Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 82 страниц)

– Хорошо, – говорю с одним лишь желанием – побыстрее что-то купить и уйти отсюда, так мне осточертели эти глупые разборки. – Давайте без выбрыков. Ответьте мне на один вопрос – с чем у вас пирожки и какой они свежести?

– А цена че, не волнует? – пытается постоять за подругу вторая покупательница, наблюдающая за нашей перепалкой как за мыльным сериалом по телевизору.

– Нет, цена не волнует, – желая быстрее закончить это дурацкое представление, раздраженно отвечаю я и тут же по поджатым губам вопрошающей понимаю, что совершаю новую ошибку.

Теперь я для них не просто наглая девка. Я еще и мажорка. Какая-нибудь дочка судьи или бандюка, наворовавшего народное добро в девяностые. У которой карманы набиты долларами, а приличный лифчик себе купить не может, бесстыжая. Ещё у меня обязательно должна быть иномарка, на которой я в обход всех правил гоняю на красный свет и сбиваю порядочных граждан пачками. И сидеть бы мне в тюрьме, но папочка-судья и по совместительству бандюк меня всякий раз отмазывает.

А теперь я пришла сюда купить пирожков, чтобы посверкать сиськами и поглумиться над приличными людьми. Гадина такая.

– Пирожки с мясом, с капустой, с грибами, – видя, что ситуация накаляется, и не желая допускать серьезный конфликт у себя на территории, трещит продавщица и на ее лице явно читается: «Уходи»

– Хорошо. Давайте два с капустой.

С мясом и с грибами с учетом нашего великолепного взаимодействия я не рискую брать. Не исключено, что мне подсунут самые давнишние. А попасть в местную больницу после местного гастронома – это последнее, чего я хотела бы.

Продавщица, не забывая каждым жестом подчеркивать своё презрение, пакует мне два пирожка, а мой взгляд тем временем предательским цепляется за печенье. Овсяное. Любимое с детства. Такого вкусного печенья, как у нас, я не ела больше нигде. Так, как печёт его наш хлебзавод, не пекут даже в лучших кондитерских. Может, промышленные выбросы, которыми пропитан воздух, как-то особенно воздействуют на мастерство наших пекарей?

– Послушайте, – говорю я, чувствуя, что пожалею, но остановиться не могу. – А вот это печенье, овсяное? Оно… Оно же наше?

– Не знаю, наше-ваше… Смотря какое считать нашим, – вновь недовольно бурчит продавщица.

– Его изготовляет наш хлебозавод? Оно не привозное? – уточняю, как будто говорю с несмышлёным ребёнком, хотя по глазам монументальной дамы ясно, что она и без этого все поняла.

– Ну… Вроде как, – неохотно отвечает она, не желая быть хоть немного полезной.

– Дайте мне с собой штук… десять, – прошу ее самым смирным тоном, на какой только способна. Наше овсяное печенье стоит даже терпения и кротости, которые даются мне ох как тяжело.

– Что значит десять штук? – недовольно хмурится продавщица. – Девушка…

Опять эта «девушка»… Все очень плохо, печенья я могу не получить.

– Девушка, – продолжает она. – Вы мне голову не морочьте своими штуками! А вам что – его считать буду? Скажите мне в граммах! Сто? Двести? Полкило, раз вас цена не интересует?

Ага, конечно же. Как можно не ввернуть шпильку про цену. Чувствую, что любимое печенье уплывает от меня все дальше, фигурально помахивая ручкой и скрываясь за горизонтом. Но я, все же, попытаюсь сделать все, что в моих силах.

– Вы извините, – говорю абсолютно искренне. – Я из другого города…

– Да я вижу, что приезжая! – не оставляет без внимания возможность снова меня поддеть продавщица.

– И привыкла там к самообслуживанию. Я сама всегда накидываю себе печенье в штуках и не знаю, сколько будет в граммах. Так что, насыпьте мне на глаз. Если будет больше, я все равно возьму. Я скажу вам, когда хватит.

Тут дружно фыркать и выражать своё недовольство подобной халатностью начинают уже и подруги продавщицы. Она же, смерив меня изучающим взглядом, пару секунд колеблется, после чего величественно-вальяжно плывет к коробке с печеньем.

