Текст книги "Никогда_не... (СИ)"
Автор книги: Таня Танич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 76 (всего у книги 82 страниц)
Передо мной Тамара Гордеевна, которую я знала и любила – царственная, спокойная, ни одного лишнего движения. При ней так неудобно быть растяпой и хочется показаться лучше, чем есть на самом деле.
Но и садиться у меня почему-то нет желания – возможно, потому, что против воли я противлюсь ее просьбам, и потому, что так она будет надо мной возвышаться, еще больше подавляя.
– Нет, я лучше… Постою, – делая от неё шаг назад, я застываю едва ли не посредине ординаторской. – Мне не очень удобно садиться… А потом вставать. Спина болит.
– Сильно болит? – с беспокойством спрашивает Тамара Гордеевна, и я, не поддаваясь участливым ноткам в ее голосе, напоминаю себе, что вся ее забота – поддельная.
– Эк тебя угораздило, – с сочувственным вздохом она снова оглядывает меня, а я не нахожу ничего лучшего, чем ответить:
– Ничего страшного. До свадьбы заживет, – и только потом прикусываю язык, понимая, что ляпнула.
Реакция на эту злополучную «свадьбу» у Тамары Гордеевны предсказуемая – точно такая же, как и при упоминании о «парнишке». Она хорошо держит лицо при любом разговоре, но только не тогда, когда речь заходит об Артуре.
– Не заживет, – тут же возражает она – резко, отрывисто. Куда только делась напевная задушевность ее речи. – Не будет у вас никакой свадьбы, Полиночка, не надейся. Заживо сгниешь, а вот до свадьбы дело не дойдёт, никогда.
– Э-э… Хорошо. Договорились, – чувствуя приступ такого же необъяснимого страха, как тогда, когда сидела в шкафу и слышала ее первые проклятия про червей и мертвечину, неискренне соглашаюсь я. Только тогда мне было легче – мать Артура меня не видела. А сейчас смотрит в глаза, как будто гипнотизируя – и чтобы избавиться от этого, я задаю первый пришедший на ум вопрос.
– А откуда вы Валерия Ивановича знаете?
– Валеру? – ее голос снова теплеет. – Мы давние знакомые, очень давние. Сначала я его лечила по малолетству – грыжи у него такие были, сильные очень. Хотели в хирургии удалять. А я пошептала над ним – долго пришлось трудиться, с усердием. Но прошло. Не вернулось, что главное.
– И он поверил в это? Ладно, когда ребёнком был… А так – он же врач, должен понимать, что это все сказки! – фыркаю я, забыв о своём намерении не спорить с ней.
– А вот зря ты так, Поля, – от того, что она по-прежнему называет меня по-семейному, как много лет назад, мне становится еще неудобнее. – Сама знаешь, что можно этими сказками сделать. Вот и Валера – умный парень, на доктора выучился, а веру в нашу, скрытую силу не потерял. Он и своего сына, когда заикаться от переляка начал, ко мне привёл. Три года до этого по логопедам водил-лечил. И все без толку. А я за три недели переляк ребеночку выкатала. Сильный переляк был, кто-то специально навёл. Я всё сняла, вместе с родовым проклятием – потому что дано мне, Поля… Любое проклятие против того, кто его навёл, обращать. И во сто раз сильнее оно бьет в обратную сторону.
– Э-э… – только и могу промычать я, пытаясь найти объяснение этой странной истории с заиканием. И как только на ум приходит эффект плацебо и что, возможно, сам мальчик, впечатленный атмосферой и нетрадиционностью лечения, а, может, и харизмой «врачевательницы», снял психологический зажим, заставлявший его заикаться (ведь не заикаются же люди, когда говорят на другом языке или поют) как Тамара Гордеевна перебивает меня фразой, которая мгновенно выбивает почву из-под ног:
– Так что лучше сними приворот.
– Что? – так глупо, как в последние дни, я не чувствовала себя добрую половину жизни.
– Сними приворот, Поля. Не то хуже будет. Если против тебя обернётся – страшными потерями выйдет. Самое дорогое потеряешь.
– П…простите? – кажется, я автоматически говорю какие-то ничего не значащие слова, потому что других подобрать не могу.
