)"
Автор книги: Таня Танич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 82 страниц)
– О, а вот и он! Вот и он, мой Дениска! Я, Валентин, между прочим, то, что тебе сегодня говорила, сказала и Денису. Да, Денечка?
– Да, Наталь Борисовна, – Дэн опускает глаза в пол и смущенно улыбается, а я начинаю думать, что не сплю, а схожу с ума.
– И он, в отличие от тебя, не испугался! Потому что он – нормальный мужик! И не будет искать приключений на свои причиндалы! Тут уж такое! Договор дороже денег! Да, Денечка? Порешали так порешали! Да, мой дорогой? Иди сюда, тетя Наташа тебя поцелует! – и смачно облобызав в обе щеки, добродушно ерошит ему волосы, а я понимаю, что Наташка гораздо пьянее, чем показалось мне с самого начала.
– Денис! – зло фырчу на него, приподнимаясь с места, так, чтобы не находиться на одном уровне с Наташкой. – Ты зачем, подлец, так напоил Наталью Борисовну!? Что тут у вас происходит, скажи мне!
– Да все нормально, Полина, ну… Расслабься! Мы совсем чуть-чуть, за знакомство!
– Да, Поля, не щеми мне пацана! Мы совсем по чуть-чуть! Он мне рассказал, что и тебя знает, и как ты им помогаешь! Не ругайся на него, не надо! А то я на твоего, – Наташка делает резкое движение в сторону Вэла, но тот, успев вспомнить, что он давно не мальчик и царицы-продавщицы больше не имеют над ним власти, сидит не шевелясь и смотрит на неё немигающе-холодным взглядом, – наору… – уже без прежнего энтузиазма заканчивает Наташка.
– За какое, мать твою, знакомство? Вы что, до этого друг друга не знали?! – продолжаю вызверяться по привычке на Дениса, понимая, что тонкая стенка, которая разделяет те сферы и тех людей в моей жизни, которые не должны пересекаться, в любой момент может рухнуть – но сейчас мне плевать на последствия.
Злость и раздражение из-за непонимания, из-за того, что меня как будто водят за нос, из-за какого-то странного бессилия повлиять на происходящее, перекрывают даже страх, что Денис случайно разболтает (как до этого только не разболтал) что-то обо мне и об Артуре. И что из всех возможных людей, Наташка – самый последний человек, с кем ему следовало бы общаться, чтобы я могла надеяться на сохранность своих тайн и нашей дружбы.
Рано или поздно правда всплывет. А сейчас я повторяю ошибку Артура – просто не хочу об этом думать и забиваю на последствия. На мгновение мне кажется, что жизнь просто насмехается надо мной, подсовывая случайные встречи и знакомства, которые потом оказываются связаны в одну причудливую длинную веревку, затягивающуюся узлом на шее.
– Знали да не знали! – снова подаёт голос Наташка. – Вот кто б подумал, Полька, что этот мелкий сорванец… Только и помню, как бутерброды мои таскал, когда я малого со школы забирала, тот все носом крутил – то ему не то, и то ему не это… – и тут я чувствую, как на щеках у меня вспыхивает румянец, с такой силой, что становится горячо даже шее. Да я же слышала эту историю! Только со стороны Дениса, радостно рассказывающего мне о том, как давно он ценит кулинарные шедевры Наталь Борисовны, сестры его приятеля Артуро. А теперь…
И тут я все понимаю. Понимаю и едва удерживаюсь от того, чтобы громко не захохотать, точно как Наташка несколько минут назад. Колесо странных совпадений сделало ещё один оборот и сцепило два новых звена, которые сошлись и замкнули уже не веревку, а невидимую цепь, обвивающую всех нас. И если веревку, о которой я думала, ещё можно перепились, перегрызть, перерезать, то цепь – вряд ли.
На секунду я жалею, что приняла решение остаться в городе – чтобы не нервировать Вэла, чтобы подыграть своим тайным и совершенно глупым желаниям. Почему-то мне кажется, что, если бы даже я и захотела уехать, то не смогла бы. Невидимая цепь уже опутала всех нас, и так просто от неё не избавиться.
