Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 82 страниц)

– Так ты, значит, все за меня решила, да? Что мне надо и что нет, – поигрывая желваками, не даёт договорить мне Артур.

– Да, решила. И решения своего не изменю. И ни разу, ни на секунду с того момента, как узнала кто ты, его не меняла. Несмотря на то, что немного… позволила себе слабость…

– Ага, вот как это называется. Слабость… – его голос снова становится глухим и механическим.

Ох, Артур, думаю я про себя. Всё-таки скидку на возраст надо делать, несмотря на его упорное желание игнорировать эту тему. Мои ровесники уже спокойно принимают то, что может быть секс по дружбе, секс без обязательств, секс назло или даже от скуки. И что все эти забивающие дыхание и волю поцелуи, желание оторвать друг от друга хоть кусочек, чтобы оставить себе и тайно носить где-нибудь в скрытом уголке сердца, не означает намерение быть вместе до гробовой доски. Это страсть, которая вспыхивает и проходит. А не признак того, что я передумала.

Для Артура это все еще тесно переплетено с чувствами – он пока не научился отделять одно от другого. Поэтому приходится рубить одним махом. Чем резче, тем лучше. И лучше сейчас, чем потом, когда станет слишком поздно.

– Так что всё, Артур. Всё, что могли, мы друг другу сказали, – в который раз пытаюсь закончить этот все более тяжелый разговор. – У нас всё было очень круто. Недолго, но… очень круто. Мы с тобой, вообще, классные, – снова пытаюсь улыбаться и часто-часто моргаю глазами, в то время как он, как будто окаменев, стоит, не двигаясь. – Может быть, как-нибудь… В другое время, в другом месте. Но не сейчас. Встретимся спустя ещё лет тридцать пять где-нибудь на Ибице, да?

Вот зачем я это делаю? Ну что опять за крючки? Сказано ведь уже самое главное, все сказано! Какие ещё встречи? Ну какая, мать ее, Ибица?

Он ничего не говорит мне на это – только молча отходит на пару шагов. Либо ему нечего сказать, либо то, что он хочет сказать на самом деле, прозвучит очень грубо и жестко, и Артур пытается сдержаться.

Я тоже пытаюсь сдержаться, не всхлипывать и не реветь напоказ, только быстро утираю рукой слезы и вдруг вспоминаю про ещё одну важную деталь, о которой совсем совсем забыла. Вот о чем надо было сказать, а не о какой-то там Ибице.

– Ой… Артур, подожди! Стой-стой… – спохватываюсь я в последний момент и вижу, как резко он вскидывается, привлечённый этими словами. – Это важно, чуть не забыла! – добавляю в ответ на его напряжённо-вопросительный взгляд. – Ты… Только пойми меня правильно. Ты не мог бы поговорить с Денисом? Он же один знает про нас и знает всю твою семью. Объясни ему ситуацию как-то… полегче, без подробностей. Главное – сделай так, чтобы он не болтал про тебя и меня. Мне-то ничего от этого не будет. Я скоро уеду. А вот тебе его болтовня может конкретно подпортить жизнь. А я очень не хочу, чтобы так случилось.

– Ясно… – мимолетное оживление в глазах Артура гаснет, и вместо пустоты, вызванной моими словами, во взгляде прорезается такая злость, что я понимаю – сейчас будет взрыв.

Кажется, после отказа от отношений, которые он мне предложил, мое последнее уточнение-забота задело его особенно сильно.

Черт, может, реально не стоило говорить этого и поучать его дурацкими подсказками? Ну что за мамочкины интонации возникают во мне так некстати? Но жалеть уже поздно – Артур конкретно завёлся и я понимаю, что сейчас произойдёт то, чего я так хотела избежать. Откровенный и громкий скандал с руганью, со взаимным посыланием друг друга куда подальше. Что ж, сами виноваты. Дотянули таки. Давно уже пора было разойтись на волне светлой грусти. Нет же, мы сейчас пособачимся вдрызг, и вот тогда все точно будет кончено.

– Вот, значит, ты о чем. Значит, это Дэн может испортить мне жизнь? – от того, с каким неестественным спокойствием он говорит, наступая на меня, по спине бегут мурашки, я делаю шаг назад и переступаю за порог, в дом. Этот его тон явно не предвещает ничего хорошего.