– Бог простит, не я. И то – если молиться с утра до ночи будешь. И бросишь занятия свои бесовские. В хорошем, намоленном месте прощения проси, постуй, причащайся, очищай душу. А я об одном прошу – сними приворот с моего мальчика.
– А-а… вот вы о чем…
Со мной действительно произошла метаморфоза за время пребывания здесь: если бы в первые дни я рассмеялась в ответ на такую просьбу, то сейчас она вызывает во мне едва ли не панику, и ощущение колкого ужаса ползёт по спине неприятным холодком. Пусть все эти суеверия ничего не значат для меня. Но они слишком важны для тех, кто живет здесь – я не раз уже успела в этом убедиться.
– О том, Полиночка, о том. Лучше сделай по-хорошему. Сама понимаешь, нам с тобой лучше одна другой дорожку не переходить. Ты ведаешь, я ведаю – раз получили силу такую от предков – так давай ее не будем ее против друг друга пускать. Не надо сёстрам ссориться. Но и на то, что другой принадлежит, лучше не замахиваться. Нехорошо это, Поля. Не по-нашему, не по-сестрински.
– Э-э… Хорошо. Я поняла, – снова как-то неуверенно мямлю я, опять решая, что буду со всем соглашаться. Как по-другому поддерживать такой странный разговор, когда Тамара Гордеевна, кажется, призналась, что считает меня своей подружкой-ведьмой, я не знаю.
– Не поняла, – как-то странно прищурившись, делает ко мне шаг мать Артура, и я автоматически начинаю пятиться. – Да ты не бойся, не дергайся, Поля. Я руки распускать не буду. Я – не Наташа, это она, чистая душа, разукрасила тебе физиономию, потому что иначе не умеет. Я по-другому ударю, если придётся. Не думай, что твоих умений против моих хватит. Ты уже не можешь мои замки-заключины обойти.
– З…замки? – я так часто сбиваюсь на словах, что идиотская мысль, а не перевела ли на меня Тамара Гордеевна заикание бедного Янчика, приходит в голову, и я еле сдерживаю нервный смех. – К…какие замки, о чем вы?
– А что, – на губах Тамары Гордеевны поигрывает странная улыбка. – Поняла уже? Почувствовала?
– Что п…почувствовала?
– То, что выехать не можешь отсюда, – победно глядя на меня говорит она, и я, неожиданно для себя самой, плюхаюсь на низкий диванчик, к которому успела досеменить задом. – Я ж не сниму, ты знаешь. Закрыта тебе дорога отсюда, пока я не позволю преграды мои перешагнуть. Змеёй будешь виться-крутиться, а не перешагнешь. Валя вон, смотри, твой – уехал. А ты тут навек застрянешь. То, что ты к отцу на хутор вырвалась – еще ничего не значит. С тобой сынуля был, на нем мои преграды не работают. Так что можешь не радоваться – раз прибежала сюда обратно, значит нам с тобой тут век вековать. Чтобы не прыгала, как ужиха на сковородке, господом богом молю – сними приворот с Артурки.
– Я… не делала никаких приворотов, Тамара Гордеевна, ну вы что? С чего вы вообще взяли, что я этим занимаюсь? – кажется, моя вторая попытка не спорить снова провалилась. Но я не могу соглашаться с такими совсем уж сюрреалистическими выкрутасами нашего разговора.
«А ведь ты и вправду несколько раз пыталась выехать, и не смогла. Не получалось», – включается внутри противный голосок, и я медленно покачиваю головой из стороны в сторону, пытаясь его заглушить. Нет уж, не выйдет. Пусть меня били по голове, и она не очень хорошо соображает, но свести себя с ума я не дам.
– Да с того и взяла, – как ни в чем ни бывало продолжает Тамара Гордеевна, не спуская с меня внимательных глаз. – Как ты сына мне из дома сманила – хочешь сказать, что только нашими, женскими чарами? Так не работает это так. Его как отвернуло – от семьи отрёкся, разругался со всеми, ни с кем общаться не хочет. Никогда такого не было, даже с самыми лучшими молодыми девками – а ты пошептала, и как свет клином ему на тебе сошёлся. Что, хочешь сказать, это потому что ты такая особенная? Хорошая ты, Поля, не спорю. Но не особенная. Не такая, ради кого сын против матери пойдет. Это всё другие хитрости, я их, Полиночка, знаю. Только и противодействие знаю тоже. Я ж тогда еще, когда первый раз вас застала, предприняла меры.