Разворачиваясь в противоположном направлении, куда до этого старалась не смотреть, чтобы не видеть столик, за которым сидели мы с Артуром во время утренней встречи, смотрю прямо на стойку, за которой хозяйничает вовремя пришедший на помощь Сережка и приходящая на полсмены помощница-повар. И, конечно же, вижу ещё одну девочку, по-хозяйски вертящуюся рядом. Очень знакомую мне девочку – темные кудряшки, закрывающие спину и собранные в хвост (ведь рядом продукты) цветок за ухом – почти такой же, как дарил ей пару дней назад Денис, – сияющие восторгом и счастье темные глаза.
Эмелька.
Почувствовав мой взгляд, она оборачивается, радостно вскрикивает – я этого не слышу, но вижу по ее реакции, и машет мне рукой. Автоматически поднимаю руку и тоже машу ей в ответ, широко улыбаясь. Я действительно рада ее видеть, ещё и такой счастливой, рада, что всего лишь за два дня у них произошло так много событий – кажется, они с Дэном теперь пара, и ее недавнее желание сбылось.
«Все влюбля-яются! Я тоже так хочу!» – вспоминаю ее недавние слова и снова улыбаюсь, глядя, как смешно кривляясь, она показывает на Наташку за моей спиной, а потом страдальчески прикладывает руку ко лбу и смеётся. Теперь мне становится понятен повод, из-за которого ее мать конкретно набралась, и потеплевшее отношение к Денису. Официальное знакомство с женихом состоялось и прошло удачно, Наташка узнала и одобрила увлечение дочери. И вроде бы все хорошо. Я очень рада за ребят, и за Наташку, которая впервые с отъезда Миколаэ, не срывается, не злится и тоже светится счастьем.
Если бы не одно но. Эгоистичное, глупое, но такое беспросветно тоскливое и пугающе меня «но»
В этот момент я вижу и понимаю, что все, абсолютно все мои знакомые в этом городе совершенно случайно, но очень тесно оказываются переплетены между собой – и от этого мне становится страшно. Снова, в третий раз за вечер я чувствую себя в эпицентре каких-то непонятных событий, как будто, толкнув ради баловства один маленький камешек, я обрушила гору.
Я понимаю, что сама того не желая, очень сильно повлияла на жизни этих людей – пусть даже в хорошую сторону, но это как будто связывает, прибивает меня к месту, в котором нахожусь. Все началось с легкого вмешательства, а в итоге закрутилось-понеслось и превратилось в какую-то кучу-малу.
И я – в этом круговороте, прямо посредине, слишком глубоко увязла. Как так вышло? И главное – когда была пройдена точка невозврата, после которой я перестала контролировать то, что со мной происходит?
И, чтобы унять эти странные предчувствия, я сажусь обратно за столик и почти не слыша разговоров, взрывов смеха Наташки, успокаивающего голоса Дениса и колко-задиристых реплик Вэла, пью. А что ещё остается делать? Снова вспоминаю недавнее прошлое и точно такие же слова, сказанные мною в день прибытия. Пусть тогда они звучали раздраженно и зло, но в них не было той мрачной обреченности и готовности принять что-то неизвестное, то, что обязательно должно случиться.
Не я контролирую себя в этом городе. Этот город контролирует меня – и спорить с ним бесполезно.
Никогда не играйте с жизнями людей, не ворошите их прошлое, не трогайте настоящее, не пытайтесь повлиять на будущее. Не касайтесь жизней других людей бездумно и легко – никто не сможет рассчитать силу воздействия самых беспечных поступков. И, когда придёт время расхлёбывать последствия, окажется, что даже самый маленький шаг и вскользь произнесенное слово имели значение.
Не касайтесь жизней других людей.
Или примите неизбежное, если не удержались и сделали это.
Глава 2. Никогда не думайте, что знаете кого-то слишком хорошо
Я просыпаюсь от того, что яркий солнечный свет бьет мне в лицо. Первая мысль, которая приходит в голову – что случилось? И где моя маска для сна, к которой я привыкла за годы разболтанного режима и необходимости спать днём после бессонных ночей. Я никогда ее не забываю, именно она погружает меня в блаженную темноту, если только…
Рывком сажусь на кровати, открываю глаза и, зажмурившись, тут же закрываю лицо руками.