Сердце у меня в груди делает кульбит. Неужели? Неужели еще не все потеряно и наша дурацкая ссора сойдёт на нет, а я получу свою долгожданную печеньку?

Отмотав большой пакет, монументальная продавщица широко раскрытой ладонью загребает в пригоршню несколько печенюшек, сжимая их так, что они крошатся прямо у неё в ладонях, после чего и начинает ссыпать крошку прямо мне в пакет.

– Извините еще раз, – говорю я, глядя, как ее пальцы крошат очередную порцию песочного теста. – А вы не могли бы накладывать мне продукт не голыми руками?

– Перчаток не имеется! – довольно отвечает мне продавщица и могу поручиться, что ее подруги сейчас так же радостно улыбаются.

– Ну, тогда… Тогда я не буду брать, – понимая, что желаемое отняли у меня из-под самого носа, слышу как дрожит мой голос. Что еще за чушь? Не хватало еще разреветься здесь из-за какого-то печенья!

«Не из-за какого-то, а из-за самого вкусного печенья на свете» – тут же подсказывает мне въедливый голос, и я пригибаю голову, чтобы они не увидели, как слезы все же наворачиваются мне на глаза.

Но даже самое вкусное в мире печенье я не смогу есть после того, как его так кровожадно и сально сжимали пальцы-колбаски в золотых перстнях. Просто не полезет в горло. Хорошо, хоть пирожкам так не досталось. Смогу съесть их в такси, на котором всё-таки придётся ехать в центр, в привычный супермаркет, где наверняка есть целлофановые перчатки. А вот самого вкусного с мире овсяного печенья – нет.

Под тихие смешки покупательниц и надменного молчания продавщицы, готовой ценой порчи товара не дать сделать покупку неугодному клиенту, расплачиваюсь за пирожки и выхожу, не видя перед собой ничего, чувствуя, как от злости и обиды горит земля под ногами.

Какая же ты дура, Полина. Думала переиграть этих людей по своим правилам. А играешь-то ты на их поле.

От все более закипающей злости происходящее видится мне одним сплошным туманом, который разрезают яркие вспышки. Вот я ловлю такси, рявкнув на водителя так, что он даже не стал удивляться, почему это я сажусь на заднее сидение и не желаю с ним поболтать, присев на переднее. Дальше картинки мелькают еще быстрее, как в каледойскопе – центр города, местами всё-таки изменившийся, сетевой супермаркет, как всегда, везде одинаковый, со своими акциями и скидками, моя полная корзина – я набрала горы мяса, соусов, овощей и две бутылки вина. На кассе беру еще пачку сигарет. Расплачиваюсь картой, не обращая внимания на иронично-осуждающий взгляд девушки за кассой. Видимо, её тоже смущает и мой набор продуктов, и отсутствие белья под майкой.

Снова в такси, едем по широким улочкам центра – желая срезать дорогу, водитель поехал по другому маршруту. Знакомые дома, знакомые массивы. Совсем недалеко находится и мой родной район, где я выросла, а сейчас та квартира много лет пустует – я не стала морочиться и сдавать ее кому-то. Но и приближаться к ней не хочу ни на шаг. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Поэтому прошу водителя не укорачивать маршрут и ехать через главные кварталы. Он удивляется, но выполняет мою просьбу.

Проезжая мимо центрального сквера, обрамляющего тройку пятиэтажных сталинок, некогда самого престижного жилья в городе, вспоминаю, что именно здесь, на втором этаже живет… или жила… Да, наверное, жила моя школьная подружка Наташка Никишина.

Точно-точно, здесь! Первый подъезд от входной арки налево. Может, остановить водителя, зайти, узнать, где я могу ее найти? Не все же с мертвыми козлами общаться. Или с живыми – но тоже с козлами. А Наташка – она веселая. И мы очень близко дружили, пока сидели за одной партой почти восемь лет.

Пока я терзаюсь этими мыслями, водитель проносится мимо и все мои желания и планы зайти к школьной подруге заметает пылью, поднимающейся за нашими колесами.

Ну, ничего. Зайду как-нибудь позже.

