Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 82 страниц)

Никогда не теряйте бдительности, каким бы спокойным и безопасным ни казалось место, время и ситуация. Всегда есть тот, кто смотрит на вас слишком внимательно. И видит гораздо больше, чем могут увидеть другие.

Глава 6. Никогда не жалейте о своих решениях

– Снимай, – говорю, стягивая футболку с Артура так быстро, что он едва успевает поднять руки. – Снимай с себя всё, это лишнее.

Мы снова здесь, на том самом пляже, где случайно встретились днём. Я вытянула его на фотосессию, о которой мечтала уже давно – чтобы только он, ночь, луна и полный монохром.

Нам надо поговорить о том, что сегодня произошло после того, как мне пришлось увести Вэла (его фортуна все-таки дала осечку, столкнув с компанией, не совсем понимающей его прогрессивные шутки), а Артур остался ждать Дэна и охранять покой Эмельки, Радмилы и других девчонок от пьяных поклонников, число которых ближе к вечеру сильно возросло. Только разговор у нас никак не получается. Мы слишком долго не виделись – и пусть счёт идёт не на дни, а на часы – на это почти нет времени. Нам просто мало друг друга – всегда, постоянно. И с этим ничего не поделаешь.

Артур перехватил меня уже ночью, в центре, где я ждала его, взяв с собой камеру, перед этим еле уложив Вэла, всё порывающегося ехать со мной «на афтепати». Дальше мы никак не могли выбрать место, где я смогла бы без проблем сесть к нему в машину – из-за нерабочих понедельника и вторника, которые продолжали праздничные выходные, народ слонялся без дела по остывшим после дневной жары улицам, и найти место без посторонних глаз оказалось сложно. Плохая погода накануне, вынудившая сидеть в четырёх стенах, и три свободных дня впереди только подстегнули общее нежелание сворачивать гуляния и идти домой. Люди заполонили собой все переулки и укромные уголки и так небольшого центра.

Первый раз мы не смогли пересечься в выбранном месте из-за того, что его неожиданно заняли уличные музыканты, собравшие вокруг себя толпы нетрезво подпревающих и сорящих деньгами гуляк

Во второй раз, уже увидев свет фар его машины, я натолкнулась на новую шумную компанию – одну из тех, кто вечно заседал в кафе у Дэна. Хорошо поддатые подростки, которым отпустили спиртное не такие щепетильные, как Дэн и Серёжка, продавцы, добродушно и очень навязчиво повторяли, что обязательно придут завтра, потому что «это тема» и «вот Виолка, была у нас такая, ну, вы, наверное, знаете… Вот она была бы рада. Все так говорят!»

Так я и думала. На волне все ещё неутихших волнений после недавней смерти Виолы наш с Вэлом флешмоб воспринимается, как мероприятие, напрямую посвящённое ей. Хотя народ до сих пор не понимает, почему так вышло, мало того – не все уверены, травили Виолу или нет. Вообще-то, конечно, да, выражают общее мнение парни, изрядно заговариваясь. Но только не свои. Свои ее всегда поддерживали.

Это все проклятый интернет.

Наконец, сбежав от буйных подростков, я быстро прыгаю на переднее сиденье рядом с Артуром, как грабитель, только что обчистивший банк, и мы трогаемся так резко, что все меры осторожности летят коту хвост. Народ оглядывается на отъезжающую с визгом и шумом машину, кто-то ворчит или сердито ругается – я слышу это в открытое окно и инстинктивно сползаю вниз по сиденью. Здесь все друг друга знают и кем-то друг другу приходятся – не хватало, чтобы меня увидели и донесли кому не надо. Например, Тамаре Гордеевне. В обмен на снятие венца безбрачия.

Но и здесь мы не можем поговорить – Артуру постоянно звонят на мобильный. Явление настолько привычное, что без этого я его уже не представляю. И, конечно же, это семья – я вижу это по играющим желвакам на его лице, по тому, как сдержанно, стараясь не уточнять детали, он отвечает на вопросы, по тому, как хочет быстрее прервать разговор, но ему звонят – снова и снова, и мне остаётся только удивляться такой настойчивости и стараться не злиться, делая категоричные выводы. Ведь это Никишины – люди, открывшимися мне с другой стороны спустя столько лет, но в сущности – неплохие же. И не злые, просто беспардонные.

