Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 82 страниц)

– Ну, скажем, может и не просто так… Не одобряет он мою жизнь, Полинка… Совсем не одобряет. Не нравится ему, что много раз замуж выхожу и за кого выхожу. Старшенькую вот, Эмельку, вообще за правнучку не признает – видите ли, потому что из басурман. Сколько горя, говорит, они нам принесли, деды-прадеды их гоняли да шаблюками рубили, а я после этого с басурманином породниться должен? Нет, говорит, не признаю, не моя это кровь. Но когда приезжаем к нему – почтенно держится, не обижает, понимает, что дочка за отца не в ответе. Но и не обнимет никогда, ни подарочка не подарит, ничего, – Наташка быстро смахивает набежавшую от обиды слезу.

– А Эмелька кто – татарочка? – аккуратно спрашиваю, чтобы немного прояснить ситуацию. Я снова запуталась в хитросплетениях Наташкиной судьбы. Раньше путалась в ее женихах, а теперь вот и в детях. А мне их надо знать – в субботу Наташка зовёт меня в гости, в квартире вместе с родителями теперь живет она и ее дочери. Надо хотя бы запомнить их по именам, на которые у меня отвратительная память.

– Турчанка, – судорожно и нервно вздыхает, запивая печаль глотком вина, Наташка. – Ох, Полик, какой у меня первый муж был… До сих пор как вспомню – вздрогну. Сперва говорил – люблю, на руках носить буду, а как поженились… Сразу все по-другому стало. Еле ноги от него унесла, из этой Турции.

– Так ты в Турции жила? – не знаю почему, но меня это не слишком удивляет. Приключение вполне в стиле Наташи. Сколько себя помню – ей всегда не хватало в жизни опасности и приключений, и она искала их сама. А если не находила – придумывала.

Вся семья долго не могла забыть случай, когда спустя год после рождения младшего брата, когда мать из-за хлопот с младенцем выпустила ее из внимания, она начала захаживать на пятый этаж к скромному кандидату наук, дяде Эдику. Родным Наташка объяснила, что хочет подтянуть химию, на что дядя Боря смертельно обиделся, ведь он и сам мог бы поучить дочь. Тамара Гордеевна, как всегда, встала на сторону девочек, резонно заметив, что у дяди Бори учёной степени нет, а у Эдуарда Игнатовича есть. Пусть Наташенька обучается у самых важных людей, по деньгам сколько надо – заплатим, сказала Тамара Гордеевна. У детей должно быть все самое лучшее.

Дядя Эдик денег по-соседски не взял, но от уроков вскоре отказался из-за скандала с женой. Та, видите ли, обвинила девочку в том, что она строит глазки ее мужу и занимается всяким непотребством. Наташка такого оскорбления не снесла и в ответ заявила, что это дядя Эдик к ней приставал, просил расстегнуть пуговичку на блузке, а после трогал за разные места.

От этого скандала гудел не только весь дом, но и весь район, а в срочном порядке прибывший с хутора Гордей Архипович хотел изрубить мерзавца-ученого в мелкие куски. Наташке едва удалось остановить разъярённого деда уже на подступах к квартире кандидата наук, падая ему в ноги и крича, что все сама придумала, чтобы отомстить и от обиды.

Удивительно, но виноватым в скандале остался всё-таки дядя Эдик, так и не сумевший отмыться от славы растлителя малолетних. Вскоре ему даже пришлось разменять квартиру и переехать. С женой, поговаривали, он тоже развёлся. Еще и работу в техникуме потерял.

В день его отъезда Наташка плакала навзрыд, а я все утешала ее, утверждая, что вскоре все обо всем забудут, а дяде Эдику и так досталось, пусть скажет спасибо, что цел остался.

– Дура ты Полька, ничего не понимаешь! Я, может, люблю его больше жизни! – в отчаянии призналась мне тогда Наташка.

– Как любишь? – ахнула я. – Он же старый!

– Ничего не старый! А взрослый и интересный! Скромный немного… Так я люблю скромных. Может, у меня бы все сложилось с ним, если бы не его жена-грымза! Надо же ей было раньше вернуться, я специально подгадала часы, когда ее дома не бывает!