В том, что мое «позже» наступило очень даже скоро, я убеждаюсь лично, стоя в этой же самой арке глубокой ночью, слегка пошатываясь и пытаясь понять, где лево, где право, и где же тот самый подъезд. Настя так и не позвонила, прислала смс, что у неё неожиданное свидание – клиент-идиот оказался ходячим сексом, что, конечно же, не отрицало его психованности, но Настену такое только больше привлекало. Моя курица позорно сгорела – вместо режима «запекание» я поставила режим «жарка» и ее по частям прижарило к стенкам чаши до самых костей, так что отодрать было невозможно. Пришлось выбросить вместе с керамической посудиной.

Как итог – мне нужна была новая мультиварка.

Утешая себя, что местные супермаркеты работают круглосуточно, я снова вызвала такси и, взяв с собой пакет с яблочным соком, куда влила еще немного Джека, поехала совершать покупку.

Супермаркет, естественно, не работал. Домой мне, естественно, не хотелось. Ну что там – козел Антошка и всё? Он успел надоесть мне до чертиков за весь сегодняшний день.

Хорошо, хоть такси я не успела отпустить, пообещав двойной тариф за простой. Водитель будет меня ждать, даже если я полночи буду шляться впотьмах. И вот сейчас, стоя посреди огромного темного двора и глядя на окна приличных граждан, которые все, конечно же, спят, я пытаюсь вычислить, какое из них Наташкино.

У меня и в трезвом виде проблемы с ориентацией на местности, а после большей половины бутылки виски – так и подавно. Окна слегка кружатся передо мной в дружном хороводе, и чтобы как-то прекратить эту веселую свистопляску, я ору – громко, протяжно, во все горло, как когда-то в школьные годы:

– Ната-а-а-ашка! Ната-а-ашка!! Никишина!! Выходи! Выход-и-и давай! Я жду-у!

Никогда не возвращайтесь в места, где выросли и не являйтесь в гости туда, где вас не ждут. Ничем хорошим это закончиться не может, даже если сразу покажется, что вам рады.

…Спустя пару минут моего натужного крика, в окнах начинают зажигаться огни, кто-то выходит на балкон, кто-то возмущённо грозится вызвать полицию, кто-то гневно изрекает:

– Никишины! Это опять к ним! Да сколько же можно!

Я на всё это не обращаю внимания и продолжаю вызывать Наташку, совсем забыв о том, что, скорее всего, здесь остались жить только ее родители, а сама она давно переехала. Но нежелание общаться с неодушевленной стиралкой и мертвым козлом Антоном перекрывает весь мой здравый смысл.

Зато включается интуиция, и именно она подсказывает мне – Наташка всё-таки здесь. И я не зря её зову. Интуиция говорит и то, что вышедшая из подъезда навстречу мне фигура в халате и со сбитой прической и есть Наташка. Пусть прошло восемнадцать лет, но не узнать школьную подругу я не могу. Даже в темноте. Меня не пугает ее настороженный, чуть хрипловатый голос и враждебный тон:

– Что вам надо? Зачем опять пришли? Может, хватит меня позорить? Я все равно не откажусь от своего, так что это все зря!

– Наташка! – радостно говорю я, шагая ей навстречу из темноты, от чего она, вскрикивая, отскакивает. – Наташка! Поможешь мне купить мультиварку?

И спустя несколько мгновений, то ли бесконечно длинных, то ли очень коротких, вновь слышу ее голос – теперь точно такой же, каким был в школе:

– Полина? Полька? Марченко? Что за… Не может быть…

– Может! – нетрезво икнув от напряжения, киваю я и раскрываю руки для приветственных объятий. – Это я!

– Полинка! Полинка! А-а-а-а!!! – кричит Наташка, по прежнему не веря своим глазам, и тут же бросается ко мне в объятия.

Мы вдвоём, словно девчонки-школьницы, визжим и прыгаем на месте, заходясь в дружном хохоте, вызывая новый всплеск негодования соседей в зажженных окнах. И в ту самую минуту мне кажется, что прийти сюда среди ночи, наплевав на то, что меня не ждали и почти забыли – самый правильный поступок в моей жизни. Ведь он спасает меня от вынужденного одиночества.