В итоге, мы успеваем перекинуться только парой-тройкой фраз, пока находимся в пути. Артур едет очень быстро – он так гнал только, когда мы возвращались с ним из нашей первой поездки за город. И мне снова ни капли страшно. Беспечность? Снова задаю себе этот вопрос и даю один и тот же ответ – нет, доверие.

Спустя восемь часов наш странный пляж больше не напоминает шумный и переполненный людьми каменный муравейник, окутанный ароматом подгоревшего масла, шашлыков и алкоголя. Здесь абсолютно никого нет – не каждый решится в одиночку прийти сюда так поздно, а компании или парочки не считают это место привлекательным для купания в ночи. Тут слишком темно – ни одного фонаря, а если спускаться вниз, к воде, на острых камнях можно поскользнуться и свернуть себе ногу, если не шею.

Так странно – там, где совсем недавно мы были зажаты десятками взглядов и не могли пошевелиться, теперь мы не стеснены ничем. Артур последний раз отвечает на звонок, пока я бросаю на землю свернутый плед, который взяла с собой из дому, распаковываю лампу-диод, работающую от батареи и достаю из чехла камеру, чтобы настроить ночной режим.

– Всё? – спрашиваю его, когда, поговорив, он садится рядом и сморит так, как смотрел здесь же днем – пронизывающе, до косточек.

– Всё, – говорит он и, протягивая руку, ловит мою ладонь совсем не так, как это было недавно, в окружении толпы народа. Теперь нам не надо контролировать себя, и схлынувшее оцепенение отдаёт каким-то пьяным головокружением.

– Скажи, это было очень плохо? Мы с тобой совсем облажались сегодня? – подчиняясь его жесту, подаюсь вперед, сажусь ему на колени и свободной рукой обнимаю за шею.

– Не знаю, Полин… – негромко говорит Артур, и по его голосу я не могу понять, беспокоит ли его это на самом деле. – Я просто завис. Надо было что-то сделать… А я не знал, что.

– Ну и ладно. И ничего страшного. Пофиг, да? – знакомое чувство, когда он рядом, начинает плавно отключать все сигналы опасности в моей голове, да и голову в целом. – Нам же тут два-три дня осталось, не больше. И надо успеть только самое главное.

Смотрю на него, не отрываясь, и вижу, как кольцевой свет от лампы отражается в его глазах, делая их какими-то неземными. Какой же он красивый. Всё, чего я хочу – всё в одном человеке. Разве так бывает?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Мои пальцы скользят по его щекам и подбородку, спускаются вниз, к шее, к груди и животу, нащупывают край футболки. Наклоняюсь к нему вплотную, но останавливаясь за секунду до поцелуя, начинаю раздевать его, не зная, чего больше в моих движениях – открытого эротизма, или желания художника создать картину, которую я уже вижу, но которой еще нет. И которую я хочу создать прямо сейчас, с помощью камеры и игры света и тени.

Артур сам – уже совершенная картина. Шедевр, который не нуждается в обработке. Поэтому будет только крупный план. Он, его мимика, глаза, тело – фрагментами, которые сложатся в единую мозаику. А эти каменистые склоны, которые в рассеянном холодном свете выглядят как инопланетные пейзажи, своим минимализмом не будут отвлекать от главного – от него.

– Я хочу, чтобы ты разделся, полностью. Помнишь, как мы договаривались? Я буду снимать тебя обнаженным. Ты слишком красивый для любой одежды.

Конечно же, он помнит все – и следом за футболкой я стягиваю с него джинсы, параллельно останавливая его руки, которые пробираются мне под платье, поднимая его высоко на бёдрах.

– Нет, не сейчас, – накрываю своей ладонью его ладонь, чувствуя, как его пальцы впиваются мне в кожу. – Сейчас я работаю. А ты расслабляешься и получаешь удовольствие.

