Текст книги "Никогда_не... (СИ)"
Автор книги: Таня Танич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 82 страниц)
– Так а в чем проблема была, с теннисом? Там девочек много, это же вам не футбол. Нечего переживать было, Тамара Гордеевна.
– Да куда там – нечего! – продолжает она тоном, совсем непохожим на ее обычную доброжелательную манеру. – Проблема же не в том была, что девчонок рядом не было, Полиночка. Хотя, если и были, то кот наплакал, все в основном на танцы пошли. А в том, что он, как последний разряд свой получил, взял да и удумал…
– А-а! А-а-а!! – неожиданно кричит дизайнер, сгоряча сунувший в рот целый вареник, и теперь судорожно выплевывающий куски горячего теста прямо себе на колени. Вишнёвый сок, которым он обжегся, стекает у него по подбородку красными струйками и делает похожим на людоеда.
Вэл страдает – поддавшись инстинктам и неэстетически выплюнув горячую еду, он разрушил свой надменно-байронический образ и теперь терпит громкий хохот Наташки, обеспокоенные охи-вздохи Тамары Гордеевны, которая подаёт Эмельке вафельное полотенце, чтобы он вытерся, и новый сердитый стук в стенку, на который Эмель возмущённо кричит:
– Да слышим, слышим, деда! – и уже тише, раздраженно добавляет: – Вот достал, нервный какой…
Разговор поворачивает в прежнее русло только когда Вэл, рассыпаясь в извинениях, очень сконфуженный, возвращается к столу из ванной, куда ходил смывать следы позора, явно ориентируясь в этой квартире лучше меня. Мне же за это время пришлось вытерпеть новую порцию сочувствующих взглядов от Эмель, подколки Наташки: «Стоило так убиваться из-за этого чучела, найди себе нормального мужика!» и шиканье Тамара Гордеевны, которая относится к Вэлу как непутевому, но необычному ребёнку, к счастью, не похожему на ее ладных и хозяйственных детей.
В голову вдруг закрывается мысль о том что, может, и ко мне она относится так же – тепло, с любовью, но и с какой-то жалостью в стиле «Вот мои-то так никогда не поступят».
Мне не нравится это ощущение сползающих с носа розовых очков, не нравится мой острый интерес к теме Артура, разговоров о котором я поначалу избегала, теперь же, наоборот, хочу узнать побольше. И я злюсь на Вэла, который, заняв своё место за столом, привлекает к себе общее внимание, обучаясь есть эти самые вареники с фигурной лепкой и вишнями.
– Вот же дурень ты, Валька, ну кто так ест? Ну куда ты его целиком в рот суёшь? Их же надкусывать надо аккуратно, и сок в себя втягивать, помаленьку, вот та-ак! – обучает дизайнера Наташка, тоже проникаясь к нему жалостью, пока Тамара Гордеевна продолжает, подстрекаемая моими вопросами, которых я уже ни капли не боюсь и не стесняюсь.
– А когда Артур бросил спорт? После того, как на взрослый разряд сдал? – упрямо сворачиваю я разговор в нужное мне русло.
– Вот как раз после этого, Полиночка, и бросил. Классе в восьмом. Мы так все вздохнули гуртом. Хоть учиться опять стал, а то совсем же не интересна школа ему была. Я все ожидала, что с девочками встречаться начнёт, но… Как-то не знаю, то ли скрывал он, то ли еще чего. Зато как школу закончил, сразу нам соседи и доложили – ходит, мол, ваш Артурка тут с одной… Да как ходит – по всем темным подворотням с ней таскается, скоро милиция их за такое поведение заберёт. Вот мы и устроили ему разбор полетов, чтобы все по приличиям сделал. Что мы, бандиты какие-то, чтоб от нас девочку прятать… Тем более, мы и так все знали, наша разведка работает лучше всех, – с нежностью потрепав внучку по кудрявым волосам, Тамара Гордеевна придвигает к себе соусник со сливками, а я все пытаюсь не выдать своих настоящих эмоций. И это уже совсем не смущение от разговоров об Артуре, а возмущение подобной бестактностью, в которой не видит ничего страшного даже очень деликатная и милая Эмель. – В общем, в семнадцать таки привёл, привёл первую. Дождалась душа материнская.