– Так это правда? То, что она говорила – правда? Что ты приставала к дяде Эдику… Наташ, но так же нельзя…

– Почему это нельзя? – взбеленилась Наташка. – Очень даже можно! За любовь надо бороться!

С тех пор Наташка регулярно боролась за любовь, выбирая только самые трудные задачки. Но самое интересное началось после моего отъезда. Первые годы, пока мы еще писали друг другу и созванивались, она детально рассказывала мне о своих похождениях с приключениями. Позже ее звонки и письма стали реже, а потом и вовсе прекратись. Оказывается, как раз в это время она вышла замуж и уехала в Турцию. Удивительно, но не неожиданно.

– Но все же закончилось хорошо? – желая вывести подругу из накатившей меланхолии, осторожно спрашиваю я.

– Ну, как хорошо… Относительно. Сбежала я от него. Через посольство пришлось выбираться, меня знаешь какие важные люди спасали? Ого-го! – снова показывает рукой аж до высоченного потолка Наташка и я улыбаюсь.

Подруга всегда любила прихвастнуть, но получалось у неё это с размахом, красиво – как и все, что она делала.

– Ну, главное, что выбралась. Больше никуда не ввязывайся. Не вздумай только с этим своим Миколаэ в Румынию укатить.

– Ох, Полька, если б не дети – укатила бы. Веришь – прямо сейчас бы собралась и рванула, ни на что не глядя. А так приходится делать все, чтобы его не выслали, чтоб с нами остался. Но малой обещал помочь, я знаю, у него все выйдет. Он же нелегал, Полик…

– Кто, Миколаэ? – поражённая тем, что после турецких приключений Наташку все еще тянет в неприятности по части внешней политики, переспрашиваю я.

– Да, так уж вышло. Ещё говорят, что многоженец.

– Это тоже так уж вышло? Само собой?

– Жизнь – она сложная штука, Поля. Всякое может случиться, во всякого можно влюбиться. Сердцу не прикажешь.

– Ой, да скажешь тоже! Голова на плечах всегда должна оставаться.

– Вот я бы на тебя посмотрела, если б ты сама так влюбилась! Уж поверь, ни до чего бы дела не было! Ко мне вот вечно какие-то молдаванки или румынки, которые по-нашему двух слов не свяжут, ходят, требуют, чтобы отстала от Миколаэ, отступилась, права свои не предъявляла. Только вот им! – скручивает смачную фигу она и тычет ею в козла Антона. – Ни о чем не жалею! У меня признанный им ребенок! Сам отцовство записал, даже заставлять не пришлось. Так что моим будет. Вот посмотришь – будет!

– Очень на это надеюсь, – говорю, с трудом понимаясь с дивана. После всего выпитого мне было бы трудно встать и с нормальной, человеческой мебели. А уж с этого хипстерского извращения и подавно.

Направляясь к столу, где лежат сделанные Наташкой бутерброды и стоит миска с нарезанным салатиком, слышу ее встречный вопрос:

– А что у тебя на личном-то, Полька? А то выспрашивать, как всегда умеешь, а сама ни гу-гу. Знаю я тебя, хитрюгу! Умеешь глаза замылить и разговор черте куда увести. Вертайсь давай! И рассказывай как есть, не отвертишься!

– Да что на личном, – говорю, снова приземляясь рядом с ней. Тарелку с бутербродами пытаюсь примостить рядом, в образовавшееся углубление «дивана». – Как обычно, никакой стабильности.

– Что, опять хвосты крутишь? Обо всем и ни о чем? – неодобрительно уточняет Наташка, забирая свой бутерброд и с аппетитом его надкусывая.

Я, как когда-то при знакомстве, снова любуюсь подругой, отмечая про себя, что пусть в ней больше нет былой лёгкости – зато появилась величавость и статность, присущая Тамаре Гордеевне. Собранные в небрежный хвост тяжелые волосы отливают смоляной чернотой, без единой серебряной нити. Никто из Никишиных никогда не красил волосы, гордясь натуральным оттенком цвета воронова крыла, семейной традиции придерживается и Наталья. И главное – по-прежнему пронзительные синие глаза смотрят остро, цепко. Только когда-то густые соболиные брови стали тоньше – гонясь за модой, Наташка их подщипала, за что мне хочется ее обругать. Но вместо этого ругает меня она.