Никогда не возвращайтесь в город, где выросли, к друзьям вашего детства. Прошедшее время меняет людей, и даже старые знакомые могут казаться теми, кого вы хорошо знаете, совсем недолго. И прозрение может быть очень болезненным.

Глава 2. Никогда не давайте пустых обещаний

С Наташкой мы сели за одну парту после того, как моего первого соседа, хулигана Сашку Баранова перевели в класс для отстающих. Пару дней я грустила, вспоминая, как Сашка залихватски кривлялся в ответ на просьбу учителя прочитать слово «аист», показывал язык и крутил фиги, а меня это смешило. На переменах он писал сложные матерные слова на моей линейке, опровергая мнение учителей, что Баранов необучаем и по умственным способностям полностью соответствует своей фамилии.

Когда его всё-таки выгнали из нашего класса, все обрадовались – и за себя, и за меня. Наконец-то, Полина, у тебя появится нормальный сосед по парте, говорила учительница, а я только злилась. С чего они решили, что мне плохо сиделось с Сашкой? Я что, на него жаловалась?

Поэтому в отместку за такое непрошеное вмешательство я изводила всех девочек и мальчиков, которых подсаживали ко мне. Способы годились самые разные – от «случайной» порчи пеналов и учебников до таинственных звонков из телефона-автомата, когда я угрожающе мычала в трубку: «Если завтра ты не отсядешь от Полинки, то умрешь от страшной болезни!»

Дети жаловались на меня учительнице и сами убегали за другие парты. Со мной проводили беседы о том, что одноклассников надо уважать, но все было без толку. Пока к нам во втором классе не пришла Наташка.

Рядом со мной было единственное свободное место, и новенькую посадили ко мне под сочувствующие вздохи целого класса. Все ожидали, что вот-вот у ученицы Никишиной начнутся сложные времена – выброшенные из окна пеналы, разорванные обложки и порисованные книжки. Но ничего этого не случилось. Я была очарована Наташкой, с той самой минуты, как она зашла в класс и встала у доски для традиционного знакомства. Это была самая красивая девочка из всех, кого мне приходилось видеть. А по-настоящему красивое я с самого детства портить не любила.

Всю перемену, ни капли не скрываясь, я рассматривала ее пышный бант и длинные, густые, закрученные словно у актрис кино ресницы. Ещё мне ужасно понравился ее батистовый фартук, весь расшитый кружевами. В отличие от нас, отказавшихся от школьных платьев, как только это стало возможно, Наташка носила форму, и, глядя на неё, я пожалела, что была одета в малиновый свитер и пёстрые джинсы-варенки.

– Дедушка с хутора привёз, – краснея от повышенного внимания с моей стороны, приглаживая пышные воланы, сообщила мне Наташка.

– Это что же, у вас на хуторе всё такое красивое? – поинтересовалась я.

– Нет, не всё. Но дедушка достал. Он у меня, знаешь какой? Всё может!

С Наташкиным дедушкой, Гордеем Архиповичем, я встретилась, когда впервые пришла к ней на день рождения. К тому времени мы дружили уже полгода, и я вошла в семью в статусе Наташенькиной подруги. Уже потом я поняла, что при любых других условиях меня не пустили бы дальше порога.

То, что это была не семья, а настоящий клан, я почувствовала сразу. Уж слишком она отличалась от того, что привыкла видеть дома я – мои родители существовали каждый сам по себе, собираясь только по вечерам перед телевизором. Да и там они были не слишком разговорчивы.

В семье Наташки было по-другому. Все держались вместе, вступались друг за друга, были гурьбой, тем самым кулаком, о котором рассказывал, сидя на главном месте за столом дед Гордей Архипович.

– Як шо ты один як перст, – поднимая вверх загорелую жилистую руку, говорит он, – тебя и сломать легко, ось так!

Ловким обманчивым движением он делает вид, что ломает палец, и все за столом – Наташка, ее старшая сестра Нина, мать, Тамара Гордеевна, и маленькая Аля, сидящая у неё на коленях, вскрикивают как один человек. Не обращает внимания на происходящее только Борис Олегович, зять Гордея Архиповича, наливая себе новую чарочку. Впрочем, глава семейства, коим здесь считается дед, не особо чтит вниманием мужа дочери.