Если только ночую не дома.
Я никак не могу понять, где нахожусь. Это место мне знакомо и незнакомо одновременно. На меня снова накатывает ощущение, как во сне, когда реальное мешается с невозможным. Где я, черт побери?
Ещё какое-то время сижу, стараясь понять, что происходит. Почему-то мне не хочется открывать глаза, нравится просто вслушиваться в это место. Звуки вокруг похожи на мерный, приглушённый рокот – жужжание машин, проникающее вместе с потоками свежего воздуха в открытое окно, негромкие голоса людей с улицы – значит, я в черте города. Хоть это радует.
Рядом, через стенку, слышатся шаги, какая-то домашняя возня – это навевает уют и умиротворение. Как будто сегодня выходной, я проснулась и вспомнила, что начались каникулы, на кухне на завтрак жарятся вкусные оладушки, которые полагается есть со свежей сметаной и молоком, принесенными с центрального рынка.
Так было всегда, когда в детстве я просыпалась…
…Когда я просыпалась у Наташки.
Опускаю руки на колени с чувством какого-то суеверного страха, словно и вправду опасаюсь, что время повернуло вспять и мне снова десять лет, так сильно меня уносит в прошлое. Мои глаза по-прежнему закрыты, и я продолжаю сидеть, прислушиваясь к голосам за стеной – их всегда было много. Они принадлежали девочкам, Борису Олеговичу, телевизору, показывающему с утра непременно программу «Утренняя звезда». На кухне у Тамары Гордеевны играло радио, а его перебивали песни группы Ace of Base из комнаты старшей из сестёр, Нины, которая обвешивала стены плакатами с целующимися парочками, и уже бегала на свидания к мальчикам.
Наташкина комната была рядом, и у неё я тоже изредка ночевала. Но там стоял только один раскладной диван, и спать с Наташкой было невозможно – ночью она наползала на меня, выкладывала руки и ноги, и душила, сама того не помня. А ещё у неё были очень слышны звуки телевизора, которые еле доносятся сейчас…
И это значит… Значит, я нахожусь в самой дальней, пусть и самой маленькой из всех комнат, зато с прекрасной звукоизоляцией, где рядом с кроватью всегда стояла небольшая тахта, на которой я спала отдельно ото всех. В комнате младшей из сестёр, Алевтины.
В комнате, куда переселили новорожденного, едва Тамара Гордеевна вернулась с сыном из роддома, и квартира огласилась детскими воплями, у Наташки появились синяки под глазами и желание «удавить засранца», в котором она мне не раз признавалась. В комнате, которую отдали младшему, Артурке, а Алечка вскоре переехала к старшей сестре, которая долго вместе с ней не прожила и спустя год выскочила замуж.
Выходит… Я сплю в старой комнате Артура? Полина, ты уверена, что после этого, вообще, захочешь открывать глаза?
Но, как бы мне ни хотелось спрятаться или очутиться у себя дома, понимаю, что этот фокус не пройдёт. И что уже сейчас настырная реальность проникает в мой «домик», куда я глупо и по-детски спряталась, напоминая о себе тихим стуком в дверь.
По-прежнему не в силах заставить себя ни ответить, ни посмотреть на пространство вокруг, слышу негромкий скрип деревянного пола и осторожный голос:
– Теть По-оль? Ты как?
Громко и облегченно выдыхаю.
Эмелька. Самый лучший вариант. С ней я могу общаться легче всех остальных. У неё мне почему-то не стыдно узнать о том, как я сюда попала. Ведь последнее мое решение, принятое по трезвой памяти, было держаться как можно дальше от этого дома. И вот – кардинально противоположный результат.
Разворачиваюсь на звук легких шагов по скрипучему полу и открываю глаза. Лучше сейчас я буду смотреть на Эмельку, чем вокруг. Для этого мне нужно ещё собраться с силами.
Эмель стоит напротив, на фоне деревянной двери, на которой, по старинке, все ещё приклеен постер – и изображён на нем Роджер Федерер, поднимающий над головой очередную награду.
Офигеть. Вот так прямо сразу под дых, чтоб ты, Полина, не сомневалась, где находишься.