– Легко сказать – расслабляешься, – улыбается он, но тут же замечает, что я не реагирую – я никогда не реагирую, когда поймала волну, мне не смешно, не грустно, не больно и не радостно. Все чувства выключены, есть только желание как можно точнее воссоздать то, что уже возникло в моей голове.

– Что надо делать? – только и говорит он, отпуская меня, но не опуская взгляд.

– Ничего, – я абсолютно искренне так считаю. У меня нет четкого плана, одна только общая идея и знание того, что должно выйти в итоге. А как мы придём к этому – неважно. Это же и есть самое интересное. Съёмка – это всегда непредсказуемый диалог по обе стороны камеры, так что пусть все идёт своим путём.

– Просто будь собой, и всё само получится.

Артур кивает, стараясь скрыть за спокойствием лёгкую нервозность – мы с ним как никогда неравноправны. Он раздет – на мне вся моя одежда, я привстаю с земли, поднимая камеру, к которой он хоть и привык, но сейчас оказывается под прицелом без возможности защититься.

Только я же не собираюсь нападать.

– Эй, – приглушая голос, кладу палец на кнопку спуска затвора, слегка прижимая для фокусировки. Эта съёмка не должна быть громкой, ей не пойдут резкие вспышки. Она будет вкрадчивой и интимной, точно как эта ночь.

– Тут больше никого нет. Не надо оглядываться, не надо напрягаться. Ты можешь быть кем-угодно, делать что захочешь. Тут только я – но я никогда тебе ничего не запрещала. И не буду.

Есть что-то особенное в том, чтобы почувствовать себя свободным там, где недавно на тебе были невидимые кандалы. Возможность дышать полной грудью сильнее чувствуется на контрасте, после того, как был зажат в тиски.

Поэтому мы и приехали сюда.

Вижу, что он понимает меня, и в его взгляде на секунду проскальзывает искра то ли азарта, то ли мальчишеской беспечности, тут же жму на кнопку – щелк! – и ловлю это короткое мгновение, едва оно успело закончиться.

Артур продолжает смотреть на меня сквозь объектив, принимая правила игры, будто говоря – хорошо, я тебе доверяю, я открыт перед тобой. Буду делать то, что захочу или то, что ты предложишь. Все это цепляет меня неожиданно сильно, я громко вздыхаю, стараясь сосредоточиться. Съёмка для меня – всегда акт творческой экзальтации, но так, как с ним, я не волновалась еще никогда.

– Что с тобой было сегодня? – задаю ему первый приходящий на ум вопрос – не потому, что мне нужен ответ, а чтобы спровоцировать реакцию. – Был у своих? Поговорили?

– Ага, поговорили, – Артур садится на земле в привычную позу – слегка расслабленную, при этом неуловимо собранную. Отлично. Его обнажённость больше не смущает его, он о ней забыл. Что касается меня – меня это никогда не смущало.

Отхожу на пару шагов, ловлю для начала общий план – тень меняет его лицо и тело, теперь оно чётче, рельефнее, и делаю ещё несколько снимков.

– У нас был очень интересный разговор. Ещё никогда не видел, чтоб мне так открыто врали.

– Что? – слушая не его слова, а его эмоции, меняю положение и снимаю вполоборота, сбоку.

Темнота вокруг что-то скрадывает, что-то наоборот выделяет ярко и откровенно, как будто любуется им так же, как и я. Поймав отличную точку съёмки, застываю на месте и делаю один снимок за другим, так быстро, как будто боюсь выдохнуть, пошевелиться, хоть немного сбить свет и что-то упустить: плавный изгиб спины, плечи, выразительность которых прочеркивает мягкое ночное освещение, руки, свободно лежащие на полусогнутых коленях, крепкие жилистые ладони с гибкими длинными пальцами и удлинёнными лунками ногтей – такое удивительное сочетание силы и утончённости, – линия бедра, ступни, икры, втянутый живот.

Чувствую себя фетишистом, разбирающим на мелочи предмет своего обожания и мне нравится это чувство.

– Я сказал им, что уезжаю, Полин.