– А як шо мы все разом, гуртом, – Гордей Архипович сжимает кулак и потрясает им перед носом дяди Бори, который, нервно поморщившись, тут же опустошает чарочку. – То нас не разбить никому! Сами, кому завгодно прочуханки дадим! Ясно вам, девки?

– Я-ясно, – дружно тянет семейство, и я вместе со всеми. Почему-то кажется, если я смолчу – значит, не соглашусь, и дед Гордей отходит меня батогом. Поговаривают, что пользоваться им он умеет очень ловко.

Гордей Архипович – потомственный коневод, хозяин большого поместья на старом хуторе, который основали ещё козаки, в город так и не переехал. Но единственную дочь и ее семейство навещает часто. Глядя на статную, кровь с молоком, Тамару Гордеевну, которой, как и всем в семье, по дедовской линии достались соболиные брови вразлет, густющие чёрные ресницы и яркие синие глаза, было тяжело представить, что отец гонял ее «за бабску дурь» тем самым батогом, которого боялись все, и о котором говорили только понизив голос.

– Мама за папу вышла не по любви, – шепотом рассказывает Наташка, когда в тот же вечер, под громкий воробьиный щебет мы едим арбуз у неё на балконе и аккуратно собираем семечки в кулёчек (Гордей Архипович не разрешает мусорить ни во дворе, ни у себя в усадьбе) – Дедушка ее заставил. Силком выдал. Мама говорит, спасибо ему, вовремя нравоучение сделал.

– Как не по любви? – удивляясь такой откровенности и тому, что Тамара Гордеевна обсуждает это с дочерьми, тоже шепотом спрашиваю я. Моя мама никогда не говорила со мной о личном, на все вопросы отвечая одно: «Иди лучше уроки делай, Полька»

– А вот так. В жизни всякое бывает, – хмуря густые, словно нарисованные углём брови, Наташка по-взрослому подпирает подбородок рукой и заводит вечное, сладко-тягучее: «Заче-ем вы, деву-ушки, краси-ивых любите, непостоя-янная у них любо-овь»

Меня завораживает ее понимание вопросов, в которых я ничегошеньки не смыслю, умение красиво, как на свадьбах или похоронах, петь глубоким сочным голосом, и то, как она с сёстрами по-хозяйски готовит ужин и убирается в огромной квартире.

Иногда я даже ловлю себя на желании переехать к ним и стать частью этой семьи. Чтобы и у нас устраивали такие же шумные застолья и праздники, чтобы и моя мама, как Тамара Гордеевна, брала в руки гитару, и тряхнув гривой смоляных волос, пела цыганские романсы – совсем как Наташка, и даже красивее. Чтобы и на меня, когда мы всей семьёй выходим в луна-парк или в кино, оглядывались соседи, и кто с восхищением, а кто и с неприкрытей завистью, говорил: «Ух, какие девки растут – заглядение! Видна, видна гордеевская порода!»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Дядя Боря, Борис Олегович, обычно держится особняком и смотрится лишним в этом дружном кругу, несмотря на то, что он законный муж Тамары Гордеевны. С такой же силой, с какой в его жене и дочерях полыхают яркие краски, в нем проступает одна невзрачность. Блекло-рыжий цвет волос, светлые водянистые глаза, россыпь веснушек на щеках – на фоне красавицы-жены он выглядит серым пятном, белой, или скорее облезлой вороной. Единственное его достоинство – прописка в центре города и квартира из четырёх комнат, которую успел выбить его отец, второй Наташкин дед, прежде чем его скинули с места секретаря парткома

А ещё дядя Боря добрый, если выпьет. И умный, когда не перебивают. Я поняла это не сразу, где-то к шестому классу, когда только Никишин-старший влёгкую решал мне примеры с дробями и самые сложные уравнения.

– Спасибо, дядь Борь! Вы очень умный, дядь Борь! Вам точно надо Нобелевскую премию дать!

– Тоже мне скажешь… премию, – от смущения, как все рыжие, он ярко-пунцово краснеет и криво, как-то несмело улыбается. – За что премию-то, Полька?