– Дэн? – снова повторяет Артур, и я отступаю еще на шаг. – Не идиотское совпадение, на котором ты зациклилась и зарубила нам все будущее. Не то, что ты делаешь типа благородные, а на самом деле тупые выводы о людях, которых совсем не знаешь. Не то, что единственное, в чем я облажался – это родился там, где родился. И должен теперь за это выгребать по полной… – несколько секунд он молчит, с шумом переводя дыхание. – А, блядь, Дэн! Который может кому-то что-то там сказать! Дэн – главная проблема! А не то, что кто-то очканул и прогнулся под тупые правила, да?! Что за херня, Полина! Тебе самой от себя не тошно?!

Молчу, упорно молчу, пытаясь удержаться и избежать ругани. Артур жжёт меня прямым тяжёлым взглядом, ожидая, что я поведусь на его слова, но я чувствую – он просто раскачивает меня на эмоции. Внутри у него все бурлит и клокочет – он хочет, чтобы я испытывала то же самое, чтобы тоже вышла из себя, начала кричать и доказывать, что он не прав, чтобы потеряла контроль над собой – и тогда мы будем квиты, вот только непонятно, к чему это снова все придёт.

– Знаешь… я думал тебе одной плевать на все, – не дождавшись ответа, он понижает голос, теперь каждое его слово звучит как намеренный удар. – Плевать, кто что скажет или подумает. Ты ж не такая, как все здесь. Была… Или все-таки казалась? Где твоя свобода, Полина? Где всё то, что было в самом начале, о чем ты говорила там – со сцены, в школе? Или это все так было, для громкого слова? А на самом деле это твоё: «Живи как хочешь, ломай правила» обыкновенное позёрство и брехня?

– Брехня? – повторяю я ошарашено. – То есть, это я – человек, который наговорил брехни, а не ты?

Его слова таки пробивают воображаемую броню, которой я безуспешно пыталась отгородиться, и в ответ я выдаю ему все, что думаю, без тормозов и фильтров.

– Так это, выходит, я во всем виновата?! – кричу ему в лицо, сжимая кулаки от злости. – А ты… Ты просто не там родился? И больше ничего? А в остальном такой белый и пушистый?! Да ты же мне врал, Артур! Ты! Мне врал! Откуда я знаю, что только в одном! А теперь весь такой сам обманутый выдвигаешь мне претензии с обвинениями? Что я прогнулась? Что я кажусь не такой, какая я есть? Да катись ты нахер! Сам говорил – если играешь грязно, все договоренности теряют силу. Ты тоже с самого начала играл грязно! С самого начала! Так что никаких больше уговоров, разговоров, переговоров – ничего между нами не может быть! Все, проехали! Сколько можно уже тянуть все это?! Все, давай, вали отсюда! Не хочешь подстраховать себя с Дэном – и черт с тобой! Мне пофиг! Слышишь меня? Мне – пофиг! И… и… Чтоб тебе пусто было! – добавляю совсем уж на наш манер и, подхватив с полки, стоящей рядом, первый попавшийся предмет, швыряю его о порог, чтобы спустить ярость от слов, которыми он ужалил меня как шершень, неожиданно больно.

Это оказывается один из дизайнерских подсвечников из стекла и металла, и он разлетается во все стороны мелкими осколками, а мы с Артуром отпрыгиваем от порога – он в свою сторону, я в свою.

В ответ он выдаёт мне поток таких забористых ругательств, что я даже застываю на миг, пытаясь уловить новые для себя обороты. Знаменитый гордеевский гонор и вспыльчивость, о, как знакомо. И после этого он будет говорить, что он – не его семья? Нет уж, такие гены никуда не денешь, прорвутся сквозь любую толщу самоконтроля.