Уголки старого плаката слегка истрепаны, скотч кое-где отклеился и задирается вверх, но держится он исправно, видимо на силе любви бывшего обитателя этой комнаты к теннису.
Эмелька тут же ловит мой взгляд – кажется, он получатся слишком красноречивым, – и оглядываясь, понимающе кивает.
– Это дядино, какой-то Фредди Роджер. Уже много раз хотели снять, но такие скандалы были, жуть. Вот бабушка и разрешила, говорит, пусть будет.
Так, она улыбается… Значит, вчера я не успела наговорить ничего такого, из-за чего эта семья успела бы меня возненавидеть. Все пока что в рамках приличий и адекватности.
Пока что.
В руках у Эмельки стакан с подозрительным на вид напитком – ясно, какое-то антипохмельное зелье, которым Тамара Гордеевна всегда отпаивала дочь после особо тяжелых «учебных» дней. Теперь пришла моя очередь.
– Какой ещё Фредди? – говорю, стараясь не смеяться и глядя, как она подходит ко мне и садится рядом на кровати. – Я, Эмелька, знаю двух знаменитых Фредди – Меркьюри и Крюгера. И, можешь мне поверить, это – ни один из них.
– А-а, про Меркьюри и я смотрела кино, – соглашается Эмель и протягивает мне стакан. – Он женился на какой-то женщине, а потом на мужике и пел на стадионах. А потом умер от СПИДА. А этот же спортсмен, да. Или в фильмах каких-то спортсменов играл…
– Да не играл, Эмель, ну, ты что! Это же легендарный теннисист, самый крутой в мире! Даже я его знаю! А вы в одном доме выросли с человеком, у которого разряд по теннису, и не знаете Роджера Федерера!
– Ой, да ладно тебе, теть Поль…. Вот, возьми, выпей. Бабушка послала, поправить здоровье, – ее глаза по-прежнему смеются, из чего я делаю вывод, что вечер накануне выдался весёлым. – А насчёт всех этих спортсменов – так их столько, что всех не выучишь.
– Это не все, это легенда! – начинаю было спорить я, но отвлекаюсь на неожиданно чудодейственный вкус коктейля.
– Это дядя в них разбирается, никак его не попустит. Мама говорит, что из пацанячьих штанов не хочет вырастать. На жизнь этим теннисом все равно не заработаешь, у нас тут не Англия, чтобы короли с богачами приходили за деньги посмотреть, как ты играешь.
– Ну да, ну да, – делаю ещё несколько больших глотков, неприятно поражённая типично Наташкиными нотками в голосе Эмель, которые замечаю не в первый раз. – В Англию лучше Сэма Петрова отправить, да? Который в шестнадцать лет поступит в Кембридж, потому что такой умный и красивый. Вот это реалистично, это на каждом шагу встречается!
– Да ты чего, теть Поль, не злись… – Эмелька растерянно хлопает глазами. – Я ж ничего такого против не имею. Просто взрослые так говорят. А я так… просто…
– Взрослые много всякой херни говорят, Эмель, – стараясь сбавить обороты, говорю я. – Не стоит за ними слепо повторять. И, вообще…. извини, не сдержалась. Что-то меня реально несет с утра. Не обращай внимания.
– С утра, – в открытую смеётся Эмелька. – Двенадцать часов дня уже!
– Ну, для меня это обычное утро, – улыбаюсь я ей, параллельно зыркая глазами по сторонам поверх стенок бокала.
Пока что ничего крамольного, кроме постера Федерера, я не нахожу – обычная комната, в которой жили и живут подростки – письменный стол у окна сменили на стол компьютерный, на нем теперь стоит раскрытый ноутбук с изображением на десктопе корейского то ли певца, то ли певицы… Так, кто это из девочек тут угорает по кей-попу? Комнату после Алевтины и Артура точно заняла не Эмелька – уж вкусы той я знаю: западная и местная попса. Значит, здесь теперь живёт либо Злата, либо Радмила.
Мою мысль подтверждают учебники, оставшиеся на полках – сейчас летние каникулы, большинство книг сданы в библиотеку, дома остались только те, которые покупали за свой счёт: химия, физика и география за седьмой класс. Значит, Радмила, делаю вывод про себя и отпиваю ещё один глоток спасительного напитка, параллельно прислушиваясь к тому, о чем болтает Эмелька.
