Текст книги "Никогда_не... (СИ)"
Автор книги: Таня Танич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 82 страниц)
– Хуже некуда, – говорю я, в добавок ко всему чувствуя желание зареветь.
– Ничего, ничего страшного. Смотри, ты уже поняла, что это жесть, хуже не будет. Но ты же не видела то, что мы сделали с этой, мать её, котельной! Ты не видела! Клянусь, когда ты увидишь, ты забудешь обо всем, у тебя зачешутся руки и ты только и будешь делать, что эти свои инсталляции! Полинка! Там потолки в три с половиной метра! И промзона рядом! Все как ты хотела! Я знаю твои вкусы, мы все делали, как ты любишь!
– Ты так рассказываешь, будто сама там была, – с улыбкой смахивая с глаз непрошеную слезу, говорю я, чувствуя, что мне действительно легчает.
– Нет, не была, – Настя опять бежит по улице, в трубке шумит ветер, заглушаемый громкими и нервными гудками машин. У нас, как обычно, пробки. А здесь – потрясающе пустая дорога, хоть устраивай на ней часовую съемку без согласования с местными властями. – Но был Вэл, ты не забывай, и он показывал мне панораму с объекта! Что он ещё сказал? То же самое, что и ты. Городок – жопа, но квартира – мечта! Исходник был конечно классный – такой добротный кирпич, хорошие стены, балки и крепления. Тебе местная мэрия ещё денег должна приплатить за то, что мы взяли этот неликвид в аренду и что с ним сделали. А ты Вэла и его вкусы знаешь! После твоего отъезда они смогут сдавать её как арт-обьект и модный лофт!
– Да что вы там сделали? – радуясь возможности отвлечься на привычные разговоры, продолжаю я, поднимаясь с чемодана и двигаясь в направлении, которые указывает мне навигатор в телефоне. – Купили мебель и слегка в порядок помещение привели. Не так уж и дорого это вышло.
– Вот именно! Именно! – активно продолжает Настя, слыша перемену в моем голосе. – Полик, вспомни, что ты говорила мне пару дней назад? Надо воспринимать эту поездку как командировку! У тебя есть шикарные локации, а уж что и как там снимать, ты сама найдёшь. Ну? Попустило? А то совсем расклеилась, я тебя не узнаю!
– Попустило, – выдавливая из себя кривую улыбку, говорю я, глядя на поле, заросшее чертополохом и колючками, к которому выводит меня стрелочка интернет-навигатора. Через эти заросли мне надо будет перебраться к месту моей шикарной «локации».
Что ж, тем лучше, если мое временное жилище будет окружено колючками. Это точно отобьёт охоту у незваных гостей заглядывать ко мне.
– Ну, все, котик, мне пора! – щебечет в трубке Настя, а я рассеянно киваю, совсем забыв, что она не может меня видеть. – Значит так – звони, пиши, и вечером жду тебя по видео-связи. Я хочу своими глазами увидеть, какую конфетку Вэл сделал из этого промышленного говна!
– Вот спасибо, подбодрила – снова смеюсь я. – Ладно, до вечера. Позвоню и покажу тебе все лучшим образом. Предупреждаю сразу – буду пьяная.
– А то я тебя такой не видела! – смеется Настя. – Все, Поль, отключаюсь! Срочный клиент на линии и как всегда – полный придурок. Пока-пока, до вечера!
Со вздохом жму на кнопку отбоя и делаю первый шаг в это чертово поле. Все пятнадцать минут, пока я бреду по нему, приподняв чемодан, чтобы пощадить его и без того расшатанные колеса, я думаю об одном. Ученые занимаются глупостями, пытаясь найти доказательства существования различных вселенных. Мой последний звонок был совершенно из другой реальности. Какое ещё нужно доказательство существования параллельных миров, которые никогда не пересекутся?
Наконец, я вижу на горизонте мое жилище – издалека оно напоминает то ли башню, то ли полуразрушенный замок. На самом деле, это старая котельная, пришедшая в запустение. Когда мы увидели ее первый раз на спутниковых снимках, я влюбилась в это кирпичное чудовище с первого взгляда. Полгода назад поле, через которое мне пришлось пробираться, было засыпано снегом, а сразу за котельной находилась большая промышленная зона завода, который не работал уже лет тридцать.