– Какие еще… меры? – снова вспоминая момент моего сидения в шкафу, который сейчас кажется по-домашнему уютным, переспрашиваю я.
– А такие. На лифчик я тебе поделала, привязала тебя через него
– Что? – вот тут мне становится уже смешно, несмотря на то, что ощущение творящейся вокруг мутной жути все усиливается. – Это как?
– А вот так. Я еще не знала тогда, кто наше счастье семейное разбить хочет, а какой-то червячок внутри шевелился, подсказывал. Что непростая это женщина в нашу жизнь вошла. Разлучница это. Как нашла твои вещи в логове вашем блядском – так на них и пошептала. А особенно на личное, то, что у сердца носишь. Хоть раз надела такую вещь – и все, ты у меня вот здесь, – Тамара Гордеевна медленно сжимает кулак и у меня от напряжения перехватывает горло и ощущение, что ее пальцы сжимаются на моей шее, становится пугающе реальным.
– Дыши, дыши, Полиночка, – задушевно продолжает она в ответ на то, что я давлюсь слюной и начинаю кашлять. – Пока дыши. Ты мне живая нужна, с мертвой ведьмы толку нет, пока она с моих детей морок не сняла. Эмелечку нашу тоже приворотила так, что она из дому ушла?
– Да прекратите вы чушь нести! При чем тут Эмелька? Она вообще к Денису ушла, никого я не приворачивала! – возмущение от такой концентрации бреда в речах Тамары Гордеевны побеждает даже мой страх.
Теперь мне становится все ясно – мать Артура как-то незаметно для других, окончательно спятила. Увлечение народными верованиями не привело ее к хорошему, и, как любой тихо помешанный человек, она вызывает во мне ужас – с учетом того, что дверь в комнату, где мы общаемся, заперта на шпингалет. Но терпеть это дальше и фальшиво соглашаться – выше моих сил.
– Тамара Гордеевна, послушайте меня! Нет никаких проклятий и приворотов тоже нет! Ну, откуда я могу их знать – я же городская, в хуторах ваших не была ни разу… кроме одной поездки!
– И этого хватило, чтобы отца против меня настроить, – с еще более странной улыбкой отвечает Тамара Гордеевна и я от досады прикусываю язык. – Кому ты врешь, Полечка? И главное – зачем врешь? Я ж все вижу, все знаю.
– Да ну нет же… Гордей Архипович совсем не меня поддерживает! Он… он, вообще, решил, что я городская вертихвостка, и сразу, знаете, как меня проверял? Я ему совсем-совсем не понравилась. А вот за Артура очень переживает и считает, что тот однолюб, как и он… Еще и сценарий у вас семейный какой-то – в приезжих постарше влюбляться, ну это сам он так сказал. Вернее, про семейный сценарий – это уже я такой вывод сделала. Но главное – он хотел сделать так, чтобы Артур дров не наломал, потому что – вот прямо процитирую его вам! «Кто между двоих полезет, таких дров наломает, мало никому не покажется. Потому что, если кого любишь – все ради него сделаешь! И хорошее, и плохое!» Он же из-за своей истории с Ларочкой… С вашей матерью это делает! Говорит, хочу внуку счастья – но долгого, не такого как у меня! И чтоб никто своей бабодурью ему жизнь не испоганил. Про бабодурь – это, между прочим, и про меня тоже. Так что никого я не настраивала… Вот.
– Еще и про маму тебе рассказал… – задумчиво покачивая головой из стороны в сторону, шепчет Тамара Гордеевна, и мне начинает казаться, что все сказанное мной, любые аргументы она все равно выкрутит по-своему, через призму суеверий и какого-то одной ей понятного странного взгляда на происходящее.