– Что ж ты за человек такой, Полька! Сколько лет прошло, а ты никак не остановишься! Ну что ты перебираешь? Зачем? Чего добиться хочешь? А ну, давай, рассказывай, что да как! Рассказывай и показывай!

Спустя еще полчаса моих клятвенных убеждений, что ничего я не ищу, никого не жду, ничего никому не доказываю – просто у меня нет жизни на одном месте, и постоянные связи меня тяготят, мы с Наташкой устраиваем, как в давние времена, смотрины женихов. Только раньше мы листали классный альбом с фотографиями, показывая друг другу нравящихся мальчиков, а теперь листаем ленту инстаграма.

– О, вот этот хорош! Самый сок! – категорично указывая пальцем на селфи с голым торсом утверждает Наташка. – Отличный мужик, Полька, чего с ним? Срослось, не срослось?

– Не срослось, – говорю. – Кризис самоидентификации.

– Чего-о, бля? – не удерживается Наташка и мы обе громко смеемся над ее реакцией, после чего я пытаюсь объяснить:

– Он решил пересмотреть свои взгляды на жизнь и уехал в Тай. Ну, там, отдохнуть, отпустить прошлое, найти новый путь. Тупик в карьере у него, не знает, чем дальше заняться. Перестал есть мясо, может и на наркоту какую подсел, не исключено. Я улетела как раз, когда его накрыло, прилетела – он в Тайланде. И хорошо. Скатертью дорожка. Весь мозг вынес своими метаниями.

– А мясо чего перестал есть?

– По этическим принципам. Ну и чтобы сознание очистить и яснее увидеть свой путь.

– Тю, дурак, – искренне расстроившись, говорит Наташка. – Красивый же мужик, чего так с ума сходить? Но раз такие выбрыки – значит, хорошо, что жизнь отвела. Слу-ушай… – Наташка внезапно делает страшные глаза. – А может он того… заднеприводный?

– Кто? – уточняю я, едва сдерживая смех, в то же время, понимая, куда она клонит.

– Педик! – громогласно объявляет Наташка. – Точно, педик! Ну какой нормальный мужик добровольно перестанет есть мясо?

– Нельзя говорить «педик», надо говорить «гомосексуал», – поправляю ее я, делая над собой усилие, чтобы не расхохотаться. Грубоватая прямота её высказываний и отсутствие всякой толерантности – еще одна примета нашего края, от которой я успела отвыкнуть.

– Да один черт, Полька! Это ж хорошо, что оно сразу открылось. И пускай себе катится в свой Тайланд, там говорят, что девочки, что мальчики – разницы нет. Извращенец, ишь ты! – теперь ее палец, перехваченный золотым кольцом, тычет в фото одного из моих бывших бой-френдов крайне обличительно. – И притворяется как хорошо! Ни в жизнь не скажешь! Да тьфу на него! Давай, еще показывай!

После демонстрации еще нескольких профилей – одного из столичных рестораторов, бывшего партнера по проекту, тоже фотографа, и немецкого галериста, с которым я работала месяц, скрасив это время милым и несерьезным романчиком, Наташка изрекает свой вердикт:

– Хорошие мужики, Полик, одобряю. Только не за тем ты гонишься. Совсем не за тем. Вот вроде и хороши собой, и умные, и даже иностранцы есть. А чего-то в них нет такого… главного. Красивые, а пустые. Не то это. Совсем не то. Воспитания правильного, семейности в них нет. Слыхала я, какие семьи создаются в ваших Европах! Разве это дело? Не мама и папа, а родитель номер один и родитель номер два! Это что такое? Конец света!

– Ты не совсем правильно поняла, там скорее трудности перевода на наш язык, – пытаюсь объяснить ей ситуацию, но она меня перебивает.

– Да хоть как! Все равно – неправильно это. Живут только для себя, сытые и довольные. Детей рожать боятся. По Тайландам ездят, с жиру бесятся. Не по-человечески это. Совсем не по-человечески.

– Да ладно тебе, – снова закуривая, я протягиваю вторую сигарету Наташке. – Каждый живет как хочет, Наташ. Я живу, как хочу. Ты живешь, как хочешь. И все счастливы.