Это то, что надо, тут же решила я. Тем более, к этому неприступному замку был и другой подъезд, вот только заходить нужно было с противоположной части города, а не с той, откуда пешком шла я, проклиная всё на свете.
Ну да ничего. По крайней мере, проблем с выходом в город у меня не будет. А когда придётся снова ехать в управление, возьму такси. И пусть хоть один водитель попробует что-то пикнуть против.
Настя оказалась права. Как только я открываю дверь с громко лязгающим тяжёлым замком (один он обошёлся нам дороже, чем мебель, которой мы решили заставить пространство) я тут же забываю о том, что остаётся за стенами.
– О господи, – говорю я, роняя чемодан, который решает взбрыкнуть напоследок и пускает большую трещину по пластмассовый крышке. – Господи, какой свет. Спасибо тебе!
Подбегаю к огромным арочным окнам, в слегка закоптившееся от времени и промышленных выбросов стекло которых льётся рассеянное свечение с улицы, подмигиваю небу и поднимаю большой палец вверх. Что бы там ни говорили представители всех религий, я точно знаю – бог есть художник, а весь наш мир – его самая крутая инсталляция. И я с удовольствием ловлю ее в объектив, признаваясь в любви к его творениям. Поэтому мне легко общаться с богом, я считаю его своим другом. Ну какая творческая душа не поймёт другую творческую душу?
– Спасибо! Спасибо за такой подарок Ты не дашь мне сойти с ума от скуки. Это очень хорошо! – говорю я, глядя вверх, и довольно обхожу свои новые владения.
Мы не трогали заднюю часть котельной – кое-где там обвалилась крыша, ещё и крепления были ненадежными. Мой друг-дизайнер Вэл, который выезжал на объект, сразу же выбрал место, где была проходная и подсобные помещения, и хорошо тут потрудился. Его основная работа по перепланировке осталась в проектной программе, остальное же воплощали в жизнь местные рабочие за такие копейки, что Вэл плакал и страдал, а потом и вовсе пригласил их к себе на другие проекты. Сначала все шло прекрасно, но, пообтесавшись и узнав цены на рынке, рабочие забастовали, после чего задрали оплату за свои услуги выше среднего по столице, поняв как их облапошили. Вэл кричал, обвинял, даже пролил пару скупых хипстерских слез, после чего сторговался с ними до устраивавшего обе стороны варианта, содрав клятву, что качество работы не пострадает.
Чем закончилась эта эпопея, я так и не узнала, потому что в разгар их разбирательств улетела на месяц в командировку. Но в том, что в моем жилище местные ребята выложились по максимуму, я не сомневалась. Слишком хорошо я знала нашего пронырливого истеричку-дизайнера, который несмотря на «непацанские понты», как привычно характеризовали его рабочие, был такой въедливой стервой, что отвертеться от его требований было невозможно.
– Отлично. Вэл, вы просто отлично сработали, – довольно потирая руки, благодарю друга, хоть он этого не слышит, и обхожу огромное помещение, разделённое на три части.
Одну из них я сразу попросила оставить свободной от любых визуальных шумов – и она, как я и хотела, совершенно пуста. В углу виднеется только мягкое кресло-мешок и тумбочка, открыв которую, я нахожу бутылку "Джек Дэниелз", упаковку яблочного сока и два стакана. Не выдерживая, я снова смеюсь – чувство юмора моих друзей на высоте, как и знание моих привычек.
– Ваше здоровье, дорогие! – тут же наполняя стакан на три четверти виски и лишь на четверть соком, я торжественно салютую бокалом.
Знаю, они слышат меня даже через черте сколько километров. Пусть с родным городком мне повезло мало, зато с друзьями и приятелями – от души.
Дальше так называемая кухня – здесь тоже все сделано по первому разряду. Я не люблю готовить, поэтому одной мультварки, маленькой переносной электроплиты и неожиданно большого холодильника (где только Вэл взял его, вписавшись в смету?) мне вполне хватает. Еще здесь есть огромный стол из грубого дерева, над которым висит несколько модных, с закосом под промышленный шик ламп, а в углу напротив стоит большой светильник.