– Что ж, недооценила я тебя, Полечка, – и от этого обращения мне становится ещё неприятнее. – Так отцу моему язык развязать… Он про свое семейное ни с кем говорить не любит, только со мной – изредка. Но я ведь дочь. А ты… подлая болтливая потаскушка! Влезла в мою семью – и рада! Только не достанется тебе ничего. Ни крохи больше нашего внимания не достанется! И так успела навороваться, пользуясь моей добротой – скажи, с самого детства промышляла свои подлости? Когда я тебя от матери-кукушки твоей защищала или в доме принимала как свою? Такая твоя благодарность, стерва?
Такой резкий переход от ложной задушевности к открытой агрессии напрягает меня ещё больше, и я с надеждой смотрю на закрытую с нашей стороны дверь – не появится ли там Валерий Иванович? Не подергает ли за ручку, не позовёт ли свою «царицу-богиню» Тамару Гордеевну – а она, кто знает, может и откроет этот злосчастный шпингалет.
– Где сейчас Артур? – этот резкий вопрос заставляет меня вздрогнуть. – Где ты его спрятала, гадина?
– Я… я не знаю, – прежде чем подумать хоть секунду перед ответом, снова вру ей я. В одном я уверена точно – ни один человек из семьи Артура не должен знать, где он находится, иначе его последние часы перед отъездом снова будут отравлены этими дремучими разборками. А он еще вчера их натерпелся, когда вернулся на хутор, из которого я успела к тому времени сбежать.
– В глаза смотри мне, – приближаясь, Тамара Гордеевна грузно кладёт руки мне на плечи, и я замираю в неподдельном ужасе. – Клянись своими бесовскими оберегами, что не прячешь его у себя дома. Клянись!
– К…клянусь, – я снова начинаю заикаться, но лишь от безумия происходящего. – Его нет у меня дома.
– Бафометовой головой клянёшься? – спрашивает Тамара Гордеевна, и я еле сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Несмотря на мои убеждения, что старшее поколение не сидит в мессенджерах, кажется, Кристинино разоблачение пошло гулять по городу и добралось до всех и каждого, и конечно, до Наташкиной семьи. Ну что ж, придётся использовать это в своих целях, чтобы уберечь Артура от того, что сейчас переживаю я.
– Клянусь головой Бафомета как оберегающего меня… артефакта! – главное не смеяться, главное держать себя в руках. Я знаю, стоит мне захохотать и дальше будет истерика и нервный срыв. Я уже и так еле выдерживаются это – но никаких нервных срывов, пока мы не выехали отсюда.
– Ясно. Вижу… не врешь, – посверлив меня еще пару секунд подозрительным взглядом, Тамара Гордеевна отступает, а заодно и магия ее зловещих слов тут же рассеивается – все эти призрачные преграды, не дающие мне выбраться из города, угрозы потерь и страшной расплаты. Она поверила в мой не слишком умелый обман, повелась на «страшную» клятву головой Бафомета, которую я дала легко и бездумно – и с каждой секундой это все больше становится похоже на манию уставшей, заигравшейся в сверхъестественное женщины, которая, не найдя личного счастья, растворилась в детях, подпитывая свою надуманную исключительность древними байками.
И тут же, как будто в довершение прояснения моего сознания, в дверь раздаётся негромкий стук:
– Тамарочка Гордеевна? Вы там все успели обговорить? Все свое решили? Выходите, душа моя, пора! Сейчас люди полдничать придут!
– Секунду, Валера! – голосом, совсем не похожим на угрожающий и «колдовской», звонко отвечает Тамара Гордеевна и я снова удивляюсь, как много в ней артистизма, и как быстро она меняет роли. Эту бы энергию, да в мирное русло…
– Он все равно не будет твоим, – она склоняется к моему уху совсем близко, даже жутко вонючая мазь, которой залеплены мои синяки и кровоподтёки на лице, не пугает ее – так же, как и Артура. Но если он обнимал меня, чтобы успокоить, то цель его матери прямо противоположная. – Помни об этом. Зачем ты ему, сама подумай… Ты ж как машина с большим пробегом – кто на тебе только ни ездил. Или как запасная жена, с которой можно погулять и попробовать взрослую жизнь. А вот настоящей – не станешь никогда.
– Никогда не… говорите никогда, – тоже шепчу я в ответ, понимая, что это даже не возражение ей, а спасительная соломинка для самой себя, чтобы вынести этот разговор до конца.