– Да не дождалась, ты ж его заставила, – уточняет Наташка, подобревшая после вареников, и параллельно снова показывающая Вэлу, как надо втягивать в себя вишнёвый сок. – А так бы и нычковались себе по кустам. Девка, бедная, сама уже ждала, когда он ее в семью приведёт, а он все никак и никак.
– А зачем в семью обязательно, Наташ? – спрашиваю ее недоуменно, все ещё не притрагиваясь к завтраку. – Это же подростковые увлечения, они могут быстро вспыхнуть и погаснуть. А потом объясняй родным, что у вас там происходит, встречаетесь вы или нет, и другие дурацкие вопросы. Только головная боль лишняя. Я бы сама никого никуда не приводила, пока не убедилась бы, что это не просто гормональный заскок.
– О! Ещё одна! – обличительно всплескивает руками Наташка. – Ты мне это – детей не порти! – показывает она взглядом на Эмельку, не нарушившую семерых традиций и тут же представившую Дениса, как своего парня. – Что значит «гормональный заскок»! Как за жопу по подворотням хватать и под майку лазить, так ум есть, а как ответственность за отношения на себя взять – так резко заскок!
– Ну, ну, Наташенька, не горячись, – успокаивает ее Тамара Гордеевна. – Вспомни, Артурка с этой девочкой таки разошёлся скоро. Да я и рада была. Не ровня она ему. Какая-то пугливая, глупенькая, двух слов не свяжет. Хоть и хорошенькая. Но не вписалась она в наш круг, не вписалась.
– Да, мы ее обо всем-обо всем расспросили! – подтверждает Эмелька. – И где выросла, и что любит, и на кого учится, я ее заставляла мне с домашкой помогать – ну, чтобы понять, умная она или дурочка. Так дурочкой оказалась. Математику мне неправильно порешала, а потом вдруг дядю взяла и бросила.
Чувствую, что несмотря на то, что каждый раз при упоминании Артура внутри что-то болезненно и остро сжимается, я очень хорошо понимаю эту девочку. Я бы и сама сбежала от всей этой экзаменовки и пристального разглядывания меня в лупу, даже несмотря на самые искренние чувства.
Это сейчас я могла бы дать отпор…
Стоп, Полина, стоп! Что-то ты не туда свернула. Речь о прошлом, а никак не о настоящем и не о «сейчас».
– Потом вроде ещё кто-то был, нет? – спрашивает у Эмельки Тамара Гордеевна, увлечённая рассказом о сыне.
– Да была ещё одна, Оксана! Не помнишь, что ли, ба? – удивлённо отзывается та. – Но она такая вредная оказалась, с уроками мне не помогала, ещё и жадина. Теть Поль, вот ты мне свою косметику давала, когда мы у тебя гостях были, в классе с подружками мы всегда делимся, и я малым уступаю, вот если Радмилке захочется накраситься. А эта Оксана, – даже имя девушки Эмель произносит въедливо, – всегда кричала, как резаная, если я в ее косметичку лазила. Жалко, что ли…
– Да, Оксана получше была, получше, – подтверждает Тамара Гордеевна и я удивляюсь – о, раз запомнила имя, значит, эта пассия прошла «экзаменовку». – И мы ее одобряли… почти. Красивая девка была, видная, как манекенщица…
– Модель, ба! – тут же поправляет ее Эмелька.
– Да, модель, – соглашается Тамара Гордеевна. – Но капризная – страх! То ей не то и это не это. Не могла принять, что сына работает с утра до ночи. А как ещё мужику по-другому, верно, доча? – переспрашивает она у Наташки, которая, картинно вздыхая, возводит глаза к небу и пожимает плечами, как бы говоря – ну все, мать села на своего любимого конька и завела разговоры об обожаемом сыночке, так что это не закончится никогда.