– За все! За математику, за географию, за черчение всякое! Повезло Наташке, что у неё такой отец. Мой вот после развода со мной и общаться не хочет, и с уроками не помогает, – застегивая осеннюю куртку и бросая учебники в пакет, говорю я, не понимая, почему дядя Боря не радуется, а становится ещё грустнее, и в глазах его появляется как-то странное, тоскливое выражение. Точно такое же было у нашей собаки, когда она вдруг захирела, начала подволакивать ноги, а потом насовсем исчезла из нашего двора.

Но мне некогда думать над этим, сегодня вечером у нас с Наташкой дискотека и она должна прийти ко мне, чтобы накраситься и напихать в лифчик носков – так едва наметившаяся грудь будет казаться больше.

– Мамка совсем психованная стала, – подводя выразительные синие глаза, говорит Наташка, не отрывая взгляд от зеркала. – Истерики каждый день, все у неё виноваты, все ей зла хотят. То переживает, что не сможет родить, то вдруг думает, что ребёнок умрет, или того хуже – будет похожим на отца. Тогда, говорит, откажется и в дом малютки сдаст. Совсем с ума поехала… Сама виновата, не надо было беременеть в четвёртый раз, в её-то возрасте!

– А сколько ей? – впервые думая о красавице Тамаре Гордеевне как о возрастной женщине, говорю я. Одной рукой при этом пытаюсь сделать так, чтобы носки не торчали из лифчика и все мои шикарные формы смотрелись естественно. – Ну что, как у Памелы Андерсон? – и разворачиваюсь, чтобы Наташка смогла оценить мои старания.

– Тридцать три! – презрительно фыркает Наташка. – Тоже мне! О чем они только думали!

– Что, тридцать три? – не могу понять я, поправляя свою попышневшую грудь.

– Тридцать три года матери, говорю! Ну, зачем нам ещё один ребёнок? Зачем? Это все папка с его «хочу сына, хочу сына»! А она ведётся как дура, а потом всем нам нервы портит. Видно он и женитьбы на ней так добился – не нытьем, так катанием! Вот будет смешно, если ещё одна девка родится! – Наташка нервно смеётся. – Что тогда? Троих детей им мало, наследника, значит, подавай. Я сразу сказала – я своей комнатой делиться не буду! Нинка тоже, вот пусть к Алевтинке и подселяют. Она одна за всех нас ныла – хочу братика, хочу братика! Вот пусть и нянчится с ним! А сиськи хорошие вышли, совсем как у Памелы, да!

Дальше за полетом Наташкиной мысли я не слежу. Получив доказательство своей неотразимости, пытаюсь надеть колготки, не порвав, и залакировать челку. Все проблемы взрослого мира кажутся мне не стоящими и выеденного яйца. Когда я вырасту, у меня будет совсем другая жизнь.

Теперь мы сидим, вернее, валяемся с Наташкой на бескаркасном диване, сыпучее покрытие которого так быстро меняет форму под нашими телами, что, не прекращая хохотать, кто-то из нас время от времени соскальзывает вниз. После чего уцелевший подаёт упавшему руку и все начинается сначала.

Мы пьём вино из горла, как в старших классах, передавая бутылку одна другой и прикладываясь к ней по очереди. Козел Антон, которого Наташка обозвала «сатанюгой» и «совсем с ума в своих столицах сбрендили», смотрит на нас по-прежнему презрительно. Вместо одной пьянчужки его омертвелому взору предстают две, к тому же, не умолкающие ни на секунду.

– Ты точно не беременная? Пить можешь? – в который раз спрашиваю Наташку, все ещё не отойдя от новости, что теперь у неё самой четверо детей. Правда, в отличие от Тамары Гордеевны, верно пилившей мужу мозг в одном браке, каждый ребёнок Натальи – от новой любви на всю жизнь. Со времён школы ничего не изменилось. Подруга каждый раз сокрушительно влюблялась до смерти – и вскоре так же быстро и драматично понимала, что опять ошиблась.

– Четыре раза замужем, Наташ! Ну, ты даёшь! Ну, даёшь!

– Три! С Миколаэ мы ещё не поженились. Но скоро поженимся, ты не думай!