– Куплю свечи и будет совсем здорово, – подвожу я итог, обходя высокие барные стулья и диван у стола. Черт, здесь можно было бы собрать неплохую компанию, вот только где я ее возьму?
Третий сектор занимает моя вроде как спальня. Делая ещё один глоток Джека, который приятно согревает горло, довольно улыбаюсь. Все как надо, все хорошо и даже лучше.
Я сразу попросила дизайнера – никакой одноразовой мебели и кроватей из Икеи, а потом, опомнившись, посмеялась над казусом. Какие ещё кровати из Икеи, тут никакой Икеи отродясь не было. Что точно можно записать моему городку в жирный плюс – отсутсвие громких брендов, чьё раздутое имя часто далеко от качества того, что они продают. Ни Макдональдса, ни Кей-Эф-Си, ни Зары, ни Старбакса. Земля свободы и первозданной чистоты
– Да, мне здесь по-настоящему нравится! – говорю я, плюхаясь на огромный ортопедический матрас, накрытый покрывалом и усыпанный множеством подушек, больших и маленьких.
Вэл постарался и сделал настоящее ложе, соорудив что-то вроде высокого помоста величиной с матрас, так что я получила настоящую кровать – простую и огромную, чтобы спать как я люблю – свободно раскинувшись, без боязни грохнуться на пол, как в детстве с маленького диванчика, который я ненавидела.
В кирпичных углублениях в стене стоят незажженные свечки (а ведь я только собралась их покупать) и глядя на них, мне хочется уже не смеяться, а сентиментально плакать. Все мои бытовые фетиши и хотелки учтены в полной мере. Ещё и огромные окна рядом. Солнечный свет не будет помехой – во-первых, легкая копоть на стёклах делает его мягким, а во вторых – у меня с собой маска на глаза, не раз спасавшая во время долгих перелётов.
Переворачиваясь на живот, я довольно пью свой виски и болтаю ногами, слишком поздно сообразив, что обувь тут надо снимать у самого порога. В нашей стране не так уж много городов, позволяющих забираться на постель в обуви, и мой родной – точно не из них. Буржуйскую привычку не разуваться я привезла из чистой и сытой Европы, и здесь она выглядит особенно нелепой.
– Все хорошо, все очень хоро-ошо! – напеваю я под воздействием моего друга Джека, уже удивляясь, почему так огорчилась с утра. – И будет ещё лучше! – объявляю я своему отражению в большом напольном зеркале, переходя в третью секцию квартиры.
Здесь для меня оставили что-то вроде чилаут-зоны. Посреди кирпичной стены громоздится нечто похоже то ли на картину, то ли на продукт современного искусства – из большой деревянной рамы прямо на меня торчат гроздья рябины, сухоцвет, жестянки и внезапно залакированные, самые настоящие кости и череп. Подозреваю, что все это – продукт деятельности Вэла, прибывшего сюда принимать работу и прогулявшегося по промзоне в обнимку с другом Джеком, плескавшимся у него в бумажном стакане (наш творец интерьеров принципиально не ест и не пьет из пластиковой посуды, желая спасти планету от загрязнения)
Что ж, искусства много не бывает, думаю я и снова поднимаю стакан, салютуя голове мертвого козла, грозно висящей посреди картины. Когда-то это было вполне приличное домашнее животное, по глупости сбежавшее на промышленный пустырь, где его сожрали стаи голодных собак. Или оборотней – ещё в школе мы шутили, что в воздухе нашего города находится столько вредных выбросов, что неудивительно, если животные уже начали мутировать. А вскоре к ним присоединимся и мы, люди.
Зона отдыха навевает на меня почему-то слегка загробные, далекие от умиротворения мысли. Значит, нужно выпить ещё стаканчик. Возвращаюсь к тумбочке, лью в бокал уже чистый виски и с удовольствием опрокидываю в себя одним глотком. Так-то лучше. Это мне вместо приема витаминов с утра.