Лучше бы я этого не делала, потому что от следующего ее вопроса я громко фыркаю в стакан и щедро обдаю себя остатками антипохмельного коктейля.
– А откуда ты знаешь про дядин разряд? Тебе, наверное, дедушка об этом говорил, да? У нас только дедушка в этом разбирается и гордится до сих пор. А мы ничего не понимаем во всех этих наградах и званиях. Мне кажется, девочкам это, вообще, сложнее даётся. Вот как с футболом – пацаны как будто с садика в этом шарят, мне Дэн как начнёт рассказывать про все эти штрафные… пенальти… – вижу, как губы Эмельки дрожат в едва сдерживаемой улыбке, а пальцы смущенно комкают край длинной домашней футболки с Микки Маусом. Эмель выдаёт себя волнением, которое тяжело сдерживать, когда разговор заходит о мальчике, который нравится – и я хорошо понимаю её в этот момент.
Убираю от лица стакан и вытираю тыльной стороной руки пятна коктейля у себя со щёк под громкий смех Эмельки, которая, думает, что я просто поперхнулась, а не проговорилась, случайно сболтнув информацию об Артуре, которую не могла знать. Свой вопрос она, к счастью, тоже забывает, а, может, думает, что ответила на него, спихнув все на Бориса Олеговича.
– А Дэн у нас тоже ночевал, теть Поля, вот! – довольно сверкая глазами, она продолжает знакомить меня с новостями, в которые я начинаю понемногу припоминать.
– Да ты что? – говорю, наблюдая за тем, как на ее щеках проступают пятна румянца. – И твои разрешили? Нет, я понимаю, что вы же теперь вместе, да? Но прямо ночевать! У твоих очень широкие взгляды, – чувствую, как ответная улыбка расползается по моему лицу. Я очень рада за ребят. Хоть у кого-то в этой жизни должно быть все хорошо и безоблачно.
– Да ну, теть Поля! Скажешь тоже! Дэн в одной комнате с бабушкой и дедушкой спал, а меня мама сторожила! – посмеиваясь, Эмель на секунду пригибает голову, после чего снова ее поднимает и я прямо таки любуюсь ею. Первая юношеская влюблённость заставляет ее выглядеть как-то особенно и делает ещё более красивой. – А так да… Мы теперь встречаемся. Уже два… нет, три дня, если считать сегодняшний. Дэн сам предложил, представляешь? Сказал, что ты его убьешь, если он будет ко мне подкатывать просто так, поэтому типа… давай встречаться, Эмель, говорит, все равно ты мне три раза уже снилась, – она снова смущенно смеётся, и я ловлю себя на том, что тоже смеюсь вместе с ней.
– Он тебя больше всех боялся, даже больше, чем маму, представляешь, – продолжает увлечённо рассказывать мне Эмель. – Мама, говорит, у тебя добрая, я ее бутерброды ел. Человек, который так готовит, не может быть злым. А вот тебя и дядю – они с Дэном же друзья со школы, знаешь? Так вот, из-за тебя и из-за дяди больше всех переживал. Говорил, мол, эта парочка меня сгнобит, если что-то не то сделаю. Они как одна сатана, говорит, если уж взъелись, так пиши пропало! – Эмелька снова громко хохочет, в то время как мне за шиворот будто ледышку бросили, и она там тает, липко и мерзко.
Это, сверху вниз, пробираясь под рёбра ледяными пальцами ползёт страх от того, что Дэн, увлёкшись, как обычно с ним бывает, сдал кому-то из Никишиных все, что знает.
Но, глядя на беззаботное лицо Эмельки, временно убеждаюсь, что если он и наболтал чего-то, то недостаточно для того, чтобы сделать далеко идущие выводы. Ну ничего. Пока не наболтал, зато скоро наболтает. Не сегодня, так завтра. Не Эмель, так Наташке. Не Наташке, так напрямую Тамаре Гордеевне или Борису Олеговичу, вот это будет лучше всего. А я просто посижу на пороховой бочке, подожду, пока рванет – теперь ещё и у них дома.