– Никогда – оно и есть никогда Поля. Не бывает такого, чтоб по своей воле в нарушение всех правил по жизни шло. А волю ты Артурке освободишь, как и забрала. И сама посмотришь потом на его привычки – недолго, но увидишь и поймёшь. Бросит он тебя. Сразу же, как разум прояснится, бросит. Сынуля сызмальства только новенькое любил, никем не тронутое. И лошадей под себя всегда объезжал, и машины такие же выбирал. Не надо ему то, на чем полмира каталось. Ты – не его женщина. Материнское сердце знает и видит, с кем будет счастье детям, а с кем нет. Не будет ему с тобой счастья. Дай ему семью с хорошей, чистой девочкой построить, не гневи судьбу. И так себе солидный шмат ухватила того, что для тебя не предназначено. Отойди сама. По-хорошему прошу.
– А то… что? – даже все в мире адекватные аргументы, говорящие о том, что сейчас мне лучше подыграть ей, не могут меня заставить согласиться с ее словами.
– Сама увидишь. Не снимешь отворот сама, я знаю, где твой оберег находится, как до тебя через него добраться, – в ответ на еще один, более громкий стук в дверь, говорит Тамара Гордеевна и отстраняется от меня. – Два часа даю, чтоб сын домой вернулся. Не придёт… Пеняй на себя. Я предупредила.
– Иду, Валера, родной, не переживай так! – и снова, как будто превращаясь в другого человека, говорит она, быстро проходя к двери и одним легким движением отщелкивая шпингалет – и только в эту секунду я могу выдохнуть.
– Ох и душно тут у вас! Вы чего окно не открыли, Тамарочка Гордеевна? Как не задохнулись тут? Духота страшная, и за пять минут сомлеть можно! Вон и егоза… Эй, ты чего такая бледная, вставай давай, и бегом в процедурную! А ну… Давай руку! Давай-давай, не притворяйся, тебе не ту дозу снотворного вкололи, чтобы ты на ходу отключалась! Ну-ка! Раз-два! – громко хлопает он в ладоши перед моим носом. – Не спать тут! Помнишь, куда идти надо?
– Помню, – я хотела сказать это громче, но получается лишь невнятное хрипение. – Помню! – откашлявшись произношу я с деланной бодростью. Меньше всего после психологической атаки Тамары Гордеевны мне надо, чтобы доктор увидел, как меня развезло и, чего доброго, назначил мне строгий постельный режим с запретом посетителей. А я не могу, не имею права. Сегодня вечером… Вечером придёт Артур и все эти разговоры, весь больничный быт покажется мне дурным сном. Или я застряну и останусь здесь навсегда, без надежды на возвращение в нормальную жизнь.
Процедурная и все сопутствующие манипуляции проходят для меня в каком-то тумане. Кажется, я до сих пор пребываю под странным влиянием Тамары Гордеевны, в колдовство которой, конечно, не верю, но в силу морального давления – очень даже. Я даже не помню, как вернулась назад в палату – кажется, медсестре пришлось провести меня до конца коридора. В себя я прихожу только опускаясь на неуютную, с расшатанной сеткой, но ставшую уже в меру родной, кровать с серыми простынями и подозрительного вида наволочкой. Здесь все такое же, как и тогда, когда я уходила на обход – и это вселяет в меня ощущение стабильности и умиротворения.
Как быстро мы привыкаем к плохому, если оно кажется неминуемым. Вот только мое плохое закончится уже через несколько часов. Я уйду отсюда, чего бы мне то ни стоило. После визита Тамары Гордеевны в безопасности я себя чувствую едва ли не меньше, чем если бы в окна летели камни и бутылки с зажигательной смесью.
Люда, которая, кажется, никогда не спит, тут же обращается ко мне, сообщая очередную новость:
– А к тебе опять приходили.
– Кто еще? – по старой привычке мне очень хочется провести руками по волосам, откинуть их с лица, чтобы успокоиться – но моих волос больше нет, кое-как остриженный ёжик прячется под повязкой-чепчиком и на секунду я испытываю едва ли не фантомную боль, вспоминая, ощущение своих же прядей в своих руках. Ничего страшного. Это еще не безысходность. Волосы – не зубы, отрастут. Все исправится. Надо только потерпеть.