С первой затяжкой чувствую, как меня резко начинает клонить в сон. Бросаю взгляд на часы, висящие у входной двери – половина шестого. Хвала всем богам, первый день в родном городе закончился. И закончился он довольно неплохо, в лучшей компании, какую только я могла найти. Значит, и дальше я не загнусь от тоски и скуки. А на днях еще раз забегу в жилищную контору, может пресловутый Кроликов излечился от чертей и горячки. Не могу я сидеть без дела до следующего четверга – это еще целых десять дней.

– Все, я в душ. Не то усну прямо здесь на диване. Я уже поспала сегодня в ванной, теперь здесь еще вырублюсь. Зачем мне тогда, спрашивается, кровать?

– Крова-ать… – протяжно говорит Наташка и снова поднимает палец вверх. – Классная у тебя кровать, громадная, во! Есть где развернуться, – она игриво подмигивает мне. – Только толку, когда одна на ней спишь? Вот вышла бы замуж, родила ребёночка – и осталась бы здесь. Жильё есть – еще и козырное какое! Модное, как в журналах! И огроменное для тебя одной. Мне было б страшно в таком одной спать.

– Да чего бояться, Наташ? У нас же здесь глухо как в склепе. Вот застрять тут навсегда – это действительно страшно, почище любых ужасов, – и осознав, что эти слова могут звучать обидно для неё, тут же уточняю. – Я же без денег совсем останусь, пойми. Работы не будет, а фотографировать и вляпываться в дурацкие ситуации – все, что я умею. Занятия совсем не для нашего города.

– Всё так, да не так, – в то время как меня снова пошатывает – на этот раз от усталости – Наташка начинает убирать следы нашего пиршества, вытряхивая остатки немногочисленной еды вместе с пластиковыми тарелками в мусор и хозяйственно расстилая на нормальном диванчике у стола свой комплект постельного белья, спешно прихваченный из дому. – Никогда не зарекайся, Полик. Сама не знаешь, что тебя ждёт завтра.

– Очень даже знаю, – пытаюсь отбиться шуткой. – Завтра я буду умирать от похмелья. Целый день. И проклинать себя за то, что понизила градус. А в четверг ты приходишь ко мне и мы делаем тебе офигенную фотосессию.

На этом месте Наташка довольно краснеет. Я сама предложила ей сделать фото у меня – такая фактурная внешность не должна пропадать. Кроме того, мне стоит срочно найти занятие в этом городе. Не то за две недели я тоже сопьюсь до чертей.

– А девчонок можно взять своих? – все еще смущаясь, спрашивает она, словно боясь отказа. – Я знаю, ты любишь все красивое. А они у меня знаешь, какие красотки? Все, как одна! Гордеевские гены, да еще новая кровь!

– Ага, басурманская, – беззлобно поддеваю ее я и мы снова пьяненько смеёмся. – Конечно, бери. Девчонок, мальчишек, кого хочешь приводи. Тащи мне любой материал для работы.

– Сама ты материал! – легко шлепая меня наволочкой по руке, укоряет Наташка. – Ты это… За языком-то следи. Это дети мои, а не материал.

Опять. Опять эта семейная гордыня, подмечаю про себя я, картинно закатывая глаза и, прихватив полотенце, поднимаюсь по небольшой пристроенной лестнице в бывшую баню котельной, а теперь – мою ванную.

– А в субботу же ко мне, слышишь? – напоминает мне в спину Наташка.

– Конечно, слышу. Все будет, Наташ!

– А в пятницу пойдёшь с нами смотреть платья на выпускной.

– Чего-о? – удивленно разворачиваюсь я, едва не роняя полотенце. – Какие еще платья? Что еще за провинциальные смотрины?

– Не смотрины, а выпускной. Мне Эмельке надо срочно что-то присмотреть на следующий год. Вот и глянем, кто там во что вырядится в этот раз, что там в моде, что нет. У детей должно быть все самое лучшее! – совсем как Тамара Гордеевна, изрекает она. – И хватит выделываться, Поль! Сама знаешь как у нас – пока тебя никто не знает, ты и есть – никто. Надо тебя всем показать, со всеми важными людьми познакомить. Чтобы ни одна коза больше не обижала подругу мою! – гневно говорит Наталья, по вечной семейной привычке вступаясь за тех, кого считает своим. В этом все Никишины – один большой кулак для удара, как говорил дед Гордей.