Издалека мой чилаут-уголок видится в более благостном свете – голова козла уже не смотрит так осуждающе, внимание привлекает красивый контраст темно-коричневого кирпича и нескольких полок в стиле индастриал, сколоченных из металлических балок и небрежно выкрашенных чёрной краской. Суровая эстетика сурового края. Уверена, что материал для этих полок тоже притащили рабочие прямо из промзоны. Что ни говори, это очень удачное соседство.
Перед картиной с головой козла валяется громадный пуф, или бескаркасный диван, как его принято назвать в дизайнерских кругах. Не могу сказать, что знаю хотя бы одного человека из своих старых друзей, кто согласился бы чиллить под картиной с костями и консервными банками. Ещё более не уверена, что желающие найдутся в нашем, весьма далеком от авангарда крае.
Ну и ладно. Зато со мной всегда мой друг Джек. Его уж точно ничем не смутишь.
Тишина, плотно окутавшая лофт с высоты кирпичных сводов, внезапно начинает меня тяготить, и я вспоминаю, что надо разобрать чемодан. Здесь срочно нужны следы жизни хоть кого-то, кроме загадочного козла на инсталляции: одежда, разные мелочи на железных полках, весь мой распакованный рабочий инвентарь и, конечно же, музыка. Резко вытряхиваю на больший из диванов содержимое чемодана и сразу же нахожу ее – мою переносную колонку, способную мощью басов поднять из-под земли армию зомби. Подключаю её к телефону и болезненно морщусь – интернет здесь слабый, но спасибо, хоть вообще есть. Ничего, к вечеру выберусь в город и накачаю себе гигабайты музыки, а пока – стоит порадоваться, что связи хватает хотя бы на треки без перерывов. А в интернете смогу повисеть и попозже.
Дальше распаковываю штатив, устанавливая его в рабочую зону, рядом выкладываю из рюкзака запечатанный задник-фон, дорожный диод-подсветку, мини проектор, чехлы с объективами и фотоаппарат. За годы переездов у меня сложилась привычка возить свои сокровища всегда отдельно и не отпускать от себя ни на секунду. Не знаю, что бы я сделала с тем, кто бы ухитрился потерять мою ценную кладь или не дай бог, небрежно швырнуть ее в багажник.
Отхожу на несколько шагов – студия постепенно приобретает черты человеческого жилища, причём жилища моего. Одежду быстро развешиваю на плечики на раме, заменяющей мне гардероб, и передвигаю в зону отдыха, поближе к козлу, торчащему посреди грозной инсталляции.
– Здесь немного, так что не запаришься. Надеюсь, ты ничего не имеешь против женских шмоток? А если и имеешь – мне плевать, – говорю я черепу. Алкоголь всегда развязывает мне язык, так что в собеседники годится даже мертвый козел.
Остальные мелочи сгружаю на полки, параллельно наливая себе ещё виски, в этот раз снова разбавляя. В моем новом доме нет ни крошки еды, так что если я не хочу свалиться без чувств раньше времени – придётся следить за выпивкой.
Свалиться я действительно хочу – только спать, а не в пьяное забытье, после которого непременно будет тошнить и раскалываться голова. Поэтому клятвенно обещаю козлу, что это последний бокал – по крайней мере до вечера, который вряд ли откроет мне горизонты удивительных событий.
– Слушай, давай уже по имени общаться, что мы как не родные, – стаскивая с себя джинсы и майку, говорю козлу. – Тем более, нам ещё жить вместе, целых две недели. Я перед тобой голая ходить буду, – игриво сообщаю ему я, и доказательство своих слов сбрасываю белье и с удовольствием потягиваюсь. Свобода от швов и тесных лямок – это же прекрасно. Главное сейчас – в ванную, одежду – в стирку, и до вечера – в меру здоровый сон, пока моя печень будет справляться с последствиями возлияний, чтобы, проснувшись, я смогла продолжить выпивать.
Что ещё остаётся делать в этой дыре?