– Плохой человек. Хорошо, что она тебя не застала. Тебя долго не было, и она тебя не нашла.
О господи. Ну, кто еще? Мало мне, что ли, и без этого непрошенных и не самых приятных гостей? Но мое беспокойство тут же проходит, когда выясняется, мне уже «посчастливилось» встретиться с моей посетительницей, пусть не здесь, так в кабинете Валерия Ивановича.
– Плохая женщина. Нехорошая. Не надо ее слушаться.
– Да Тамара Никишина! Знаешь ее? Вижу, знаешь! И она тебя знает, хорошо знает, в деталях описала! – подаёт голос жена главного энергетика-ловеласа. Я не удивляюсь, что она знает мать Артура Здесь все друг друга знают, пора бы к этому привыкнуть. И, кроме того, они почти ровесницы, крутятся в одних и тех же кругах.
– Да, это… Это мать моей одноклассницы. Мы с детства знакомы.
– Не надо ее слушаться, – твердит свое Люда, и я делаю успокаивающийся жест рукой, чтобы показать, что кого-кого, а «нехорошую женщину» я слушаться не буду. Тем более, вещи она наговорила мне совсем не такие, которым хотелось бы последовать.
– А-а, ну это такое дело. Тамару у нас многие знают, – расчесывая волосы перед карманным зеркальцем, деловито сообщает жена энергетика. – Так что, встретились вы с ней? Нашлись? Вот только не принесла она тебе ничего, без гостинца, даже странно. Ну так, хлопчина твой прибежит скоро, не переживай – тот точно не с пустыми руками! Ох и хорошенький он у тебя, прям картинка! Такие обычно гулящие… – грустно вздыхает она о своём, и я снова переключаю внимание на Люду, которая вдруг начинает странно раскачиваться.
– Нехорошая она. Нехорошая. И советы ее плохие. Это после них у меня в голове голоса начались.
– Людка, да прекрати ты народ пугать, скажешь тоже! – закончив прихорашиваться, жена главного энергетика подходит к нам, видимо, желая развлечь себя болтовней перед полдником, и садится рядом с Людой на кровать. – Все мы это делали, и только у одной тебя голоса. Не виноватая ни ты, ни она, а только муженёк твой-дурак, который тебя по черепушке колотил. В колокол так бить начнёшь – и тот загудит. А ты про голоса! Не чугунная у тебя голова-то? А Тамара тут ни при чем. Хотя не всегда ее наговоры работают – моему вот сколько привороты на верность делала… Как с гуся вода. Месяц не блядует, а потом как мания какая-то. Сам, говорит, себя не контролирую, это хуже, чем водка. Так я и от водки его заговаривала, на всякий случай. Трезвенником сделался! А под юбки бабам все равно лез, только сил больше стало. Да и девки наши хороши – ни одна отказать не могла, точно как поделали им… Вот бы на всех баб порчу навести – только это помогло бы. Так за такое даже Тамара не бралась – а я просила. Нет, говорит, это большой грех, не хочу такое на душу брать – вот что она сказала. А ты говоришь – плохая, плохая. Нет, Людок, честная она, хоть и ведьмачка. Если у тебя одной не срослось, так это не значит, что она плохая. Значит, ты что-то делала не так.
– Все я так делала, – не сдаётся Люда, а я уже почти не обращаю внимания на ощущение, что на самом деле мы находится не в травматологии, а в отделе психических расстройств. Все эти ведьмачки, наговоры, порча на женщин, проклятие «блядством» – ощущение нахождения в адекватной реальности покинуло меня давно, только, надеюсь, не навсегда.
– А гараж мужику своему зачем подпалила? – подкалывает Люду жена энергетика. – Тебе разве это сказали делать?
– Это. Она сказала, там его оберег, который всю силу держит. И на кладбище сказала пойти, закопать косточки и похоронить с его фотографией, чтоб извести. Там они ко мне и пристали.
– Какие косточки? – поражённая такой экзотикой, спрашиваю я. До этого все мои познания о методах «работы» Тамары Гордеевны распространялись только на нашептывания и какие-то странные ритуалы в домашнем антураже.