Впечатав меня в стену ещё парой-тройкой смачных словесных оплеух – да что ж такое, почему на меня сегодня все кричат, – Артур оборачивается ко мне спиной, резко с разворота пинает первый попавшийся камень, так, что тот скачет по пустырю, словно запущенная «жабкой» галька, и ничего больше не говоря, уходит к своей машине, а темнота вокруг постепенно скрадывает его силуэт. Через несколько секунд вижу, как поле перед моим домом рассекает свет фар, слышу как включается двигатель и шины шуршат о щебёнку и песок – автомобиль дергается с места резко и с каким-то странным повизгиванием – ещё несколько минут, и он тоже растворяется в темноте, оставляя меня на пороге совершено одну.

Хотя… почему же одну? У меня есть для компании недопортугальский портвейн и ночь, которую я собираюсь провести в слезах, соплях и страданиях. Теперь, когда меня никто не видит – можно. Можно больше не строить из себя взрослую, умную, рассудительную, которую все равно обвинят в трусости и в том, что прогнулась.

Куда ни кинь – всюду клин. Всем хорошим не будешь.

Возвращаюсь к себе на еле гнущихся ногах, даже не прикрыв нормально дверь. Кому я здесь нужна, чтобы заботится о собственной безопасности? Разве что бродячим собакам? Ну так пусть приходят, будет кому отдать еду из холодильника, который Артур заполнял для нас двоих. А теперь нас двоих больше нет, и мне не то чтобы есть не хочется… Кажется, я даже дышу с трудом.

Беру с собой пепельницу и пачку сигарет, падаю на кровать – кроме аппетита у меня нет сил ни вспоминать, ни чувствовать, внутри как будто раскрылась большая чёрная дыра. И она надсадно ноет и болит, всасывая в себя воздух с противным свистом.

Прикуриваю от зажигалки, не чувствуя даже приятной терпкости дыма. Сто раз обещала себе не курить в постели. Сто раз. Это будет сто первый. А дальше – сто второй и сто третий. Ой, да не пофиг ли?

Каким же мягкотелым делают человека чувства. Приходится это признавать и думать, что с этим делать. Да, меня больше не пугает это. Я понимаю что влюбилась вусмерть, как девчонка-подросток, и не списываю эту лихорадку на простую симпатию и желание. У меня от этой «симпатии» земля под ногами горит на сто метров вниз – наверное, пора бы уже что-то заподозрить. Это как с болезнью – успех лечения будет зависеть от того, насколько точно поставлен диагноз.

А вылечиться я должна обязательно. Желательно до того, как вернусь в свою обычную жизнь, что произойдёт очень скоро. И для этого подойдут любые возможные способы. Любые.

Конечно, я могу вспоминать, смаковать это недолгое счастье, драматично всадив воображаемый нож в сердце и проворачивая его, цедя кровь из раскрытой раны по капле. Сильные чувства хороши для творчества – кто знает, на какие идеи и проекты меня подтолкнёт это состояние, которое я буду поддерживать в себе, тайно надеясь на то, что ситуация изменится, и мы будем вместе.

Но я знаю одно – это все бессмысленно. И спекулировать на своих чувствах к Артуру я не хочу, не хочу делать из них какой-то помпезный повод для инсталляции. Между нами с самого начала все было так искренне и по-настоящему, что не хочется портить послевкусие каким-нибудь позёрством, пусть даже ради искусства.

Пусть мое решение, как он выразился «зарубить нам все будущее» было поспешным, а выводы – противоречивыми, я точно знаю – это правильно. Я не сомневаюсь ни на секунду, несмотря на то, как гадко себя чувствую.

Ничего не изменится, а любая душевная боль не имеет значения. Ничего не изменится, пока семья Артура занимает в моем сознании особенное место. И пусть это поспешные и резкие выводы, которых лучше не делать. В моем случае они абсолютно оправданы.

…Остаток ночи и утро проходят, конечно же, ужасно. Я ещё курю, пытаюсь пить, зависаю в интернете, задумываясь, не запостить ли от душевного отчаяния какик-нибудь символические сториз с намеком на страдание и разбитое сердце. Раз за разом промазывая по клавиатуре, набираю очень странный пост, тэгаю старых друзей и почему-то нескольких заказчиков, нажимаю «отправить» и тут же удаляю. Давняя, возникшая после пары позорных случаев привычка ничего не постить спьяну, заставляет меня убрать эту сомнительную запись, только сейчас способную показаться в меру умной и тонко многозначительной. На трезвую же голову выяснится, что это не символизм, а бред сивой кобылы или, что ещё хуже, традиционная картинка в стиле «Полина напилась и решила, что никто не заметит».