– Две недели, слышишь? – снова обращаюсь я к козлу, подбирая одежду с постели. – Это мой план! А я никогда не отступаю от своих планов! Две… – я пытаюсь подавить накатившую зевоту, – недели. И если я останусь хотя бы на день дольше, можешь меня забодать. Хотя… – критично оглядываю я его, проходя мимо картины, чтобы подняться по небольшой лестнице в бывшую баню, превращённую стараниями моего дизайнера в отличную душевую. – Ни черта ты не сделаешь… ты же мертвый! Знаешь… Я назову тебя Антошкой. Да! Козел Антон! Совсем как мой первый парень! – довольная своей шуткой, нетрезво хихикаю я. – Такой же долбанутый и вечно недовольный! – на этом месте я понимаю, что с Джеком пора завязывать – склонность к шуточкам про бывших всегда выдаёт во мне вторую стадию опьянения.
На третьей я начинаю буянить и мне очень не хочется достигать ее раньше времени.
Не буянить в родном городе – таков ещё один серьёзный мой план.
Просыпаюсь спустя час от того, что вода в ванной стала совсем холодной, машинка, закончив стирку, устала пищать, а я – ужасно замёрзла. Последние минут десять меня мучил кошмар о том, что за мной гонится полицейская машина и противно пищит. Теперь я понимаю, откуда взялась эта сирена.
– Да заткнись ты уже, наконец! – обращаюсь к паникующей стиралке и встаю из остывшей воды. По телу колючими мурашками сразу же начинает скользить холод, кожа становится синюшной. Отлично, замерзнуть в средине июня в наших тёплых краях – это надо ухитриться. Оказывается, для этого и изобретать ничего не надо. Всего лишь уснуть в остывшей ванной.
Нажимая кнопку отбоя, отключаю стиралку и вытряхиваю чистую одежду в корзину, предварительно обмотавшись полотенцем.
– Полина, спать надо в кровати. Спать надо в кровати, Полина, – снова говорю себе, морщась от ощущения затёкшей шеи.
Хотя, мне не привыкать. Как-то я спала в кровати с зажженной сигаретой, услужливо подсказывает память. А ещё когда-то не рассчитала со снотворным и проснулась спустя сутки с такой головной болью, что любое похмелье могло показаться райским чудом. Так что не в кровати дело, а в склонности к идиотскому риску, которую я никак не могу побороть. Вот и сейчас – уснув в ванной, я могла соскользнуть в воду и захлебнуться, но всё-таки проснулась. Спасибо пищащей стиралке.
– Спасительница моя! – говорю ей, развешивая вещи на сушитель, расположенный тут же. – Я больше не буду, честно. Больше не буду рисковать как дура. И спать буду только в постели – вон какая она у меня офигенная. И не пить таблеток. И вообще, особо не пить.
Своё последнее обещание я нарушаю спустя несколько часов, после первой же вылазки в город. Меня так трясёт, что первое из того, что я делаю – это бросаю пакеты у порога, иду, снова забыв снять обувь, в направлении бутылки Джека, призывно стоящей на столе, наливаю виски на дно бокала, и тут же его выпиваю.
– Курицы! – с грохотом ставя стакан на стол, громко объявляю я. – Гребаные клуши!
Мне ужасно хочется ещё и плюнуть в стену, но вовремя вспоминая, что эта стена – моя, да и вообще до неё далеко, можно заплевать пол, я унимаю это желание. Вместо этого разворачиваюсь, возвращаюсь к пакетам и тяну их к столу, где начинаю разгружаться, зло швыряя запечатанные свертки на деревянную поверхность. Не закончив это дело, я отбрасываю неразобранный пакет, и снова пересекаю студию в поисках пачки сигарет и зажигалки. Наконец, сняв обувь возле входа, я нахожу свой Мальборо и, приземляясь на матрац, заменивший мне кровать, с наслаждением затягиваюсь.
Курить в постели – о да! Не с этим ли я борюсь, закономерно опасаясь, что как-нибудь сожгу себя заживо? Чтобы противодействовать глупой привычке, тут же поднимаюсь и отхожу на пару метров, утаскивая с собой пепельницу.
Мое новое место для курения – широкий подоконник среднего окна, одного из троих, равномерной удаленный как от кровати, так и от рабочей зоны. Поджечь камеру и инструменты я опасаюсь больше, чем поджечь себя.