– Собачьи. Не людские же, я б на такое не пошла, – с будничным спокойствием обьясняет Люда, и я озадаченно покашливаю.
– А пристал кто?
– Черти. Это они ко мне подселились и голосами мучают. Не надо никогда ночью на кладбище ходить, нечистую силу подхватишь – потом не отгонишь, так и будете вместе…
Что ж, кажется, этот городок прямо-таки кишит чертями – такие же прыгали в кабинете у несчастного Кроликова, который так и не подписал мне необходимые документы. Это тогда, спустя пару часов после поезда, я думала, что умилительные бабули, сообщившие мне эту новость, фантазируют или шутят. Теперь же понимаю, что они были вполне серьёзны, как и девушка-регистратор в пыльном, с облупившейся краской окошке.
Многие вещи из моего недавнего прошлого я начала понимать только сейчас, только мне от этого не легче. Скоро эти знания мне все равно не понадобятся. Буквально пара часов – и я уйду отсюда. А пока – немного посплю. Нервы у меня и так ни к черту – снова позвонив Артуру и снова не получив ответ на свой звонок, я чувствую, что хочу заплакать, хотя и знаю, где он, знаю, что он, наконец, отдыхает, мало того – сделала так, что его буйное семейство не побеспокоит его у меня дома.
Все хорошо. Надо просто поспать и успокоиться. Это всегда так – чем меньше времени остаётся до решающего события, тем больше волнения. Ничего страшного. Уже скоро. Уже совсем скоро…
И, проваливаясь в тяжёлый сон под болтовню моих соседок, которые после общения с Тамарой Гордеевной кажутся мне милейшими людьми, последнее, что я слышу, это тихую и странную беседу Люды и жены энергетика:
– А я тебе говорю, куча народу на кладбище ходила….У нас с каждой могилы то землю таскают летом, то снег зимой. Я сама вон своему сколько раз супы варила на растопленном снеге с могилы – что ему хоть бы хны, что мне!
– Это только тебе кажется. Неправильно это. За все платить придётся. Вот, болеем с тобой – думаешь, это просто так?
– Так не молодость же! Что ж ты хотела, в шестьдесят лет здоровой кобылкой скакать, а, Людок? Перестань себе нервы делать. Это мужик твой козел, а не ты. Да и мой не лучше, господи…
– Не знаю. Не верю я тебе. Есть на мне грех, и серьёзный. В том гараже, что я спалила… щеночки малые сгорели. Охламону моему ничего не сделалось, хоть все вещи его пожгла, как Тамарка твоя советовала. А он как бил так и бьет. И где его оберег, спрашивается? Сгорел, а толку нет. А собачки маленькие… – Люда надолго умолкает. – До сих пор не могу забыть этого… Вот меня черти и мучают. И никакими таблетками этого не вылечишь. Думаешь, я на это надеюсь? Я чтоб под присмотром быть, и других от беды отвести. Вот такие дела… Такие дела. Плохая она женщина, Тамарка. Много грязи на ней.
Конечно же, сон, в который я погружаюсь под эти разговоры не может быть легким и дарящим отдых.
Мне снится что-то странное, бьющееся в висках мутным беспокойством – Люда, которая работает почему-то у Вэла, эти самые щеночки – не сгоревшие, а еще живые, бегающие вокруг моего дома – и я все никак не могу понять, это та самая котельная, где я жила последние три с половиной недели, или мой новый дом, о котором мы мечтали с Артуром. Снится козел Антон, неожиданно для себя ставший Бафометом – полностью живой, кроме головы, которая так и пристроилась на его мохнатом тельце, живописным черепом. Я совсем не удивляюсь, как это бывает обычно во снах, когда он поедает траву и кусты, странно шевеля голыми костями челюстей. Снится почему-то древняя бабуля, заставшая нас с Артуром на безлюдном пляже – она пытается поймать Антона на привязь, все повторяя: «А ты ж Надькин внук! Отой, шо сгорив! Чи не – Зойкин! Отой, шо утопився!»