В итоге, засыпаю прямо с телефоном в руке, ненадолго приходя в себя от настойчивого дзиньканья уведомлений. Голова у меня уже раскалывается, ещё до того как я окончательно проснусь – и понимая, что с пробуждением боль только усилится, пытаюсь не выходить из сомнамбулического состояния, отключив звук в телефоне.

Но телефон все дзинькает и дзинькает – и я понимаю, что даже элементарное отключение уведомлений сейчас – трудновыполнимая задача. Умудриться запутаться в настройках собственного гаджета, с которым легко управляюсь одним пальцем – давно такого не было! Либо паленый портвейн оказался слишком ядреным и настоянным не на португальском винограде, а на мексиканских грибах, либо от пережитого стресса организм перевёл меня в режим простейшего функционала, когда не работают ни мозги, ни руки, ни ноги – ничего.

Поэтому я не особо доверяю сознанию, подкидывающему мне странные сториз, в то время как я ковыряюсь в телефоне, пытаясь его отключить: то Эмелька в кафе у Дениса с большой чашкой айс-кофе, над которым витают сердечки и надпись: «Это любовь. И не только к кофе…», то Настя и дизайнер почему-то в аэропорту у стойки регистрации, с хохотом обзывающие друг друга на удачу для хорошего полёта и мягкой посадки по нашей давней традиции. То сам дизайнер с испуганным лицом, подписанным как «Гребаная турбулентность!», то фото каких-то маршруток, ларьков, междугородней трассы и кривого фонаря, у которого он пьёт кофе с хештегом #дерьмовстаканчике.

Кажется, я даже не просыпаюсь толком и проглядываю всё это одним глазом, принимая за полусон. Все равно того, кого бы я хотела сейчас увидеть, инстаграмм мне покажет. Ведь Артур не ведет соцсетей. Понимаю, что нашла ещё один повод обидеться на него, снова от души рыдаю в подушку и засыпаю, уткнувшись в неё как в огромный мягкий пуф, не способный впитать все мои слёзы. Потому что сейчас их слишком много.

Весь день я провожу, не поднимаясь с постели, в странной полуотключке, переходящей только ближе к вечеру в глубокий, похожий на забытие сон. Организм решил пойти ва-банк с двумя возможными исходами – либо я впаду в летаргию и буду спать сто лет, всем назло, либо проснусь после длительного сна, как после реанимациии – не совсем здоровая в плане дел сердечных, но с более-менее адекватными мозгами и сознанием.

Просыпаюсь к следующему утру и не верю своим глазам. Прямо передо мной разворачивается очередная стори из инстаграмма дизайнера. Он стоит над моей кроватью, в его руках – осколки разбитого светильника, лицо напоминает скорбную маску из греческих трагедий, и мне автоматически хочется приделать к нему какой-то нуарный фильтр со стекающими по стеклу печальными каплями.

– Это что, бля, такое? Нет, это что, бля, такое? – сотрясая рукой с остатками светильника, вопрошает он. – Это гибель современного искусства – вот что это такое! И виновата в этом – ты! Чем ты здесь только занималась?! Дверь открыта, шедевры побиты! Позорище!

Еле отрываю голову от подушки и прикасаюсь ладонью ко лбу. Больно, но не так, как вчера. По крайней мере, ощущение раскалённой спицы, протыкающей мне мозг, исчезло – а остальное как-то переживем.

– Это вандализм! – не унимаясь, кричит дизайнер, сбрасывая свой рюкзак прямо посреди отреставрированного им лофта. И, спустя ещё несколько минут снова даёт о себе знать протяжным визгом: – А-а-а!!! Полина! Полина, что это! Что за пиздец с черепами у тебя здесь на стенах!

– Уймись ты, матерщинник! – с меня достаточно и того, что я выслушала накануне от Артура. – Это твоя, между прочим, воплощённая идея, – спустив ноги с кровати, я пытаюсь попасть ими в домашние тапочки со смешными мордочками зайцев. – Что, не помнишь? Привет, Валенька, – откашливаясь, чтобы прочистить горло, подхожу к нему, все ещё слегка пошатываясь. Он, застыв в недоуменной позе, продолжает таращиться на череп козла с неописуемым ужасом в глазах.