– Так ты точно не беременная? – сбившись в счете ее детей и мужей, переспрашиваю я, чувствуя как вновь еду спиной по сыпучей поверхности бескаркасного дивана.

– Да нет же, Полька! Не будь дурой! Последняя моя девчонка – Алуника – она ж от Миколаэ. Я уже от него родила! – смеётся Наташка, вновь прихлебывая вино. – Зачем ради хорошего дела ждать штампа в паспорте? Это и так приложится.

– А ты ничего не путаешь? – понимая, что личная жизнь подруги, как и раньше – слишком сложный многоугольник, уточняю я.

– Да нет же! Как можно запутаться в собственных детях?

– Не знаю, у меня же нет детей. А дети чужих матерей для меня все на одно лицо, хотя на самом деле они же, наверное, разные? А я вот не умею различать. Как вы, матери, их только не путаете?

– Вот дурочка! Ну что ты несёшь? – заливисто хохочет она и, отсмеявшись, спрашивает: – Так ты точно решила? Может, ещё родишь для себя? Какие твои годы, Полик? Всего тридцать пять! Мать была только двумя годами младше, когда малого родила! И теперь всем рассказывает, что это было лучшее, что она сделала в жизни!

– Ой, только не надо вот этого, ну хоть ты не начинай! – протягивая руку за сигаретой, нервно щёлкаю зажигалкой я. – Что вы как сговорились все в этом городе? Решили сами-одни побороть демографический кризис?

– А хоть бы и так! – задорно парирует Наташка. – Вот из-за таких как ты, бездетных…

– Чайлд-фри! – важно поправляю её я.

– Да хоть как ни назови, разницы-то нет! Из-за всех этих ваших заскоков у нас население и падает. Кому его поддерживать остаётся? Только таким, как мы! У нас только малой пока не отметился – ну так он не баба, часики не тикают, да и другим занят. Алевтинка скоро второго родит, у Нинки обе девки в области живут, скоро внуков дождётся…

– Слушай, ей же и сорока нет, Нине-то? – вспоминая, что первая из детей Никишиных была старше нас всего на три-четыре года.

– И что с этого? Через два года сорок! Можно у дочек уже и внуков требовать! А как по-другому? Не станешь требовать – все в чайлд-фри пойдут, как ты!

– Выходит, быть чайлд-фри не так уж и плохо, если к нам многие стремятся, а вы их не пускаете! – подкалываю ее я. Наше общение всегда было таким – со шпильками и подшучиванием, но честное и без камня за душой.

– Да, умеете вы привлечь! – по-свойски хлопнув меня по заднице, говорит Наташка. – Посмотри на меня – и на себя посмотри! Как девочка в сравнении со мной, ни в жизнь не скажешь, что тебе тридцать пять.

– Наташ, – принимая у неё из рук бутылку и гася сигарету в пепельнице, я не ведусь на антивозрастные комплименты, которые откровенно недолюбливаю. – Я не скрываю свой возраст и не строю из себя школьницу…

– Студентку, мать! Что-то ты совсем обнаглела! – прерывает меня со смехом она, и мы снова, вместе хохоча, пытаемся удержаться на этом неудобном диване.

– Да-да, студентку, как же! Да ты посмотри на меня, на эти синяки под глазами! И на морщинки, вот, – щурюсь я, – они полностью выдают мой стиль жизни!

– Ой, да какие там морщинки! – презрительно фыркает Наталья. – Нет, я серьёзно. Здорово выглядишь, Полик. Такая вся современная, модная, худенькая. Но главное богатство никуда не делось! – снова вспоминая наши махинации с носками в лифчиках, она показывает пальцем на мою грудь и смеётся. – Пэрсик, а не дэвушка! Так что рожай! Только свистни, знаешь, сколько у нас охочих поучаствовать найдется? Отбоя не будет! Рожай, я тебе говорю, слышишь?

– Так, прекрати! – с притворной злостью я показываю ей кулак, она в ответ на это снова звонко хохочет. – Хватит обо мне! Ты мне лучше про своих давай рассказывай… Младшенький ваш что там? Тоже, наверное, вырос? Сколько ему – лет семнадцать? Школу закончил? – чтобы увести тему подальше от моей бездетности, спрашиваю первое, что приходит в голову.