Господи боже мой, внезапно думаю я. А вдруг Артур сегодня, вот прямо сейчас, возьмёт и заедет к родителям? Не знаю, по своему, не по своему ли желанию. Исходя из его рассказов о семейных отношениях, его вполне может вызвать Тамара Гордеевна, чтобы он привёз, скажем, продукты, когда в доме так много гостей. Если даже Дэн ночевал сегодня здесь, уверена, что Вэл тоже дрыхнет где-то за стеночкой, а может, мы ещё и тонкого Сережку с собой притащили.
Легкие воспоминания, группируясь в какие-то урывки-эпизоды, начинают проплывать в голове – вроде того, как мы, обнявшись с Наташкой, Вэлом и Денисом во дворе их дома, куда все вместе провожали Эмель, распеваем песню «Голубая луна», Наташка игриво щиплет Вэла за зад, уточняя что-то типа: «Нравится тебе песня, да? Нравится? Полька, бросай его, не по тебе это мужик, он голубую луну любит, только посмотри на него!»
Эмель тем временем продолжает рассказывать, как мама и бабушка одобрили ее первого настоящего парня, которого она привела в дом, а дедушка только повздыхал, но его мнения никто не спрашивает особо.
– Теперь мы вроде как настоящие парень и девушка. Прикольно, да? Я… я до сих пор в это не верю, так все вышло… само собой как-то. И через тебя, теть Поль! Это же ты нас, считай, повторно познакомила. До этого меня Дэн видел только какой-то малой совсем, страшной. С пластинкой на зубах, – она снова от души смеётся. – Я для него только как племяха его друга была. А теперь вот… нет. Только дяде еще сказать надо обязательно. Но он что-то в последнее время совсем занят и злющий ужасно, мы ему даже звонить боимся. Ну, Дэн сам скажет, как случай удобный будет. Надо тебя, теть Поль, кстати, с дядей познакомить. Ты всех наших уже знаешь, а его нет. Мне кажется, вы подружитесь. Не зря же вас Дэн одной сатаной называет! Видно, вы чем-то ему похожими кажетесь. Дядя у нас не сильно общительный, конечно. Но вот из взрослых я только ему могу сказать, если какие-то проблемы, прям посерьезу. Маме тоже… может быть. Но мама сильно расстроится, плакать начнёт. Или кричать. А дядя – он, может, и не скажет ничего, типа «ничего страшного» или «да ладно, Эмелька, все пройдёт» – вот как ты говоришь. Но всегда поможет, и никогда не сдаст. Так что я ему очень доверяю, он хороший. Ему… и тебе. И Дэну. Он же мой парень! – важно повторяет Эмелька, в то время как я сижу, боясь пошевелиться, слушая только как сердце грохочет внутри словно огромный дурацкий колокол, ударяя прямо по нервам. – А своему парню надо доверять, правда, теть Поль?
– Угу, конечно, – теперь уже я пригибаю голову, совсем как недавно Эмель – только не от счастливого смущения, а от давящей на плечи невидимой тяжести.
Эх, не того ты боялась, Полина, совсем не того. Я думала, комната Артура навалится на меня всеми деталями, яркими напоминаниями о нем. Но он давно съехал отсюда – на моей памяти, Радмила уже третья из детей Никишиных, которая здесь обустроилась. Так что место это одновременно чье-то и ничьё, не кричащее так громко о предыдущем жильце. А вот разговоры, упоминания, которых не удастся избежать в доме, где он вырос, слова, сказанные вскользь, но очень больно отзывающиеся во мне… Не уверена, что смогу спокойно вытерпеть это.
Так, нужно быстрее выбираться отсюда. Найти Вэла, убедиться, что с Наташкой все в порядке, поблагодарить Тамару Гордеевну за тёплый приём – и бежать со всех ног, сославшись на занятость. И пусть в глазах всей семьи я буду выглядеть неблагодарной грубиянкой – это не самое худшее, что они могут обо мне подумать, если наше общение продолжится.