– Мужик – он хозяин в доме и кормилец, слышишь, Валенька, – обращается Тамара Гордеевна к дизайнеру, который сидит, по-прежнему обиженно пыхтя, и только шумно дышит. По всему видно, что он обжег язык и говорить ему теперь трудно, что не может меня не радовать. То, что я слышу, заставляет меня закипать помимо воли, так что я рада, что Вэл не вмешивается.
Кажется, я все больше и больше понимаю желание Артура отделить себя от семьи любым способом, пусть даже противоречащим логике и здравому смыслу. И дело тут не во временных трудностях и размолвках, как с Наташкой. А во вполне естественном желании остаться собой, просто человеком, в то время как самые родные люди упорно стараются тебя обезличить и поглотить, сделать частью себя. Не самое приятное чувство, даже несмотря на то, что делается это исключительно с любовью и обожанием.
– … ему ж семью надо обеспечивать, что это за мужик такой, у которого женщина ещё и работать должна. И о матери и о сёстрах не забывать. Жён может быть хоть с десяток, а мать и сёстры – одни, на всю жизнь, они поперед всех авторитетов, – с такой же рассудительностью продолжает Тамара Гордеевна. И ничего не меняется в ее голосе и манерах, в ее тёплой, приятной улыбке. Почему тогда мне начинает казаться, что городит она несусветную чушь и ее слова вызывают еле сдерживаемое раздражение?
Опускаю глаза, стараясь успокоиться, отвлечься на завтрак, и беру из своей тарелки свежий вареник, на который заботливая Эмелька уже сбрызнула сметаной. И, несмотря на то, что это моя самая ностальгическая, любимая с детства еда, совсем не чувствую вкуса – ни вишневого сока, который автоматически, не то что Вэл, непривыкший к народной кухне, втягиваю в себя, ни мягкости теста, ничего. Как всегда в моменты, когда внутри у меня что-то переламывается, всё вокруг кажется пресным и бесцветным. Только гнев бьется-шумит внутри пульсирующим сгустком. Гнев, смешанный с горечью разочарования.
Я все ещё не могу перечеркнуть свои мысли и убеждения по поводу семьи Наташки, по поводу дружного клана Никишиных, которые стоят друг за друга стеной, искренне любят, поддерживают, не дают в обиду и… возможности быть собой, быть самому по себе, даже если очень сильно хочется. Не дают уйти, оторваться, чтобы узнать жизнь самостоятельно, а потом вернуться – но по доброй воле.
Что там говорил Артур во время нашего последнего разговора? Семья – это не только обязаловка. Семья – это когда все по желанию, и так, как нравится каждому.
Внезапно мне становится очень стыдно за то, что я наговорила ему тогда, как заняла позицию умудрённой матроны, ещё и тыкала в глаза возрастом, в стиле «Ничего ты, наивный мальчик, не понимаешь». Одно теперь я понимаю абсолютно точно – если кого и можно назвать наивным в сложившейся ситуации, то не его, а меня.
Меня, решившую, что во всем на свете права только на основании своего старшинства и того, что знаю родных Артура на десяток лет дольше.
Дольше – но вот лучше ли?
Никогда не думайте, что знаете кого-то слишком хорошо. Самые удивительные и не всегда приятные сюрпризы часто преподносят те, в ком вы и не думали сомневаться.
– Да приложи, приложи лёд к языку, не бойся, не подавишься! – отвлекает меня от размышлений Наташкин голос. Отгоняя от себя оцепенение, пытаюсь понять, что происходит – и вижу, что Никишины, как всегда, гуртом, лечат дизайнера, который мученически ноет и отталкивает от себя Эмель, подсовывающую ему лоток из морозилки с застывшими в нем кубиками льда.
– А мы девочкам сейчас позвоним, Радмиле и Златочке, пускай принесут Вале мороженого, – улыбается Тамара Гордеевна, и вокруг ее глаз привычно залегают уютные лучики-морщинки, вот только сейчас я чувствую себя отделенной от тепла, исходящего от них, тепла, которое всегда грело меня в их доме.