– Тю, ты что, дурная? – искренне удивляется Наташка и тянется рукой к штопору, чтобы открыть вторую бутылку вина. – Ты там со своими разъездами совсем с ума сбрендила, Полька! Скажешь тоже – семнадцать. Двадцать три ему! Женить скоро будем! Нам бы невесту приличную найти, далеко не каждая для семьи подойдёт. Так ты знаешь, какой у нас парень вымахал? Во! – показывает она рукой под потолок а потом делает над большим пальцем движение, будто солит или сахарит. «Во» с присыпочкой – так называют это жест в наших краях. И означает он не просто лучшее, а самое лучшее, экстра-мега класса.

– Да ты что… – охаю я, прикрыв руками рот. Почему-то факт, что даже вечно орущий в коляске карапуз – теперь завидный жених, кажется мне особенно сокрушительным, подчёркивающим, как быстро летит жизнь, а мы этого не замечаем. И малой, как привычно называет его Наталья, уже и не малой вовсе, а «во какой парень» Как там его… Артемка? Андрейка?

Или… внутри меня вдруг все холодеет… Может быть, Антошка? Было бы очень неудобно назвать дохлого козла в честь горячо любимого отпрыска всего семейства. Когда я уезжала, ему едва исполнилось пять, и уже тогда вся семья в нем души не чаяла.

– Наташ, – говорю, – А ничего, что я козла Антоном называю?

– Что? Козла? – сильные смуглые пальцы Наташки, которым не мешают золотые кольца, выдёргивают пробку из бутылки. – А че такого? Сама же сказала, в честь своего первого пацана! И правильно назвала, скажу я тебе. Помню я его. Козел козлом, точнее и не скажешь!

Облегченно выдыхаю. Окей, первого конфуза, вызванного моей плохой памятью на имена, удалось избежать. Надеюсь и дальше не опростоволоситься.

– Так что все-то ты, подруга, со своей столичной жизнью пропустила! А особенно мою вторую свадьбу, с братом цыганского барона. Ох, как мы гуляли, как гуляли! Три дня! А потом он меня убить хотел, из ревности, – Наташка мечтательно вздыхает, поводя покатыми плечами, и взгляд ее синих глаз делается мечтательным, с поволокой. – И малому такую же сыграем. Может, ещё лучше. Ведь золото, а не пацан! Только спесивый слишком, ну да это ничего. Обломаем. Знавали мы такую спесь, да, Полька? А как время прошло, так и понятно стало, что главное.

– Ну, как сказать, как сказать… – понимая, что она опять выводит разговор на тему семьи и деточек, пространно отвечаю я. – А дед Гордей как, Наташ? Я надеюсь… жив? – страх, что одиозный Гордей Архипович с его хищным ястребиным взглядом проиграл и сдался смерти, резко отступает, когда я слышу ответ Наташи:

– Да жив он, курилка, что ему сделается! Восемьдесят ему в этом году, восемьдесят, слышишь! Сказал, что старуху с косой гонять до ста двадцати лет будет. Пока праправнуков не дождётся и не научит их ездить верхом. На вас, баб, говорит, разве можно положиться? Не должны, говорит, потеряться наши семейные секреты, каждый из моих потомков должен пройти джигитовку – а то какие из вас козаки? Сопля вы на ветру тогда, а не козаки!

– Зная Гордей Архипыча, не сомневаюсь, что так оно и будет, – я улыбаюсь от того, что неизменность одних вещей вызывает во мне неприятие, а постоянство других – наоборот, симпатию и уважение.

– Так и будет, – согласно кивает Наташа. – Я сама ни в жизнь не поверила бы, если б не видела, как он в шестьдесят с гаком малого учил верхом ездить, всем этим трюкам с поворотами-переповоротами, сам показывал! Все мечтал из него конника сделать. Но тот другим увлёкся, хотя до сих пор наезжает к деду на лето в посёлок. Хоть этим его пыл унимает, чтобы он нас не доставал.

– Да ну, скажешь тоже! Ни в жизнь не поверю, что Гордей Архипыч способен кого-то просто так доставать.