– Ох, Наташ, мне совсем это не надо! Я не хочу ни с кем знакомиться. Меня вполне устраивает твоя компания. И только!

– Нет, так у нас дела не решаются. Пока ты приезжая студенточка, тебя так и будут кидать от инстанции к инстанции и никаких справок тебе не дадут. У нас тут как? Встречают по заслугам и по статусу, – величаво поводя плечами, она становилась похожа на царицу из сказок, которые мы вместе читали в детстве. В том, что Наташка умеет впечатлять, я не сомневаюсь. Может, и правда, стоит прислушаться к ней? В конце концов, кто лучше знает законы этого города, как не тот, кто прожил здесь всю жизнь?

– Ладно, уболтала, – моя улыбка означает согласие – пусть и поневоле. – Пойдём, посмотрим на эти ваши платья. В какую школу?

– В нашу, в центральную! – радостно отвечает Наташка. – Она знаешь, какая престижная сейчас стала? Там и мэр города будет, и все замы его, и спонсоров куча, и прочих важных людей.

– О господи… – чувствуя, что поторопилась, сказав «да», я пытаюсь дать задний ход. – Нет, Наташ, это слишком. Только этих упырей от власти мне не хватало. Ты сама знаешь, как я всегда собачусь с любым начальством. Вспомни, как меня из школы два раза чуть не выгнали.

– И ничего, не выгнали же! Там давно другой директор. И кроме того – ты пообещала!

– Когда это я пообещала? – огорошено спрашиваю я, забыв о еще одном Наташкином таланте – ловить на слове и выкручивать сказанное, как ей удобно.

– Когда сказала «ладно, обещаю!»

– Я сказала «ладно, уболтала!» – поражённая таким вероломством, я едва не роняю полотенце.

– Нет, ты сказала «ладно обещаю!»

– Я не говорила такого!

– А ничего страшного! Любое согласие не берётся назад и это все равно что обещание! И вообще – ты что, боишься? Испугалась наших депутатов?

– Ты – манипуляторша! – возмущённо кричу я.

– Трусишка! Трусишка! – садится на своего любимого конька Наташка. – Или пообещай еще раз, что пойдёшь, или всем расскажу, что Полька Марченко – трусишка!

– Дурдом какой-то, – ворчу я и все равно улыбаюсь. Совсем как в школе. Ничего не изменилось. – Ладно, обещаю.

– Что-что? – нарочно прикладывает руку к уху Наташка.

– Обещаю! – во весь голос кричу я, слыша, как эхо разносится по всему лофту.

– То-то же, – Наташка победно смотрит на меня, довольная тем, как ловко меня провела.

Никогда не давайте пустых обещаний. Ни вы, ни тот, кто вытянул его из вас, ещё не знают, чем это можно закончиться.

…На следующее утро, вернее, давно перевалившие за полдень сутки, я просыпаюсь предсказуемо с головной болью. Перекатившись с одного угла кровати на другой, даже не встатю с неё, а сползаю – благо помост, на котором лежит мой огромный матрас не такой уж и высокий.

– Наташа!! – ору я, лёжа на полу и глядя, как высокий потолок все еще немного кружится. – Спасай меня! Я проснулась!

Наташка, в отличие от меня, бодра и весела, хлопочет у плиты, пытаясь приготовить что-то из продуктов, которые нельзя ни подогреть, ни поджарить.

– Так, послушай! Тебе надо срочно в «Империю сковородок»! Там всё-всё по посуде есть! – деловито разбивая яйцо в антипохмельный коктейль – томатный сок, красный перец и свежевыжатый лимон – говорит она. – Незачем покупать целую мультиварку, тебе нужна только чаша! Слышишь меня, Полька? Срочно купи! Тебе надо есть горяченькое, иначе раз-два и гастрит. Или того хуже – язва! Или ко мне приходи, хоть покормлю тебя нормально. Нельзя так жить, как ты живёшь, совсем нельзя.