Я как будто временно в вакууме, в каком-то пустом пузыре, перекрывающем все звуки, ощущения и запахи. Будто искреннее, почти дочернее восхищение этой семьей надломилось, треснуло, и сейчас балансирует, готовое рассыпаться, как конструкция, в которой снесли самый главный элемент. И элемент этот – право оставаться собой, совершать свои собственные выборы, делать ошибки, и открываться людям ровно так, как ты посчитаешь нужным. Принадлежать только себе и быть свободным. А если и делить с кем-то жизнь, секреты и тайны, провалы и успехи – то только по доброй воле, отнимать которую не может никто. Ни родители, ни дети, ни жены, ни мужья, ни босс, ни царь, ни божество любой из вселенных.
Никишины вокруг меня продолжат шумно выяснять, какое мороженое стоит купить Валеньке, а, чувствуя, что хочу отдохнуть от этой суеты, встаю из-за стола, поблагодарив за угощение и, сославшись на то, что хочу увидеть дядю Борю, ухожу из кухни.
Вслед мне несутся взволнованные расспросы, но я только молча машу головой и делаю успокаивающийся жест рукой, мол все в порядке. Показываю им, чтобы сидели и дальше, а мне просто… надо проветриться.
– Полиночка, может приляжешь? Разморило, видать, после еды?
Тамара Гордеевна, как всегда, очень добрая и понимающая, вот только почему же она не понимает, что любовь без права на выбор разрушает – особенно если это такое слепое и мощное чувство, как материнская привязанность.
– Полька, куда ты, не доела ж! Вот схлопочешь гастрит себе со своими выбрыками! У самой вечно шаром покати, так хоть у нас отъешься!
Наташка, искренне заботится обо мне – она вообще все делает очень искренне и от души. И ревнует меня к Эмельке, и переживает о моем здоровье и личной жизни, и привлекает к своим делам, не спрашивая, хочу ли я этого, нужно ли это мне. Так же не привыкла спрашивать она и Артура – чего он хочет, что ему нужно. Он просто должен ей по праву младшего брата. Хотя… какое там право – у него есть только обязанности. Обязанность помогать ей транспортом, быть личным водителем, а ещё – вносить свою лепту в то, чтобы она ни в чем не нуждалась, потому что какой мужик позволит, чтобы женщины в его семье работали.
Чувствую, как от напряжения меня начинает подташнивать – очень странный эффект от прозрения, от тех истин, которые открылись мне так неожиданно и безжалостно. Спокойно, Полина, спокойно. Не надо истерить и драматизировать. То, что ты поняла сегодня – вполне заведённый порядок вещей, особенно в наших краях. Это не какие-то страшные тайны, не побои, не насилие, не издевательства. Это всего лишь родственные отношения и семейные связи.
Любовь, похожая на кандалы. Многие так живут. Что такого?
Семья – это же святое.
По прежнему прикрывая себе рот рукой, пытаюсь подавить очередной спазм и медленно отсчитываю от десяти до нуля, глотаю слюну и делаю глубокий вдох. Все проходит и это пройдёт. Вся эта отравленность разочарованием даже не в тех, кого люблю как родных, вместо родных. Сейчас мне совершенно глупо, эгоистично жаль своё желание быть принятой в эту семью, стать одной из них. А теперь я понимаю, что самым главным моим счастьем было то, что Никишины не любили меня так сильно, как своих, по-настоящему своих. Тогда, может, я не смогла бы уехать из этого городка. Даже если очень захотели бы.
Как Артур?
Привыкая к этой мысли я стою в полумраке небольшого коридорчика, ведущего в большой зал – главную комнату, где, как всегда, мерно жужжит на разные голоса телевизор, и где обычно обитает дядя Боря, отделённый от всей семьи. И телевизор ему оставляют как утешение за то, что он исключён из общего круга – к этому я тоже привыкла с детства. Но только сейчас понимаю всю горечь иронии его судьбы – может быть, он был бы не против, чтобы им так интересовались, чтобы его не выпускали из поля зрения, чтобы задабривали и закармливали вниманием и лестью.
Но единственный мужчина из семьи Никишиных, тоскующий по вниманию, оказался этим вниманием обделён. Так всегда было, так и будет всегда. Ничего не изменится для него.