Зажав сигарету в зубах, левой рукой открываю небольшую раму, одну из многих в окне, правой включаю блютуз, чтобы сконнектить телефон и колонку. Душа требует чего-нибудь подрайвовее, какого-нибудь злого и забористого рок-н-ролла. Быстро нахожу то, что мне надо и блаженно вдыхаю дым, прислушиваясь к голосу Гарика Сукачёва: «Ну а мы, ну а мы – педерасты, наркоманы, фашисты, шпана. Как один социально опасны, и по каждому плачет тюрьма!»
Улыбаюсь, как будто мне лично посочувствовала вся Бригада С и подпеваю:
– И мы катимся вниз по наклонной с точки зрения высших сфер, – глубокая затяжка, глоток виски… как же хорошо… – Молодежные группировки берут с нас дурной пример!
Любимая музыка – лучше любого терапевта. И компания Джека Дениэлза, конечно же.
Не выпуская сигарету изо рта, ставлю песню на повтор, наливаю новый стакан виски и иду готовить. Хорошая из меня хозяюшка, хоть кулинарное шоу снимай.
Козел Антошка все более презрительно смотрит на меня со стены.
– Если что не нравится – можешь валить нахер! – объявляю ему сквозь зубы, двумя руками отламывая курице ноги. – Хотя, куда ты денешься, ты же мертвый. И, знаешь, по-моему, не только ты. Только до тебя дошло, а до остальных – ещё нет. Ну и черт с ними!
Сейчас мне не до высоких материй. Мне нужно расправиться с этой курицей, запечь ее, или сварить, или изжарить. Два пирожка с капустой – все, что мне смогли продать из готовой еды, – не радуют мой пустой около суток желудок. А еще, кажется, что они растворились в виски во мне, не успев даже перевариться как следует.
– Так. Я могу, я могу. Я готовила себе в общаге. И даже после универа готовила. Сейчас мы тебя чем-то зальём… Сметаной какой-нибудь. Или вискариком… – говорю я курице перед тем, как четвертовать её острым тесаком.
Моя склонность общаться со всем, что попадётся под руку, начинает вызывать беспокойство. Скорее бы Настя вышла на связь, я рискую не дожить в добром здравии до ее звонка. Смотрю на смарт-часы и стону в голос, не стесняясь. Без пятнадцати семь вечера. Время в этом чертовом городке тянется по каким-то дурацким законам, в несколько раз медленнее. Пока настанет одиннадцать часов, когда мы договорились созвониться с Настеной, я успею несколько раз сойти с ума.
– Вот так, отправляйся! – даю прощальное напутствие курице, по частям запихивая ее в чашу мультиварки, поливая, как обещала, и сметаной, и виски. Я так и не смогла выбрать наиболее подходящий ингредиент.
Произнося про себя молитву всем кулинарным богам, искренне надеюсь, что моя затея увенчается успехом. Пока я здесь, готовить придётся регулярно. Мне не удалось ни поужинать в городе, ни узнать у местных хоть какой-нибудь совет или рекомендацию, где это можно сделать.
В первом же кафе-наливайке, которое я не признала сразу, обманувшись вывеской «Пельменная», из закусок мне смогли предложить только сухарики, орешки и солёную рыбу. А еще пиво, паленый коньяк и местный самогон на выбор. Плюс весьма сомнительную, но весьма оживившуюся при моем появлении компанию. Еле вырвавшись на свободу, я твёрдо решила, что не готова к такому дружелюбию. Никаких больше пельменных. Пойду туда, где собирается самая приличная и хозяйственная публика – в местный гастроном.
Пешком от моего жилья ближе всего до окраины, поэтому я даже не надеюсь встретить супермаркеты, пара из которых есть только в центре. Ищу и нахожу самый настоящий гастроном – типичный магазинчик из тех, которые мало изменились со времён моего детства. Тяну на себя старую, если не старинную железную дверь с деревянными вставками, на одной из которых, если меня не обманывает зрение, все еще вырезаны серп и молот.