Не зря я так спешила, Артур немного меняет позу, теперь в ней читается большая напряжённость – и сейчас мне нужно его лицо, самый крупный план. Приближаюсь к нему, все так же не вслушиваясь в смысл произносимого, отслеживая только его реакции.

– А они что?

– Ничего. Согласились. И это мне не нравится. Я сказал, что у меня дела в области, есть возможность раскрутиться там. И что буду полностью занят новой точкой. Прямо дал понять, что в городе меня не будет долго и часто.

Похоже, его самого сильно волнуют эти слова – а ведь это только половина правды, которую скоро узнает его родня. Вместо ироничной улыбки, которая часто сопровождает рассказы о семье, он напряжённо сглатывает и проводит языком по пересохшим губам.

Хорошо, что я успела взять крупный план – присаживаюсь на корточки, чтобы быть в один уровень с ним и делаю ещё несколько снимков.

– Они отпускают тебя? – и снова встаю во весь рост. Он продолжает цепко следить за мной глазами – его зрачки движутся в ответ на каждое мое перемещение. Кажется, это не я держу его в фокусе, а он меня, и я снова перестаю понимать, кто из нас ведёт в этой игре.

– Не-а, – наконец, улыбается он краешком губ и я тут же ловлю и эту улыбку. Ни одна эмоция не должна пройти мимо, я слишком жадная до всех его реакций.

– Делают вид, что отпускают. А на самом деле они конкретно на стрёме. Ещё никогда так сильно они не хотели выпереть меня из города, хоть на пару дней. Подальше от опасности, я так думаю.

– Вот как, – теперь мне нужен ракурс в полный рост, я хочу, чтобы он встал на ноги и подошёл ко мне. – А зачем?

– Ну, наверное думают, что здесь живет кто-то, кто пудрит мне мозги, – теперь он открыто смеётся – а я все снимаю и снимаю, чувствуя как по телу разливается тепло, плавно переходя в приятное покалывание, как будто изнутри. Это такое острое удовольствие от того, что у нас получается. Все даже лучше, чем я думала – Артур чувствует себя так гармонично и так легко открывается мне, что не приходится ни специально его вскрывать, ни цеплять разными крючочками.

– Подойди ко мне, – говорю слегка охрипшим голосом, после чего отдаляюсь на несколько шагов, даже не думая, что могу споткнуться и упасть – происходящее захватывает меня слишком сильно. – Ближе. Ещё ближе.

Артур делает то, что я говорю, тут же, не раздумывая. Это какая-то магия, такой легкий обволакивающий транс – он подчиняется каждому моему слову и в то же время – совершенно свободен. Снова отступаю подальше и щелкаю, щелкаю, делая последние снимки. Вот оно – то, что я хотела увидеть.

Абсолютную свободу. Именно об этом, даже не о красоте силы и молодости, вся наша фотосессия.

На нет одежды, вокруг нет ни людей, ни фона – он затемнен и размыт – и рамок, и ограничений тоже нет. Сейчас он как первый человек на земле, еще не узнавший, что такое запреты.

И я не хочу, чтобы он знал.

– Все, – говорю, выдыхая так, будто я воздушный шарик, из которого выпусти весь воздух. – У нас получилось. Только ради этого стоило приехать, сюда. Знаешь… – от схлынувшего напряжения голос дрожит, и рука привычно ныряет в карман юбки в поисках сигарет, но их там нет. – Всех этих событий… ну, в которые я вляпалась… могло и не случиться. Но тебя – тебя я должна была встретить. Просто потому, что должна была сделать этот фотосет. Не знаю… Кажется, лучше я уже не смогу. Мне кажется, сейчас именно тот момент, когда понимаешь – вот то, что станет твоей лучшей работой. Я больше не смогу ни повторить, ни превзойти себя.

Я жду, что он начнёт отговаривать меня, переубеждать – именно так чаще всего поступают люди, когда видят меня после съёмки, в которую я вложила слишком много. Меня трясёт и колотит, и хочется реветь, толкаться и разбрасывать все, что попадётся под руку. Я только что пережила маленькую смерть и рождение, поэтому веду себя как всякий новорожденный – ору, краснею и плачу.