– Империя сковородок? – с трудом взгромождаясь на высокий стул, я залпом выпиваю предложенное зелье. Толку от него пока никакого. – Какой-нибудь очередной сарайчик?

– Почему же сарайчик? – уточняет она, отпивая сок просто так, из пакета.

– У нас обычно, чем хуже магазин, тем громче название. Империя сковородок, космос дверей, что там ещё… вселенная цемента… – голова почти не кружится, но настроения с похмелья у меня самое жёлчное.

– Ой, да ладно тебе! – беззаботно смеётся Наташка. Вот бы и мне так. Ненавидеть сегодня весь мир я буду до самого вечера. – Вполне нормальный магазинчик! Только бери с тройными стенками, она крепкая. А то разобьёшь ещё, я тебя знаю…

– Не разобью, – бурчу я. – Но с тройными стенками куплю. Спасибо, Наташ. Как ты только таким бодрячком держишься?

– Закусывать надо! – смеясь, говорит Наташка, полностью готовая к новому дню, румяная и свежая. – И виски с одним соком не хлестать! По крайней мере, без меня. Поль, я серьёзно. Приходи сегодня к нам, пообедаешь.

– Да ну нет, Наташ. Я не совсем безнадёжна. В городе поем.

После выслушивания потока возмущений, что в городе можно отравиться и поймать в супе таракана, я обещаю Наташке отъесться у них на выходных.

А пока дела, дела. Хочу ещё раз забежать в управление, и позвонить, высказать, наконец, всё тётке. Или пусть ожидают, пока все решится через эти тупые инстанции молча, или я просто сменю номер на новый, который они никогда в жизни не узнают. Мне легче уведомить всех друзей и клиентов о новых контактах, чем отбиваться от вечных атак родни из пригорода. Почему, ну почему эти здравые мысли приходят мне в голову только сейчас, когда я уже приехала?

А потому что ты думала, что будет легче, шепчет в голове оправдательный голос. Думала, что можно будет заскочить сюда на пару недель, за несколько дней решить дела с документами, а в остальное время отоспаться, отдохнуть от суеты и наснимать интересный материал. И применить на практике вечное правило – раз уж жизнь занесла тебя в дыру, сделай из этого фотосет. Все должно быть легко, быстро, похоже на какое-то дурацкое приключение без лишних сложностей. А тут – чтобы купить мультиварку, надо пройти целый квест. Не говоря уже о жилищной конторе.

В управлении жилым фондом все по-прежнему тухло и глухо – это становится понятно сразу, не приходится даже мыкаться в очередях. Кроликов по-прежнему на больничном, когда выйдет – неизвестно, девушка из окошка в стене меня практически ненавидит. Как и тетка, которой я высказываю свои претензии в самой громкой форме, стоя на крыльце конторы. Поток ее слезливых причитаний прерывает моя фраза: «Если не перестанете меня дергать, передам квартиру в коммунальную собственность города, вот прямо сейчас вернусь и передам! Это у них быстро решится, можете не сомневаться!»

После того, как тетка бросает трубку, успев пожелать, чтобы никогда у меня счастья не было, и чтобы мне вернулась втройне та пакость, которую я сделала ее доченьке, звоню, чтобы добавить, что все документы, если удастся их получить, вышлю им почтой и мне нужен точный адрес и индекс их посёлка – но она гордо меня игнорирует и не берет трубку. Отлично. Могу считать себя свободной от всех моральных обязательств и не сильно стараться. Проблема почти решилась, только не совсем так, как мы обе этого хотели.

А вот с проклятой чашей для мультиварки разобраться так и не получается От меня требуют назвать модель, и вся «Империя сковородок» дружно смеётся над моим ответом: «Да черт ее знает, какая-то круглая!»

В этот раз я выгляжу более подходяще местным преставлениям о нормальном. Если уж походить на студентку, то хотя бы на отличницу, поэтому наряжаюсь в приличное длинное платье в цветочек и босоножки-лодочки. Правда, взлохмаченные, вываливающиеся из хвоста волосы и хриплый после ночной болтовни голос не даёт окончательно сформироваться этому образу. К тому же, темные очки, которые я не снимаю даже в помещении, придают мне подозрительный вид. Может поэтому сковородочные имперцы, несмотря на мое желание решить вопрос немедленно, отправляют меня домой, узнать точную модель этой чертовой мультиварки.