– Не называй меня Валенькой, сто раз просил… – неизвестно как возникший в моем жилище друг проводит рукой по длинной кудрявой челке, забрасывая ее назад, чтобы не мешала ужасаться. – Полина, нет, это же сплошная безвкусица. Она совершенно не сочетается с твоим интерьером. Я был либо бухой, либо слишком расстроен, когда создавал ее. Давай мы это сейчас снимем и сожжём!

– Давай, но не сейчас. Сейчас меня ещё сильно штормит для таких подвигов. Ты всё-таки приехал… – вспоминая свои слезные вопли, после которых прошли целые сутки, выпавшие из моего сознания, говорю я. – Приехал меня спасать? – подходя еще ближе, благодарственно обнимаю его и утыкаюсь лицом в худую грудь, покрытую эко-хлопком брендовой футболки, слегка пыльной с дороги. – Вэл, ты такой хороший. Я скучала по тебе.

Какое-то время мы стоим молча, и я прямо чувствую, как дизайнер еле-еле сдерживается от нового въедливого замечания – он не выносит сентиментальщины, у него на это «триггер с детства», когда ему запрещали плакать, потому что мальчики не плачут, а он, скрывая слезы, матерился и язвил. Что не прекращает делать до сих пор в моменты самых острых волнений.

– Это всё хуйня, Полина. Всё хуйня, – сочувственно похлопывая меня по спине, говорит Вэл, и в его голосе я не слышу даже иронии или насмешки. – Только даже самая лютая хуйня не даёт поводов запускать себя. А ну-ка… – его цепкие пальцы, которыми он очень гордится, считая аристократическими, поднимают мой подбородок, и после недолгого, но очень критического осмотра, он выносит вердикт: – М-да… Все пропало! Хуже ты выглядеть будешь только в гробу. Но тогда тебя хоть накрасят прилично, я сам за этим прослежу. А сейчас… Мэйк смывать нас не учили, нет? – продолжая вертеть мое лицо и так и эдак на свету, не прекращает придираться он. – И что за винишко ты прибухивала? От тебя разит как от моих строителей после аванса! А ну бегом в душ! – он возмущённо притопывает ногой. – Я что, зря всю душу вложил в твою душевую?

– Душу в душ… Валенька, да ты поэт! – посмеиваясь, я отстраняюсь от него, чувствуя себя и вправду грязной и липкой. – Можешь использовать как слоган на своих визитках. Душ с душой! Ваш душ не душный, а душевный! Ты, кстати, тоже не тюльпанчиками с дороги пахнешь. Но я тебя все равно люблю.

– А я тебя нет! – возмущённо кричит дизайнер, начиная истерично ощупывать и обнюхивать себя. Я осознанно наступаю ему на больную мозоль – Вэл считает, что у него компульсивное расстройство и моется по десять раз на дню, даже в поездке не изменяя гигиеническим салфеткам, бутылке с водой и эко-дезодоранту, не вредящему коже и окружающей среде. Могу представить его мучения, когда, добираясь сюда из области на перекладных, он забегал на каждой остановке в общественный туалет, менял футболку, обтирался салфетками, страдая от неэкологичности окружающего пространства. Но не поддеть в ответ я его не могу. Такое уж у нас общение уже много лет.

– Ты надолго? – кричит он мне вслед, успев раздеться до пояса и нервно прохаживаясь из одного угла в другой. – Мне тоже надо ополоснуться… Я чувству на себе враждебную микрофлору!

– Ты только трусы оставь, самое важное береги от враждебной микрофлоры! – смеюсь я уже в открытую, поднимаясь по ступенькам в ванную и автоматически проводя рукой по кирпичным стенам. Нет, я не буду думать, не буду вспоминать – ни здесь, ни внутри, в душевой кабинке. Ничего не буду вспоминать. Вэл сказал, что всё проходит, и я очень хочу верить ему.