Но Артур вместо утешений и убеждений, что все лучшее, конечно, впереди, просто забирает у меня камеру из рук и дает ей повиснуть на широком ремне у меня на шее.

– Это всё отходняк, Полина, – он сдвигает фотоаппарат назад, мне на спину и привлекает к себе. Прижимаясь к нему, я чувству себя хоть и защищенно, но, в то же время, как-то… неправильно. Именно из-за одежды. Сейчас он гораздо свободнее, чем я. И зачем на мне все эти тряпки?

– Так всегда бывает, когда выложишься на максимум. Кажется, что это был твой рекорд, а дальше будешь только пытаться повторить и перебить его. Но это проходит, серьезно. Со следующим крутым результатом. Ты только не останавливайся, как я.

Он говорит, как говорил бы о спорте, и я понимаю, что здесь у нас действительно много общего.

– Всё хорошо, – его губы мягкие и успокаивающие, руки – аккуратно и нежно поддерживают меня. Не знаю, как ему удаётся так угадывать, но Артур делает то, что нужно – подводит назад к свернутому пледу, усаживает на него и отвлекает еще одной фразой. – Ты просто сильно устала здесь. Поедешь со мной, отдохнёшь на пару дней. А потом вернёмся и будем собираться уже насовсем.

– Поеду? Куда это? – тут же вскидываюсь я, отматывая в голове наш с ним разговор, половина слов из которого прошла мимо.

– На хутор, к деду, – не моргнув глазом, говорит Артур и я не могу сдержать вскрик удивления.

– На какой ещё хутор? Артур, о чем, вообще, речь? Почему я узнаю об этом только сейчас? Когда ты решил? И кто это все придумал? Зачем? Ты что… Тебе без этого мало проблем? Мы и так сегодня чуть не засыпались, и вели себя как болваны-чурбаны! Нет, не думаю, что кто-то прямо подумает о нас с тобой, скорее, просто могут возникнуть подозрения… И после этого ты предлагаешь мне ехать с тобой на хутор! С тобой, Артур, вдвоём!

– Не вдвоём, а втроём, – говорит он, снимая с меня ремень с камерой, после чего пакует и прячет ее в чехол. И я не могу понять – чего во мне больше в эту секунду – умиления или злости. Он заботится о моей технике вместо меня – и, в то же время, играет, как кошка с мышкой, дразня и постоянно не договаривая.

– Втроём с кем?! – не сдерживаясь, выкрикиваю я. Терпеть не могу, когда меня вот так интригуют.

– С Вэлом, – отвечает он, как ни в чем ни бывало.

Этот ответ меня так обескураживает, что какое-то время я просто молчу, приоткрыв рот, стараясь уложить в голове новый, выходящий за рамки нормального факт – Вэлиал Донцов, мой друг, блогер и модный дизайнер добровольно поедет в селение, в котором и интернет-то не везде есть. В места, в сравнении с которыми наш городок может показаться оплотом прогрессивности, и в которых старые традиции так сильны, что я сама… Сама не хочу туда ехать.

– Артур… – больше даже не пытаюсь возражать я. Мне бы просто понять, что происходит. – Ты вообще… В своём уме? Ты, может, это… На солнце сегодня перегрелся?

– Все, Полин, остановись. Тихо, тихо… – Артур наклоняется ко мне так близко, что его глаза превращаются в одно большое размытое пятно, в глубине которых сверкают странные огоньки – то ли отсветы лампы, то ли звезд, а может, отблески моего сумасшествия. В том, то сегодня вдвоём мы дружно чокнулись там, на пляже и только сейчас это поняли, я больше не сомневаюсь.

Артур собрался ехать на хутор! Со мной! И с Вэлом!

Да меня же сожгут, привязав к сосне косами, как ту самую Галю из песни, которая польстилась на фривольное путешествие с козаками.

О боже. Козаки. Нагайки. Плётки и пытки.

Серпы и косы, которыми до сих пор, наверное, мучают и режут тех, кто провинился. Потому что «нечо», как говорил Гордей Архипович мне и Наташке всякий раз, как мы влипали с ней в очередную неприятность.

«Нечо, девчата, на грех нарываться, грех вас и сам знайдёт».