Да, восемнадцать лет пролетели, не задев это место. В нем все такие же холодильники, витрины еще советского образца, в углу виднеется автомат с газировкой – к несчастью, неработающий. Очень жаль. Я бы с удовольствием выпила сейчас сладкой грушевой воды с сиропом – по моим воспоминаниям она была гораздо вкуснее всяких буржуйских кока-кол.
Внутри, как и много лет назад, стоят приятный полумрак и пустота. Полки до сих пор почему-то заставлены наполовину, на самом видном месте – многочисленные россыпи консервов, сгруппированных в причудливые пирамиды. В голову сразу закрадывается мысль о тех, кто их выкладывал, и не жалко ли им было своего времени. Хотя… О чем это я? Свободного времени здесь преступно много, так что можно понять местный народ, добровольно строящий пирамидки из тюльки.
Как всегда, в подобных магазинах наличествует уставшего вида продавщица и несколько постоянных покупательниц, которые ведут доверительный разговор с подругой по ту сторону прилавка. Быть с продавцом в хороших отношениях всегда считалось у нас хорошим тоном и принадлежностью к высшей касте. Так для тебя и припрятать кое-что могут, и вовремя предупредить, если несвежее, и обвешивать будут без наглости, по-человечески.
Ни капли не смущаясь такой кумовской атмосферы, я уверенно иду к старожилкам города, понимая, что нашла тех, кто мне был нужен. Уж эти хозяюшки точно расскажут о всех самых лучших точках и я буду знать, куда ходить за сметаной, а куда – за мясом. Судя по ассортименту этого магазинчика, покупать все нужные продукты в одном месте у нас до сих пор не принято.
Подружки-хозяюшки смотрят на меня пристально и неприязненно, окидывая с ног до головы взглядом «Ты чьих будешь?» Удивительный излом сознания в наших краях – заходить в кафе или магазин, если ты одна или никого здесь не знаешь, считается едва ли не грубостью. Как будто пришёл без приглашения в гости не на свою территорию.
Надеюсь, что на меня эти правила больше не распространяются. Будучи подростком, я ходила только в магазины и на рынок в своём районе, так что в неуважении к традициям меня нельзя упрекнуть. Сейчас же я вообще приезжая. Почти туристка. Для меня могут быть особые скидки в отношении, на которые я продолжаю надеяться, но зря.
Никогда не стоит ходить в гости без приглашения. В этом я убеждаюсь, когда под все более неодобрительные взгляды подхожу к прилавку, о который, опершись монументальной грудью, на меня смотрит продавщица. На ее лице так ясно написан вопрос «Че приперлась?», что единственным адекватным ответом могут быть только смущенно потупленные глаза и невнятное блеяние: «Я… Это… А можно булку хлеба?»
И все бы хорошо, если бы я умела так делать. Но сколько себя помню, в ответ на откровенное разглядывание – в саду, в школе, в поликлинике, я могла только нагло пялиться в ответ, лыбиться и говорить: «Здрасте! А я – к вам!» Смолчать или опустить глаза было совершенно невозможно. Это все равно, что не дать сдачи обидчику или уступить, когда тебя оскорбляют. Потом полночи спать не будешь, станешь вертеться на одном месте, а утром обнаружишь, что ищешь топор, припрятанный в кладовке, чтобы пойти и продолжить разговор.
Из-за этого мне часто повторяли: «Нахалка ты, Полька! Никакого уважения к старшим!»
Ну что ж, раз его раньше не было, так и сейчас нет. И, улыбаясь самым препохабным образом, я по привычке выпячиваю грудь вперёд и так же, как и двадцать лет назад, говорю:
– Здравствуйте! А я к вам!
Величественная дама продавец неодобрительно хмурится, ее подруги переглядываются, откровенно фыркая и пуская глаза под лоб.
Что-то не то. Не должно быть такой реакции на мое приветствие – тихо пофыркать за спиной и покрутить у виска – это одно. Открыто демонстрировать желание вцепиться тебе в волосы – совсем другое.
Понимая, что сходу не могу разгадать эту загадку, продолжаю засыпать недовольных женщин вопросами.