– Сучка! – кричит он мне вслед, и последнее, что я слышу перед тем, как захлопнуть тяжёлую дверь, это как, не прекращая метаться по квартире, он проговаривает свои вечные аффирмации: – Я отторгаю от себя любой негатив… блядь, это что, крошки на полу? Ничто плохое не может причинить мне вред… Вселенная одаривает меня благами и здоровьем, счастьем и светом, убивающим микробы… Почему мусор не вынесен, Полина, что за сарай ты развела в моем интерьере!!

Не знаю, что бы я без него делала сейчас. Только осознание того, что внизу бегает и истерит мой вечно буйный друг, одно присутствие которого заставляет улыбаться, не даёт мне опять зареветь в лучших традициях мелодрам – под душем, размазывая по лицу слезы вперемешку с водой. Здесь все еще слишком наше, мое и Артура, слишком неправильно общее и каждая деталь отдаёт у меня в ушах его голосом.

«О, вот это моя тема! Особенно гель с клубничкой»

Его смех звучит как будто рядом – зло отмахиваясь, беру этот самый гель с клубничкой и щедро выдавливаю его на мочалку-вспениваешь. Все, Полина, сегодня новый день, время страданий вышло. Ты и так отвела на это целые сутки. Дальше нельзя запускать, нужно блокировать все мысли и не вспоминать все другие слова, сказанные здесь – иначе я просто размажусь по стене, Вэл не дождётся меня и спустя час будет вытаскивать из этой кабинки, пока я буду цепляться за бортики и рыдать взахлеб, а это уже совсем позор. Кроме того, не уверена, что он сможет дотащить меня вниз и не поскользнуться.

Вот и ещё одна причина взять себя в руки.

Именно об этом я думаю, намыливая голову и выдавливая лёгкую и нежную пену с мочалки на тело, после чего включаю самую холодную воду, чтобы она окатила меня и привела в сознание. Ледяная струя хлещет сверху как орудие пытки, обдавая неожиданным жжением спину и не до конца затянувшиеся на коже потёртости и счёсы о деревянный пол и шершавую плитку здесь, в ванной. Вот они, последствия наших с Артуром неудержимых порывов по всему дому. Точно как последствия наших резких и бездумных решений – сначала страсть застилает глаза, адреналин бьет в голову, ты не чувствуешь боли, не думаешь о будущем. А потом эйфория спадает, и становится больно. Какая-то эмоциональная наркомания, раздраженно думаю я, выходя из кабинки и набрасывая одно полотенце на плечи, а вторым промакивая волосы. Сначала кайф, такой острый и яркий, что не жалко и умереть, после – ломка-отходняк, главное в этот момент не сорваться, – а потом… потом это проходит.

Все проходит, и это пройдёт.

Выхожу из душа, облачившись в банные полотенца и сделав себе чалму на голове, как шамаханская царица. И первое, что вижу – это Вэл, стоящий в одних трусах-боксерах у моего холодильника рядом с пачкой распотрошенных влажных салфеток. Ясно, значит, только что устроил ещё одну гигиеническую процедуру с обтираниями. Сами по себе аффирмации против микробов, видимо, не сработали.

– О! У тебя есть еда! – радостно оборачиваясь ко мне, объявляет он. – Ты прогрессируешь, Полина!

Да чтоб тебя… Я только что поставила блок в своей голове на мысли о том, кто принёс мне эти продукты, и тут опять…

– Иди уже, искупайся, – говорю я ему. – А я гляну, что тут можно использовать. Может, у половины уже срок хранения вышел. Это… это с воскресенья ещё здесь.

Хотя на самом деле мне кажется, что прошло не три дня, а месяц.

– Не свежак, конечно, но не думаю, что испортилось прямо всё! – радостно объявляет дизайнер и совсем детским голосом добавляет: – Слушай, а свари мне пельмешков! Я быстро!

И, прихватив с собой груду салфеток, убегает наверх, в душевую, чтобы выбросить их и вернуться ко мне обновлённым и стерильно чистым.

– А что так? – кричу я ему, набирая воду в кастрюлю. – Пельмешки – это же анти-ЗОЖ!