Буйную пляску моих взбешённых мыслей прерывает громкий смех Артура. Ясно-понятно. Как всегда, от волнения, все то, что проскочило у меня в голове, тут же выболтал мой язык.

– Подожди, – сквозь смех он пытается поцеловать меня, но веселье берет верх над возбуждением, и, останавливаясь, он снова смеётся – заразительно, от души. – Какие плётки и пытки, Полин? Ты о чем, вообще?

– У твоего деда, – вцепившись пальцами в его запястья говорю то, о чем помню с детства, – всегда была плётка. Тебя еще не было, а она была. И мы все ее боялись. Я не хочу, Артур. Я не поеду. Я не хочу, чтобы меня порезали серпом и привязали к сосне косами.

– Так, стоп, – видя, что моя паника не идёт на убыль, Артур становится серьёзным. – Давай по порядку, – он успокаивающе привлекает меня к себе и, прижимая голову к его груди, я слышу, как бьется его сердце. Прикрываю глаза – меня действительно умиротворяет этот звук.

– Слушай еще раз. Я говорил сегодня со своими. Целый день говорил, и это было так… мутно, – сквозь грудную клетку, к которой прижато мое ухо, его голос звучит глуше и уютно вибрирует изнутри. Стараясь снова не упускать нить разговора, не попадаться в ловушку этого ощущения, внимательнее прислушиваюсь к его словам. – Мы полдня сидели и брехали друг другу в лицо. Я понимал это. Они, наверное, тоже понимали. Иначе им бы так не припекло.

– Что не припекло, Артур?

– Надавать мне поручений и отослать к деду. Хоть на несколько дней, чтоб я уехал. Для этого прямо всё, что можно, приплели. И отвезти какие-то документы – срочно. И передать что-то кому-то на автостанции – тоже срочно. И, самое главное – здоровье деда. Что он себя неважно чувствует, а я приеду, помогу ему, прослежу, чтобы принимал свои лекарства и за хозяйством посмотрю. Ну да все это бред, – не вижу этого, но чувствую по голосу, что Артур усмехается. – Чтобы дед – и вдруг не справлялся. Вот это самая большая брехня из всех.

Слышу это – и вдруг все понимаю. В этом отсутствии сомнения в Гордее Архиповиче сквозит такая теплота и пренебрежение к самой идее, что глава клана может оказаться немощным, что мне становится не по себе.

Артур очень любит деда. Любит так крепко и открыто, как никого из семьи. Одна эта фраза вмещает в себе больше искренней любви, чем все его предыдущие рассказы о родне – механические, отрывистые, полные заученных истин: «Я должен, я часть семьи»

А тут я понимаю, что Артур не должен. Он действительно хочет этого, потому что… пугающая и неприятна мысль снова закрадывается в мозг – ну, не попрощаться же он едет?

А, может, и попрощаться.

Кто знает как воспримет Гордей Архипович новость о том, что его единственный внук бросил свою землю, свою семью и махнул за тридевять земель жить незаконным сожительством с какой-то там девкой так, как он сам хочет. Вернее, не хочет, нет. Ему просто задурили голову.

Внук перейдёт для него либо в ряд предателей, либо его выбор разобьёт ему сердце, и так много повидавшее на своём веку, отстучавшее… что там говорила Наташка… без малого восемьдесят лет.

– Послушай… А, может, ты действительно съездишь сам? Проветришься, подумаешь еще раз. Тебе же придётся порвать не только с нашим городом, Артур. А еще и со всеми этими людьми и местами, которые, не могу поверить, что ты не любишь, – вспоминаю нашу первую поездку на хуторской базарчик, и как естественно, будто рыба в воде, он ориентировался в тех порядках и в той жизни, где я чувствовала себя абсолютно чужой. – Может, не так уж и неправа Тамара Гордеевна и остальные твои… родственники, – стараюсь не думать, что среди этих родственников есть и моя подруга детства. – И тебе надо ещё раз все хорошо взвесить. Без меня.