Стараясь унять внезапно накатившее головокружение, продолжаю слушать рассказы Эмельки о том, какой Денис отзывчивый и вежливый, как он вёл вчера Наташку под руку, а она хохотала и громко объявляла, что зятёк у неё – золото. Как Тамара Гордеевна, спустилась вниз в ответ на наши громкие вопли и песни во дворе, вызвавшие, как всегда, возмущение соседей, забрала нас всех, успев закрыть рот возмущённым жильцам парой-тройкой смачных выражений.
– Бабушку лучше не доводить, она умеет на место ставить, – добавляет Эмель, и в сказанном я ни капли не сомневаюсь. Все они в этой семье хороши, пока дело идёт так, как они хотят. Какие Никишины-Гордеевы в гневе я прекрасно знаю, достаточно вспомнить на какой ноте расстались мы с Артуром. И наблюдать подобное снова не хочу. Не хочу и не буду.
Эмель, так увлечена своим счастьем, что не обращает внимание на мою нервозность – и это прекрасно. Отбросив покрывало, под которым спала в лёгкой атласной пижамке – очевидно, Эмелькиной, – спрашиваю, где моя одежда, и получаю ответ, что джинсы и майка сушатся на балконе, потому что с моим женихом мы вчера валялись на газонах и делали селфи, одежда вся измазана и в траве.
Так, понятно. Значит, Вэл дошёл до той стадии опьянения, когда сливает в сеть множество случайных фото, после чего на утро мученически удаляет их, страдая, что он страшный.
– Жених у тебя прикольный, теть Поль, – вскользь замечает Эмель. – Но, честно, я немного не так его представляла.
– Да? И как же? – больше для порядка спрашиваю я, пятясь от нее задом.
– Ну, не знаю. Ты ж в него так влюбилась, что прям не в себе была, когда вы поссорились – помнишь, когда меня домой от Дэна последний раз провожала? Я реально думала, что с тобой инфаркт случится, теть Поль. Еще маму трясла, чтобы она позвонила, узнала как ты, вдруг что-то с сердцем, или давлением там. Ну просто ужас же был. А сейчас вот вы помирились – и как-то все не так. Сморишь со стороны и думаешь – это что, из-за него так могло накрыть? Нет, Вэл прикольный, не подумай! – спешно поправляется она, глядя на мое изменившееся лицо. – И вы с ним видно, что классно общаетесь! Но со стороны, честно, я бы подумала, что это твой брат какой-то. А не парень. Вот не знаю почему так. Только не сердись, теть Поль. Я ж ничего такого не хотела сказать. И вообще… не слушай меня. Пойдём завтракать лучше! Мы все тебя ждём! Там твой Вэл, кстати, вареники на кухне с бабушкой лепит, специально для тебя! Всё, всё, проехали. Забудь, что я сказала. Он тебя, конечно любит – видишь, как заботится! А ещё с утра учил дедушку какие-то асаны делать! Мы с Денисом ухохотались просто! А дедушке понравилось, представь! Он теперь ещё йогом станет, вот прикол будет!
Перед тем, как показаться всей честной компании, прошу Эмель принести мне какой-то халатик или платье и забегаю в ванную, расположенную впритык к этой комнате. Умываться и чистить зубы мне приходится по старинке, аварийным способом – выдавливать на большой палец пасту и скрести им по зубам, как будто щеткой.
Я так тщательно привожу себя в порядок, потому что ещё меньше, чем являться полуголой пред достопочтенным семейством, мне хочется выйти к ним с помятым лицом и запахом мощного перегара. В последний раз на кухне за завтраком мы встречались, когда я была милой девочкой-подростком. Ладно, может, и не очень милой, но от меня не разило алкоголем и провалами в памяти я не страдала.
Что, Полина, пытаешься показаться лучше, чем есть на самом деле? Можешь не стараться. Все равно до самой прекрасной в мире девушки, которую они видят спутницей своего сына, тебе как до Луны. Зло чищу зубы, глядя в зеркало на свои покрасневшие глаза и на отражение висящих на сушилке за моей спиной носков Вэла, моего свежевыстиранного белья и, что самое страшное, шнурков, которые я вытащила из кедов и тоже решила привести в порядок.