– ЗОЖ – это ва-абще пи-издеж! – громко поёт Вэл из душевой, и мне нравится его настроение. – С тобой тут и не до такого дойдёшь! Опускаться так опускаться, Полина! Пока я здесь, я буду деградировать! Так хоть с пельмешками!

Последнее, что я слышу перед тем, как он захлопывает дверь – ещё одна жалобная просьба:

– Только майонезика добавь, ладно?

Посмеиваясь, варю его тайно любимое лакомство, впервые с позавчерашнего вечера серьёзно прикидывая, что буду делать в ближайшее время. Завтра четверг – тот самый приемный день, в который мне было сказано прийти на прошлой неделе, чтобы решить все дела со справкой. Но не факт, что несчастный инспектор Кроликов излечился от белой горячки в диспансере, да и честно – таскаться по инстанциям мне неохота, даже когда у меня отличное настроение, а в таком состоянии, в каком я сейчас – и подавно.

Все, пошло оно к черту, решаю про себя, параллельно вываливая в кипящую воду три десятка пельменей. Тетка обязательно позвонит в ближайшее время – и я озвучу ей то самое решение, которое приняла в первый же день. Напишу устное согласие на использование жилплощади, пусть бегает сама по нотариусам, заполняет его, ставит печати – а если подобное не имеет законной силы, это не мои проблемы. Пусть живут в моей квартире и верят мне на слово. Начнут сомневаться – продам за бесценок и выставлю их. Нечего жить в квартире лгуньи, слову которой верить нельзя.

Рассуждения о враньё снова сворачивают мои мысли в сторону Артура и Никишиных. И если первого я стараюсь тут же оттеснить из сознания, то что делать с семьей Наташки, надо решать в срочном порядке. Надо подождать, когда спустится Вэл, и узнать, брал ли он обратные билеты и на какое число, чтобы успеть зайти к ним попрощаться. Или… не заходить? Я не знаю, получится ли у меня выдержать это – как никак, это квартира, в которой вырос Артур и, несмотря на то, что из всех взрослых детей там живет только Наташка с дочками, уверена – много чего будет напоминать мне о нем. Слишком много.

Нет, такие вопросы я решать ещё не готова. Придётся отложить тему прощания с Никишиным, сама мысль о котором вызывает во мне грусть и досадное сожаление.

Теперь вопрос о Кристине и Виоле – и снова не могу сдержать рвущийся из груди громкий вздох. Как же не хочется это все бросать именно сейчас, когда я нащупала ниточку в распутывании этого дела. И пусть оно меня никаким боком не касается (касается-касается, шепчет вредный голос в голове… пока дочери твоей подруги варятся в той же среде, в которой происходят эти странные вещи, очень даже касается) С удивлением обнаруживаю, что кроме Артура, в этом городе меня держит ещё несколько сильных крючков, вырывать из себя которые, я подсознательно противлюсь.

Так что же мне делать в ближайшее время? Уезжать, как я решила вчера – или оставаться ещё на две недели, как запланировала днём раньше?

Одно взбалмошное решение за другим, одно за другим, Полина. Сколько раз я говорила себе – никогда не принимай поспешных решений! Взвесь все «за» и «против» до того, как ломанешься творить какую-то очередную глупость, а не после! Все равно ведь потом придётся все менять, потому что такие планы сыпятся, как замки, построенные на песке. И вот – снова одно и то же. Сначала я безумно хотела уехать, потом остаться, потом снова уехать, и теперь – снова остаться.

Черт, что же делать? И Вэл, который сейчас спустится к завтраку, наверное, убьёт меня или начнёт орать истошным голосом в ответ только на одно мое предположение: «А, может, давай повременим с отъездом?»

На удивление, он относится к самому намеку на эту мысль с подозрительным спокойствием. Сидя напротив в банном халате, который привёз собой и вытащил первым делом, он уплетает пельмешки за обе щеки и фигурно изгибает бровь – эту свою привычку он считает очень импозантной, – после чего сочувственно переспрашивает с набитым ртом:

– Что, таки прикипела душа к ебеням?