– Так, опять началось… Полина! – его резкий тон действует на меня как отрезвляющая пощечина. – Что на тебя нашло? Опять хочешь дать заднюю? После всего, что мы решили, после того, что ты мне говорила – что каждый прежде всего человек, а все его связи – это уже потом? – злость и волнение в его голосе прошибают меня, совсем как в тот вечер, когда мы разругались в пух и прах, побив на пороге дома дизайнерские подсвечники Вэла.

Нечасто в Артуре проскальзывает максимализм, присущий его возрасту, и я не так уж часто воспоминаю о разнице в годах между нами – но сейчас, в этой вспышке вижу именно юношескую порывистость и негодование. От того, что я снова позволила себе сомневаться, что снова задумалась о том – а правы ли мы в своём стремлении быть вместе?

Вот так вот – если я буду мыслить слишком мудро, по-взрослому, то стану предательницей для него. Если буду и дальше безрассудно плевать на трудности – предателем для своих станет он.

И я на самом деле не знаю, что хуже.

– Никогда больше не повторяй этого! Насчёт передумать, ясно? – его пальцы сжимают мой подбородок и как только я пытаюсь убрать их, он останавливает меня поцелуем, который говорит о его чувствах сильнее любых слов. Я просто задыхаюсь от того напора и ярости, которые неожиданно просыпаются в нем.

Юношеский максимализм, что с него возьмёшь, как сказали бы рассудительные думающие люди. Только этот самый максимализм не дает нам отступиться от того, чего мы хотим, не пойти на поводу у очередного «надо» вопреки своим желаниям. В нем нет мудрости и выдержки – зато есть честность и стремление получить то, что хочешь, вопреки всему.

Даже вопреки доводам здравого смысла.

И я сдаюсь, уступаю этой бескомпромиссности – потому что не хочу думать больше о том, как было бы правильно и мудро. Я хочу тоже, как и Артур, в свои двадцать три – всего и сразу. И сейчас, когда он обнимает меня, когда его руки, как и мои совсем недавно, снимают и отбрасывают подальше мою одежду – я верю, что такое желание и есть наша главная мудрость.

– Но как… как я поеду с тобой? Как ты это всем объяснишь? – все еще не могу успокоиться я, задавая вопрос за вопросом, пока он пытается сделать всё, чтобы я замолчала.

– Да похеру! – хрипло выдыхает он мне в лицо, толкая меня изнутри так сильно, что моя голова откидывается назад, но я все возвращаюсь и возвращаюсь к этому.

– Как? Я! Поеду! С тобой? Как?!

Как хорошо, что здесь никого нет, иначе на мои крики опять бы сбежалась толпа экзорцистов. Всё-таки, не так уж и не прав был Артур, когда задумался о нашем с ним общем доме. Который у нас будет, обязательно будет, если только все получится. Если только…

Мои пальцы, которыми я вцепилась в его шею и плечи, соскальзывают по коже, оставляя за собой красные следы-бороздки – руку как буто сводит, я пытаюсь удержаться, но бесполезно. Завтра ему снова придётся прикрывать всё это одеждой, а если кто заметит – то объяснять, врать, уворачиваться – как же надоело, когда уже не нужно будет прятаться!

– Как ты объяснишь людям, почему я с тобой? Почему я приехала?

– Блядь, Полина! – на секунду Артур останавливается, а мне хочется послать куда подальше решение всех вопросов, даже самых сложных, ли бы он продолжал. Ох, какой же он злой сейчас, какой невероятно красивый и злой. Так… Держаться, держаться, надо услышать, что он отвечает – не зря же я столько долбила ему мозг этими вопросами. Если мне сейчас заложит уши или сознание куда-то отьедет, боюсь, в третий раз на мой вопрос я услышу только одни ругательства – и точно ничего не смогу понять.

– Сказано же – ты едешь со мной и с Вэлом вместе! – он резко пригибает мою голову к себе, и его шёпот обжигает мне шею и мочки ушей. – Я беру его, потому что он теперь друг семьи и сам напросился на конюшни, а тебя – как его подругу, ясно? Железные отмазы есть у всех, и ноль риска! Тебе этого хватит или, может, еще поговорим? – и его рука, спускаясь вниз, только усиливает саркастический эффект этой фразы. Мое сознание истончается и падает вниз набухшей каплей, разлетаясь в мелкие брызги, и я не помню и не понимаю, соглашаюсь ли с ним на словах или в мыслях, которых, на самом деле, и нет сейчас.