– Подскажите, пожалуйста, что я могу взять у вас из готовой еды? Что-нибудь порекомендуете?
Продавщица, приподняв бровь, надменно хмыкает и одним взглядом показывает на полку с пирожками. На вид они какие-то совсем страшные, но мой голодный желудок тут же начинает призывно урчать.
Смущаясь, опускаю взгляд вниз, пытаясь утихомирить некстати возникшее урчание – и тут же понимаю причину такого осуждения. Равно как и повышенное дружелюбие от местных пьянчужек в пельменной. Черт побери, ну как я могла так оконфузиться!
Спеша за покупками, я оделась как обычно дома – свежая белая майка и джинсы, очки, чтобы скрыть синяки под глазами, кеды и… никакого лифчика, закономерно решив, что это не гос. инстанция, к чему мне какие-то ограничения. Да и вообще, с моей нелюбовью к натирающим лямкам и тесным застёжкам, от которых противно чешется спина, я часто пренебрегаю этой частью гардероба. Грудь под майкой, естественно, угадывается. Мне на это давно плевать, равно как и большинству народа в тех местах, где я обычно бываю. Вот только этот магазинчик – явно к таким местам не относится. И я об этом вспоминаю слишком поздно.
Пусть я уехала давно и косячу теперь на каждом шагу, все же, я родилась здесь и прекрасно понимаю, что после подобного просчета выстроить отношения или выведать нужную информацию у дамочек не получится. Наличие в поле их зрения едва прикрытой женской груди равносильно заявлению: «Я стерва-сучка-проститука, уведу твоего мужика, лишу семью кормильца, детей по миру пущу, а тебя заставлю побираться в переходе»
Поэтому, сразу сбавив градус улыбчивой радости, перехожу к официальному тону потребителя. Ну и черт с вами. Не выгоните же вы покупателя из гастронома, который готов скупить у вас половину товаров на полках? Хотя, учитывая их неполную заполненность, скупить можно и все.
– С чем пирожки, подскажете?
Дама-продавец что-то невнятно бурчит под нос, ее подружки откровенно насмешливо цокают языками.
– Говорите громче! – повышаю голос. – Я вас не слышу!
– Глухая, что ли? – слышится справа язвительный голос одной из покупательниц. – Отлично, значит, первой ссору начну не я. Так даже легче. Не надо изображать липовое дружелюбие.
Поворачиваюсь к ней лицом, смерив таким же оценивающим взглядом (в наших краях ссориться полагается с соблюдением всех традиций) и так же, как она, закатив глаза под лоб, произношу, стараясь ввернуть в речи побольше нашего выговора:
– Слышь, а ты че лезешь? Дурная, что ли?
На несколько секунд повисает тишина, моя противница, немного огорошенная ответной грубостью, старается найти слова для продолжения ругани. Вполне вероятно, что они будут матерными. Хорошо бы так. Мне как раз не терпится кого-то обматерить.
Ситуацию исправляет истинная хозяйка этого гастрономического царства – грозная продавщица:
– Так, девушка! Вы мне тут… Вы мне тут не это самое! Ясно? Вы не на панель пришли! Нечего мне тут свои выбрыки показывать!
Выбрыки. Помимо воли я опять начинаю улыбаться. Типично наше словечко. Так на меня ругались в детстве родители, также же костерила завуч на собраниях. Но есть и другая новость. То, что я для них по-прежнему «девушка» – крайне плохой знак. Значит, они считают меня зарвавшейся пигалицей, не просто сучкой-проституткой, а еще и малолетней. Из-за невысокого роста и мелкой комплекции я не раз попадала в эту ловушку. Никакого уважительного «женщина». Назвав меня «женщиной» они бы признали во мне равную соперницу, с которой можно пособачиться на равных, а потом, встретив повторно в этом же магазине (если мне хватит смелости прийти) посоветовать, какой укроп лучше брать на засолку. С женщиной можно было поцапаться, чтобы попробовать ее на крепость, а после взять в свой круг.
С девушкой такое не прокатит. Наглую выскочку будут ставить на место с осознанием превосходства повидавших жизнь степенных дам. Этот бой я проиграла, даже его не начав.