А для Артура? Ведь ещё не поздно…
Решаю войти, тихонько постучав, и отодвигаю вбок тяжёлую, с резной ручкой дверь, которая ведёт в зал. Когда-то таким нововведением – разъезжающимися дверями, как у богачей из сериалов, очень гордилась Наташка, рассказывая всем, что у неё не квартира, а почти особняк. Теперь же эта деталь выглядит аляповато, со старомодной претенциозностью.
Прошло не так уж много времени, а как же всё вокруг нас изменилось.
– Кто там? – Бориса Олеговича душит надсадный кашель, и входя в комнату, я вижу его, устроившегося в большом кресле в углу, быстро прячущего что-то под бортик. Я тут же догадываюсь, что это. Микстура от кашля, в которую он наверняка добавил ещё и спиртового бальзама, и теперь, как обычно, лечится, попивая.
Тяжёлые темные портьеры в комнате опущены, но несмотря на это, мне хорошо видно, как щурятся его близорукие глаза, какая вороватая растерянность застыла в них. Дядя Боря не ждал гостей.
Заходит ли к нему сюда хоть кто-то, если сам не позовёт?
– А, Полинка! Это ты… – облегченно выдыхает он и довольная улыбка расползается по его веснушчатому лицу. Веснушки у дядь Бори такие же, как и он сам – несмелые, блеклые. Помимо воли вспоминаю, как любовалась похожими отметинками на загорелых щеках Артура – у него они темнее и похожи на россыпь маленьких родинок. Веснушки, которые не так уж часто встречаются у брюнетов его типа, и, очевидно, доставшиеся ему от отца. Такая своеобразная компенсация за фамилию. Больше ни у кого из семьи Наташки нет и намёка на веснушки, даже у огненно-рыжей Златы.
Чувствую, как к горлу подступает ком, и не могу понять от чего. Я не спешу жалеть Бориса Олеговича – в конце концов, отшельником в собственной семье он прожил почти сорок лет. Значит, было то, что крепко его держало, что не давало уйти и разрушить сложившийся порядок вещей. Или, может, по природе своей он такой, что не может взбунтовать, как бы сильно его ни заталкивали в пыльный угол, как бы ни забивали право на собственное мнение.
Интересно, думаю я, подходя и садясь рядом, а способен ли он когда-нибудь дать отпор? Что такого должно произойти, чтобы заставило его встать, перестать прятаться, врезать кулаком по столу так, как об этом мечтает Тамара Гордеевна, и устроить своим женщинам такой нагоняй, чтобы они все враз присмирели?
Не знаю, совсем не могу представить его в таком образе, как ни стараюсь. Уж слишком не похож на дерзкого бунтаря кутающийся в плед при такой жаре, щуплый и не совсем трезвый Борис Олегович, поясница которого по-бабушкински перевязана тонким пуховым платком.
– Это я того… – замечая мой взгляд, оправдывается дядь Боря. – Болею. Подстудился, Полинка. Как дурак, среди лета, – повторяет он слова жены. – А ты-то как после вчерашнего? Вот вы вычудили вчера… Песни орали во дворе как хулиганы какие-то… даром что взрослые люди. Какой пример молодежи подаёте, а? – говорит он чуть укоризненно, а я улыбаюсь.
Перед ним мне почему-то не стыдно. Дядя Боря всегда был тем, кем казался, и с ним я с самого детства чувствовала себя легко и свободно. Может, потому что было в нем что-то неуверенно-мальчишеское, что в сочетании со вполне взрослой внешностью внушало чувство безопасности. Как будто на самом деле он мальчик, просто притворяется дяденькой. На этом было основано ощущение нашего какого-то едва уловимого родства, того, как я смело рассказывала ему о делах в школе, даже не думая скрываться, как от остальных взрослых. Ну какой же он взрослый? Он ребенок, и он наш.
Сейчас я поразительным образом чувствую себя старше него, как будто этот постаревший мальчик поседел и простудился, но странным образом… не вырос. И не могу понять, в этом его сила или слабость.
Первый заход к Борису Олеговичу я делаю, как и раньше, заговорщически-хулиганский.
– Дядь Борь, – говорю, указывая взглядом на его нычку, прикрытую краями пледа. – А что там у вас за лекарство? Поделитесь?