В голове, после какого-то звенящего ощущения поселяется блаженная пустота. Мне на все плевать, и я снова со всем согласна.

Я не могу даже рассмеяться от понимания того, что Никишины в своём желании уберечь сына и брата от влияния коварной профурсетки, неожиданно обеспечили нам поездку за город на двоих. И пусть это отсрочит наши сборы на пару дней – но это всего лишь пара дней.

Это же не страшно?

Страшно становится через несколько часов, утром, которое мы встречаем на пляже, так и не вернувшись домой. Казалось бы – ну, что такого – вздремнуть часок. Надолго мы не сможем отключиться с ним на почти голых камнях. А этот ночной воздух – он как свежая родниковая вода, так приятно расслабиться, дышать им, пить его, и чтобы легкий ветерок гладил обнаженную спину… и ноги… это так убаюкивает, так успокаивает…

Я вскакиваю резко, не до конца понимая, где нахожусь и что происходит, но ощущая одно – на меня кто-то очень внимательно смотрит.

Оказывается, это целых две пары глаз. Одни – блеклые, неясного цвета, который стерло время, а вторые – нечеловеческие, ореховые, с горизонтальным зрачком, который обычно рисуют в комиксах у всяких демонических существ.

И сейчас я вижу их перед собой – демонические глаза и глаза, повидавшие так много, что это утомило их, и они утратили остроту. Поэтому их обладательница так недобро жмурится – то ли от недовольства тем, что видит, то ли от того, что, наоборот, хочет рассмотреть все получше.

– Блядына, – слышу я спокойный, констатирующий факт голос и, окончательно придя в себя после стремительного пробуждения, а вижу неопределённого возраста бабулю с козлом на привязи, упруго перестукивающим копытцами по мелким камням.

– Не, я не поняла. Вам шо тут, медом помазано? – в ее глазах при этом читается искреннее удивление. Да я и сама удивлена. Вместо того, чтобы заночевать в машине или того лучше – на удобной кровати дома, мы с Артуром отключились здесь, укутавшись в одно одеяло на жесткой земле.

Чёрт! Артур! А вдруг… понимаю, что эта мысль больше похожа на паранойю, но… Это же маленький город, здесь все друг друга знают. А вдруг и она – эта бабулечка тоже? Или, может, козел?

Ловлю себя на том, что в голове творится абсолютная каша, и наклоняясь вбок, заслоняю Артура собой, параллельно стараясь накинуть свободный угол пледа ему на лицо. Он в ответ на это тихо стонет во сне и одним движением сбрасывает покрывало.

– Совисти у вас нэмае. Раньше хоть в кущах злыгалысь, а щас – отут, на открытому мести, – бабуля обличительно показывает на пустырь вокруг нас, не заполненный, к счастью, больше никем. – Стыдоба, – подводит итог она. – И дэ оцэ ваша совисть? Дэ совисть, я спрашую?

В эту самую секунду неожиданно просыпается Артур – я чувствую движение за спиной и рукой пытаюсь уложить его назад, чтобы не привлекал внимание. Если уж так сложилось, пусть единственной блядыной здесь буду я.

Но он совсем не понимает, не ловит мои знаки – и через секунду поднимается с земли, касаясь грудью моей спины. И все это для того, чтобы увидеть их – странную бабулечку и меланхоличного козла.

Может быть, это даже брат почившего Антошки, думаю я, не замечая, как в моей голове сами по себе складываются строки:

Жили у бабуси

Два простых козлёнка

Один серый

Другой белый,

Будущий АНТОШКА.

Начинаю истерично всхрюкивать, пытаясь сдержать смех, и в эту самую секунду слышу от Артура:

– Опа. А вы что тут делаете? Здрасьте.

Он что, поздоровался с ней? Он знает эту бабулечку?

К счастью, подслеповатая женщина не узнаёт его в ответ. По крайней мере, сразу.