Кофе, взятый в одной из кофеен, оказывается ничуть не лучше липовой доброжелательности сковородочных продавцов. Центр города, который я неспешно изучаю за неимением других дел, удивляет меня большим количеством магазинов сантехники и товаров для ремонта. Создаётся впечатление, что все свободное время люди здесь только и делают, что моются и меняют смесители. И иногда пьют кофе, вполне вероятно, ещё хуже того, который я купила в первой кафешке.

Тем не менее, эта часть города – совсем другая. Она отличается от той, которую помню я. Значит, какие-то изменения всё-таки происходят и время здесь не окончательно законсервировалось.

Проходя мимо мэрии, я замечаю, что некогда раздолбанный парк, через который было страшно ходить с наступлением темноты, отремонтировали. Теперь там, где местные маргиналы, не стесняясь близости к городской власти, нюхали клей и кумарили под кустами, виднеется какой-то патриотический монумент и новая детская площадка с дарственной надписью от городской власти. Площадка небольшая, самых новых развлечений – бесплатных батутов или модных пружинящих качелей там пока что нет, все очень традиционно, но добротно. Чувствуется, что в этот «подарок мэрии» своими деньгами вложились еще и жители района. Знаем мы эти подарки. Сдаются в сыром и недоделанном виде, а до конца дело доводят те, кому их подарили. Ну, хоть так. Дареному коню в зубы, как говорится, не смотрят.

В сравнении с окраиной, через которую постоянно проезжаю я, центр выглядит каким-то нарочито убранным, обустроенным. Здесь словно собралось все то, что не стыдно показать приезжим. А если и станет стыдно – то совсем ненадолго.

И чистые, без царапин и матерных слов лавочки, за которыми в глубине парка я замечаю пункт охраны (без него народное добро давно бы попортили) И небольшой фонтанчик с подсветкой – на ночь его тоже закрывают, натягивая сверху специальное покрытие – чтобы бомжи со всей округи не сбрелись к нему и не устроили купания и постирушки. И уголок с аттракционами, пугающе скрипящими и дребезжащими при работе. Проходя мимо, я в очередной раз удивляюсь смелости и отваге наших людей – меня бы на такое раздолбанное колесо обозрения ни в жизнь не заманили бы. Есть ещё новое веяние моды – небольшие пекарни и кофеенки, кругом обступившие парк, где, как и в других городах, шумными стайками собираются подростки. Вот только пьют они не органический капучино на соевом молоке с подсластителем из натуральной стевии – а обычный кофе со взбитым молоком, называемый, как и в больших городах – латте. И, в отличие от столицы, здесь все еще ставят ударение на последний слог. Лет пять назад у нас также с удивлением смотрели на каждого, кто заказывал себе лАтте, а не латтЭ.

Захожу в одну из них, самую симпатичную и покупаю ещё стакан кофе, ловя на себе удивленные взгляды из-за нетипичного произнесения напитка. Ничего, пройдёт еще пять лет, и эта мода на первый слог доберётся и сюда.

– А вы знаете, будь мы в Италии, и я бы попросила у вас лАттэ – вы бы подали мне просто стакан тёплого молока? – чтобы окончательно обескуражить продавца кофе, совсем юного мальчика, говорю я. Постепенно мне становится скучно, а голова начинает побаливать. Поэтому атмосферу вокруг себя хочется немного зарядить.

– Какого ещё молока? – тут же вмешивается в разговор второй продавец, чуть постарше юного создания, перекипятившего мне напиток, но гораздо бойче и напористей.

– Такого, – как ни в чем ни бывало говорю я. – Обычного, коровьего. «Латте» по-итальянски обозначает «молоко». Нормальное молоко, не перегретое.

Мой намёк проходит мимо ушей. Второй продавец, убежденный в моей неправоте, продолжает настаивать на своём.

– Что вы выдумываете, девушка? Вам что, просто молока надо было? Так сказали б раньше, мы б сделали.