– Я? Что?! – вскидывается дядя Боря, воровато озираясь. – Ты что, Полинка? Ты что это мне? Ты мне это… не того!
Я только тихо смеюсь в ответ на его притворное возмущение и с намёком подмигиваю.
– Да ладно, мы ж свои. Я не сдам, дядь Борь. Хоть раз в жизни я сдавала вас, а?
Он долго смотрит на меня поблекшими светло-голубыми глазами, потом вздыхает и достаёт из-под полы бутылку с бальзамом. Ага, значит сироп от кашля уже закончился, теперь пошёл бальзам на спирту. Отлично, мне сейчас, чем крепче, тем лучше.
– Ты только эти… рюмки возьми вон там, в серванте, – переходя на шёпот, который едва слышится из-за звуков рекламы в телевизоре, и становясь окончательно похожим на отличника, решившего нашкодить, говорит Борис Олегович. – А то не хватало нам, как беспризорникам, из горла. Верно же, Полинка?
– Ну, почему сразу из горла? – смеясь, я поднимаюсь с дивана, и подхожу к серванту. – Вы можете из горла, а я буду из крышечки. Чисто как босяки с Черемушек, – добавляю в шутку и умолкаю, больше не смеясь и ничего не говоря. Оцепенение, охватившее меня, связано даже не с тем, что я упомянула Черёмушки – один из самых дальних и неблагополучных районов, – и вдруг вспомнила, что именно в этом районе находится квартира Артура, и он сам мне об этом как-то говорил. Это не трогани меня в сравнении с тем, что я вижу, протянув руку за рюмками и остановившись буквально в паре миллиметров от их стеклянных ножек.
Прямо на полке, в окружении посуды – бокалов, праздничных тарелок, каких-то ещё мудрёных соусников, хрустальных салатниц и блюд, по-старомодному стоит фотография, бросив взгляд на которую, я не могу ни пошевелиться, ни отвести взгляд.
На слегка выгоревшем от солнечных лучей снимке изображён мальчишка, присевший на одно колено, закинувший за плечо теннисную ракетку, держащий в руке кубок и улыбающийся так счастливо, что его улыбка, прямо-таки слепит глаза.
Не отрываясь, жадно рассматриваю фото, даже не замечая в нем мелкие огрехи – постановочные фотографии всегда выглядят слишком сдержанными, практически мертвыми – но в этой нет ни капли подобного. Энергия, исходящая от снимка, такая пробивная и динамичная, что цепляет меня из прошлого, как будто тащит к себе.
Артуру здесь лет десять-двенадцать – тот самый возраст, когда мальчик начинает превращаться в подростка, и детское лицо окончательно теряет мягкие и округлые линии, иногда преображаясь до неузнаваемости. Чувствуя, как сердце в груди снова колотится о рёбра, продолжаю рассматривать его, стараясь не упустить из виду малейших деталей – тёмный пушок над верхней губой, густые, едва не сросшиеся на переносице брови – только не задумчиво сдвинутые, а приподнятые, в детском, доверчивом выражении радости; начавшую прорезаться резкость и ломаность черт – и в то же время, ещё по-детски неровный, волнистый край крупных передних зубов, привлекающих внимание в открытой улыбке – солнечной, счастливой, согревающей даже через десяток прошедших лет.
Мне тяжело оторваться от фотографии – может, потому, что на ней, хоть двенадцатилетний, но все же Артур, а я так люблю смотреть на него. Или же потому, что там так и осталось живое чувство, настоящая радость и полнота жизни, которая пробивает даже от одного случайного взгляда, будит внутри совершенно невероятные чувства. На какое-то время я теряю связь с настоящим, ныряя в момент, запечатлённый и схваченный камерой, пока голос Бориса Олеговича не выдёргивает меня назад, несколькими громкими окрикам и ещё более натужным кашлем.
– Полинка! Эй, ты что там рот раскрыла? Чего ворон считаешь? Вон же рюмки, на тебя смотрят!