«Это Антон!» – хочу сказать я. – Он не Бафомет! Он хороший!» – но только беспомощно открываю рот. Да, если бы и смогла что-то произнести, мой голос все равно заглушил бы противный громкий звук – то ли сирена, то ли натужные писклявые гудки. Они разливаются по всем окрестностям, по всему этому странному миру – и постепенно приходя в себя, я открываю глаза, пытаясь понять, что происходит. Пищащие звуки не прекращаются при моем пробуждении, и только спустя мгновение, я понимаю, что это мобильный.
Сон как рукой снимает – Артур? Наконец-то! Но я тут же разочарованно и громко вздыхаю – нет, это Дэн… Звонок прерывается и, не успев принять его, я вижу, что это уже шестой по счету. Денис снова трезвонит изо всех сил, и что-то подсказывает мне, что новости, принесённые им не будут хорошими. Краем глаза гляжу на значок времени, и этого мне хватает, чтобы вскрикнуть от неожиданности – шесть часов вечера! Шесть! Всего через полчаса должен приехать Артур! Я проспала на час дольше, видимо, не услышав будильник!
Черт, черт, черт! Ну что за новые дурацкие совпадения!
Даже не успев осмотреться, что нового произошло в палате к вечеру, набираю Артура – и… он снова не отвечает. Да что же такое происходит! Почему всё снова наперекосяк! Хочешь-не хочешь, а мимо воли начнёшь верить в слова Тамары Гордеевны, давшей мне два часа на раскаяние. Ну, назад поворачивать поздно – мое время вышло ровно час назад, да и как каяться перед ней, я не имею понятия.
Так… надо собраться. Надо просто собраться. Пусть Артур сейчас не отвечает – он обязательно позвонит мне. Может, он сейчас в ванной, или относит в багажник последние вещи, а телефон оставил в доме.
Он позвонит, он обязательно позвонит.
А я пока наберу Дэна – жизнь уже показала мне, что не стоит пренебрегать его звонками, пусть новости он приносит не всегда хорошие.
– Полинка! Блядь! – привычно орет на меня трубка его голосом, и я даже кривлюсь в подобии улыбки – какая– никакая, а стабильность. – Где Артуро? Где Артуро, говори мне быстро!
О, и этот туда же. Возможно, Тамара Гордеевна взяла его в заложники и все пытается выпытать эту бесценную информацию. Мысли спросонья в голову мне лезут самые идиотские.
– А… А зачем тебе? – все еще пытаясь проморгаться и навести резкость, бормочу я, надеясь, что очень скоро увижу Артура, и тогда никого в мире больше не будет волновать вопрос, где он. Он будет просто со мной, а на все остальное – плевать.
– Так, мать, не тупи! Тут пиздец серьёзное дело… ты… ты просто не понимаешь! Ты что, спала?
– Ну, как бы да… Я, вообще-то, в больнице.
– Ладно, ты тупишь, ты на таблетосах, все ясно! Хорошо… Тогда вот что мне скажи – он хоть у себя? Не у тебя дома?
– А… что? – я понимаю, что Денису врать не имеет смысла, но никак не пойму его интереса к тому, где находится Артур.
– Ты когда с ним последний раз разговаривала?
– Ну… где-то около часа.
– Около часа назад? – облегченно выдыхает он и тут же снова напрягается, как только я уточняю:
– Нет, около часа днем. Сегодня, в полпервого… где-то так.
– Так он у тебя?
– Ну… только никому не говори. Я отправила его поспать. Ко мне тут его мать приходила, так я ей не сказала…
– Да насрать! Насрать на то, кто к тебе приходил кто что сказал! Артур точно у тебя? – теперь голос Дениса звенит такой тревогой, что даже действие снотворного меня моментально отпускает.
– Да. Если уже не выехал.
– Да никуда он не выехал… Бля-я… Эмель! Эмель!! Ты была права, звони, звони давай, сто три и сто один! Быстро! Быстро со своей мобилы, говорю, звони! Твою мать… Твою мать, что ж вы творите все!
– Денис, – еще ничего не понимая, тем не менее я чувствую, что произошла какая-то новая катастрофа. – Что случилось?
– В инсту зайди, к малой на аккаунт. Хотя, не только к ней, скоро там весь город будет. И… я б на твоём месте бегом валил домой. Прям бегом. Я сам уже выхожу, прямо сейчас.