– Не надо мне никакого молока. Просто, хотела сказать, что то, что у нас принято называть латте, на родине этого напитка называют кафе-латте. Кофе с молоком. Просто, наблюдение. О разнице традиций, – прикусывая зубами трубочку, я смотрю, как на лице у первого и второго продавцов проступает недоумение.

– Может, вам напиток поменять? – юное создание краснеет от осознания своей ошибки, на которую я вовсе не собиралась указывать, желая всего лишь поболтать – о простецких мелочах, как обычно бывает с бариста. Но, видимо, здесь так не принято.

Или я, как всегда, болтаю не о том.

– Нет уж, оставьте мне мой кофе. Кстати, его можно назвать еще и латте-макиато. Вот, видите, это кофейное пятнышко сверху – макиа, как говорят итальянцы. Так что вы мне подали макиато – пятнистый кофе, – продолжаю пояснять я, чувствуя, как ближние посетители, оторвавшись от своих дел, начинают глазеть на нас. Отлично, пусть посмотрят и послушают. Какое ни есть – а оживление.

– А почему не кафе-латте? – не скрывая своего раздражения, спрашивает второй продавец. Видимо, хочет подловить меня на ошибке. Ему пока что не очень нравятся все эти итальянские выкрутасы. Он предпочитает, чтобы все было нормально и без выпендрёжа. По-местному. И плевать, что подают в каких-то там Италиях.

– Потому что вы добавляли кофе в молоко, а не молоко в кофе. Отсюда и пятнышко сверху.

– Это как? – так и не поняв ничего, переспрашивает разговорчивый продавец. – Кофемашина ж по-другому не может. Как она будет добавлять молоко в кофе? Она всегда сначала молоко взбивает! – показывает он на большой и красивый кофейный аппарат, взятый наверняка, в аренду и используемый только в половину своих возможностей.

– А машина тут ни при чем, – говорю я уже почти полной тишине. Народ за столиками поблизости откровенно слушает мою мини-лекцию. Спиной чувствую – им интересно. И мне это нравится.

– Слушайте самый главный секрет. Кафе-латте и капучино готовятся не автоматически. Надо ещё и руки задействовать. Вы отдельно взбиваете молоко и вливаете его в кофе, только в разных пропорциях.

– А какая разница? Что то кофе с молоком, что то молоко с кофе. Только готовить времени больше займет. Вон Сережка наш пока научится такое делать, вы, девушка, уже и пить перехотите! – довольно смеётся продавец, убедившись, что все эти тонкости – полная чушь, и я просто травлю ему байки от нечего делать. – Берите себе ваш макьято-кофито, или как там вы его назвали – и пейте на здоровье!

– Ну как зачем, – продолжаю из пустого упрямства я. Так же, как мне нравится внимание присутствующих, так же интересно дразнить продавца, изо всех сил пытающегося быть вежливым, но в глубине души готового погнать меня, такую выскочку, тапком под зад. – Тут важен не только результат, а и процесс. Это целое, если хотите, искусство. Профессия бариста – это не только кнопки на машинке нажимать. В этом смысле вы ничем не отличаетесь от вашего Сережки. Такой же новичок, как и он. Только Сережка готов учиться… А вы?

После этой фразы повисает тяжелая пауза – продавец не находит, что сказать, а слушатели все ещё ожидают продолжения лекции. Наконец кто-то из них сдавленно хихикает. Потом ещё один, и ещё. Посмеивается даже юный Сережка, так неожиданно оказавшийся на одном уровне со своим шефом-наставником.

Сам наставник стоит напротив меня с красными от злости ушами, будучи готовым нагрубить, но все ещё сдерживается, пытаясь решить, кто же я такая.

– Это наверное, ревизор! Из передачи такой, из телевизора, – говорит девчушка лет десяти неподалёку от меня. – Я все-все передачи смотрю. Вы, наверное, новая ведущая, да, тётя?

– А может, блогер? – подсказывает ей подружка. Вместе за столиком они клеют наклейки в блокнотик, делая из него модный буллет-джорнал. Видимо, самые продвинутые дети из местных. Такие сидят сутками в интернете и первыми приносят в класс и дворовую компанию все самое новое. Они и впрямь могли где-то слышать обо мне. Только видеть в телеке и интернете не меня, а мои работы.