– Ничего не прикипела! – протестую я, вяло ковыряя вилкой в своей тарелке. – Просто все как-то сильно запуталось… Я столько дел на себя навалила… А теперь – и продолжать не выйдет, если мы уедем, и бросать, если честно, жаль…

Как же хочется кофе… Утро без кофе – какое-то пресное, даже несмотря на колкости Вэла. Или дело совсем не в отсутствии кофе, а…

Блок, Полина, блок! Следи за своими мыслями. Это сначала только тяжело, дальше будет легче.

Черт, и к Денису же в кофейню просто так, как раньше, не зайдёшь. Он не только слишком тесно связан с Артуром – Никишины так вообще его семья, но к ним я собираюсь забежать, – а еще и знает все о нас. Мало того, благодаря его стараниям я теперь тоже все знаю… Все то, чего бы предпочла не знать и никогда не слышать.

Или… Все же, зайти? С Вэлом, который, пока здесь, не отвертится от роли моего бой-френда (в конце концов, ни ему, ни мне не впервой вот так прикрывать друг друга) и пусть Дэн убедится в правильности своей первоначальной оценки. В том, что все приезжие – вертихвостки и мерзкие сучки, и что его друга я в лучших традициях всех стерв поматросила и бросила. Зато хоть кофе попью. Конечно же, разбавленный. Оскорбленный Дэн постарается сделать мне его наихудшим образом. Но… хоть какой-то…

– …надо посмотреть в приложении. Я ничего еще не брал, потому что больше не полечу на этом корыте! Я думал, что сдохну, понимаешь, Полина, сдохну! Это не турбулентность была! Не бывает турбулентности всю дорогу!

Возвращаюсь мыслями в реальность и слушаю новую порцию его душеизлияний.

– То есть – ты не полетишь со мной назад? Вэл, ты же ненавидишь поезда! Ты считаешь, что это грохочущий ад на колёсах. Особенно, хочу тебе напомнить, ты ненавидишь в поездах туалеты.

– Похер! – нервно кричит дизайнер, убирая дрожащими от волнения руками длинную волнистую прядь, упавшую на глаза. – Я не буду ни есть, ни пить, мне не понадобится туалет! А если понадобится – надену памперс! Но я никогда, ни за что больше не сяду в это летающее корыто, которое одно было заявлено по маршруту в ваш областной центр! Ты не понимаешь… – нервно вращая глазами, он наклоняется ко мне через стол. – Я думал, это нас из-за воздушных ям трясёт… А потом понял, что это самолёт сам по себе так трясётся! У него двигатель работает так, как будто у него астма и он захлёбывается! Вот так – хр-р-р! Хр-р-р, хр-р-рах!

Закатывая глаза, Вэл показывает, как захлебывается воздухом, а я смеюсь, едва не роняя изо рта пельмешки.

– Ты сидел в хвосте самолёта, возле двигателя? – не верю своим ушам я. – Валентин! Это же не твой стиль!

– Я сам попросил поменяться, – смущенно опуская глаза в тарелку с едой, уточняет дизайнер. – Я перешёл в хвост, выбрал там самого забитого мужика и уступил ему свои шикарные места.

– Возле окошка? – с ностальгией по полетам, которых мне всегда мало, спрашиваю я.

– Возле окошка… – грустно вздыхает Вэл. – Видела бы ты, какой он был счастливый… Но с моей стороны это была осознанная жертва, Полина! Мне нужно было самому все контролировать.

– Что контролировать? – не понимаю я.

– Двигатель, – не моргнув глазом, говорит Вэл. – Я должен был слышать, как бьется его полудохлое сердце и молиться за него. Я контролировал его и не давал остановиться силой своей молитвы.

Собираюсь было снова засмеяться, но по глазам друга вижу, что он абсолютно серьёзен. Так, понятно. Аэрофобия. Ещё один вялотекущий диагноз, обострившийся от полета на старом раздолбанном самолете. Поэтому только вздыхаю и пару минут сочувственно молчу.

Валентин лишь взволнованно дышит и нервно наминает пельмешки.

– Так что тогда? – спрашиваю, выждав приличное количество времени, чтобы не усугублять его стресс. – Поедем на поезде с пересадками? Сразу хочу предупредить – надо будет ждать четыре часа не на самом лучшем в мире вокзале. Там цыгане, Вэл. Попрошайки, играющие на баяне. Продавцы кроссвордов.