Не знаю, кто вчера обстирывал Вэла, но то, что я устроила здесь прачечную – очень скверный знак. Чем меньше я пьяна, тем больше мне плевать на всякую бытовую дребедень – я не боюсь затопить соседей, оставить включённым газ или потерять ключи. Я прекрасно понимаю, что контролирую реальность и не парюсь по поводу разных тонкостей. Это в полутрезвом состоянии я могу разбросать вещи по дому, после чего увалиться спать, не сняв даже кроссовки. Если же вся обувь стоит ровнёхонько в прихожей, одежда сложена аккуратной горкой, ещё и чистые шнурки развешаны на сушилке – пиши пропало. Значит, я до такой степени не понимала, что делаю, что приняла все самые аварийные меры, чтобы зацепиться за здравый смысл.
Одно хорошо – в таком состоянии говорить я уже не могу, и только это внушает мне надежду на то, что меня не угораздило разрыдаться на плече у Наташки и не сознаться ей во всех смертных грехах.
Нет уж, в некоторых случаях действительно лучше молчать и стирать шнурки.
Быстро ополаскиваюсь летней водой, надеваю чистое белье, а поверх него – принесённый Эмелькой короткий беззаботный халатик в вишенку, стараясь натянуть его пониже, но безуспешно. Снова смотрю на себя в зеркало – Полина, да ты действительно стараешься выглядеть как можно приличнее! Из зеркала на меня смотрит максимально свежий огурчик, которого я могла сделать из себя после вчерашних подвигов. С такой маскировкой под цивильную гражданку я даже могу делать вид, что была не пьяна, а просто устала – и снова вспоминаю нашу любимую с Наташкой отговорку.
Глубоко вздыхаю, откидывая с лица посвежевшие волосы и тихонько открывая защелку, выхожу в коридор. Когда-то квартира Никишиных казалась мне огромной, настоящим дворцом, в котором можно запутаться – некоторые переходы из коридора в коридор и вправду выглядят диковинно в этой планировке. Теперь же она, как и все прочее в нашем городке не так поражает своими габаритами, но в плане путаницы остается прежней. А ещё Тамара Гордеевна по старинке предпочитает завешивать некоторые переходы тяжелыми портьерами – и я совсем теряюсь, слыша только звуки, доносящиеся до меня все разом, будто из одного места, к которому я никак не могу добраться.
– Эй, ну где ты, теть Поль? Пойдём уже! – выныривает из-за угла Эмелька, хватает меня за руку и тянет с собой в общий коридор, наполненный скачущими по стенам солнечными зайчиками. – А вот и теть Поля! – громко объявляет она, вталкивая меня в кухню, сквозь открытые окна которой льётся такой яркий свет, что в первые секунды мне приходится щуриться, чтобы рассмотреть, что происходит.
Голоса, слышимые до этого ровным общим гулом, теперь сваливаются на меня все сразу, как водопад из эмоций и слов:
– Ну, наконец-то! Нашлась-нашлась пропажа! – это Наташкин, не такой громкий, как обычно, но по-прежнему ироничный и сочный.
– Так, это нечестно! Ты кому это душу продала? Скажи мне, где принимают, я свою тоже толкну за возможность быть таким свежаком с перепоя! Я, значит, сижу тут как простой смертный, с говенным лицом… извините, Тамара Гордеевна… А она! Нельзя такие секреты скрывать, ещё и от своего будущего мужа!
Понятно – Вэл, ещё и стебется, как всегда. Его голос перекрывает грудной смех Тамары Гордеевны, великодушно пропустившей мимо ушей его сквернословие, и ее успокаивающее, тёплое, почти материнское:
– Да полно, полно тебе, Валя. Не смущай девочку. Ты лучше садись, Полиночка. Отдохнула – и хорошо! Мне Валя все рассказал, какая у вас жизнь в ваших городах бешеная, один недосып и переработки. Садись, вот сюда, ко мне поближе. У нас тут и обед уже скоро будет.
– Конечно, будет! Я сам его создал! Очень креативно! – моим глазам, привыкшим к яркому свету, предстаёт Вэл – лицо бледновато-зеленоватого оттенка после вчерашнего, на лице и руках – белые мучные следы, ещё и одет… я еле сдерживаю смех… одет в цветастую летнюю рубашку Бориса Олеговича.