Рюмки смотрят на меня, а я смотрю на Артура. И не только смотрю, но и прикасаюсь – все как обычно, наш с ним стиль общения, работает даже с его снимком. Скорее инстинктивно, чем осознанно беру в руки фото и, забыв о рюмках подношу к глазам и улыбаюсь. Хорошо, что я стою спиной к дядь Боре, и он не видит меня. Да и никто больше не видит.
– А это кто, дядь Борь? – мой голос звучит скучающе, почти равнодушно. Хорошая ширма, чтобы прикрыть то, что творится внутри.
Надев на лицо маску праздного любопытства, разворачиваюсь к нему и показываю фотографию. Несмотря на то, что видит даже сквозь стекла очков Борис Олегович не очень хорошо, это фото узнаёт сразу. Снова расплываясь в улыбке, он приосанивается и слегка изменившимся голосом произносит:
– Это же Артурка мой. Сын. Видишь, Полинка, какой он у меня?
О, отлично, и дядь Боря туда же.
Мой. У меня. Мой сын. Мой, и ещё раз мой.
Чувствую, что зря я все-таки забыла про рюмки, и, разворачиваясь, быстро хватаю их свободной рукой, после чего возвращаюсь и сажусь диван рядом с креслом номинального главы семейства. Рюмки аккуратно ставлю на деревянные полированные подлокотники, проглядывающие из-под мягких валиков, на секунду задумываясь, а не играют ли они роль маленькой барной стойки и не поэтому ли здесь выбрал себе укромный уголок Борис Олегович?
– Что, не признала его сразу, нет? – с довольной улыбкой уточняет дядя Боря, протягивая руку, чтобы взять фото.
– Нет, – говорю, – не признала, – и оставляю снимок у себя, откладывая его рядом на диван, так чтобы отец Артура не мог дотянуться. – Совсем не признала.
И совершенно не вру при этом. Ни словами, ни действиями.
– Это он турнир только выиграл, в области, – охотно продолжает Борис Олегович, и я уже привычно иронически посмеиваюсь. Похоже, сегодня – день рассказов об Артуре всей его роднёй. Ну что ж, пусть рассказывают, а я послушаю. Страха я уже не ощущаю, наоборот, ищу в разговорах какую-то зацепку, которая подведёт меня к какому-то важному выводу Какому – ещё не знаю, но он близок, очень близок.
Дядя Боря, в отличие от жены и дочерей, с удовольствие делится со мной спортивными успехами сына. Ловко подливая бальзам, он неожиданно уверенным, тренированным годами движением, подхватывает свою рюмку, и со словами: «Ну, Полинка, за победы!» продолжает рассказ о том, как сам отвёл Артурку во дворец спорта:
– Лишь бы отвадить от этих дурных коней на селе, а то он бы там себе шею свернул, куда только Тамара смотрела! Ну какие барьеры, какая джигитовка, ему восемь лет всего было! Дед Гордей тоже… из ума выжил, угробил бы мне малого. Нет, я, конечно уважаю Гордея Архиповича… – боязливо, как будто глава рода может услышать его, несмотря на расстояние, осторожно добавляет Никишин-старший. – Но надо было отвлечь ребёнка. Не дело это, что он в селе вытворял, к чему его дед… Гордей Архипович… при всем уважении… приучал, – вновь оглядывается дядь Боря и быстро подливает себе ещё сто грамм.
А я почему-то вспоминаю слова Дениса, брошенные вскользь об Артуре: «Ещё немного, и он бы бухать по-тихому начал, как все наши пацаны, которые когда-то хотели большего»
Хотели – и не смогли. Но что помешало Артуру? Именно об этом я думаю, автоматически поднося рюмку к губам и опустошая ее вслед за Борисом Олеговичем, успевшим накатить целых две.
Несмотря на разницу характеров отца и сына, я понимаю, что будущее в этом городе у них может быть одно. Кто-то раньше сдаётся, кто-то позже. Но итог – всегда такой. Бытовуха с утра до вечера и тоска по чему-то неслучившемуся только на первый взгляд кажутся не слишком опасными врагами. Пусть это не болезнь или какая-то другая беда, которая сваливается как снег на голову, атакует быстро и резко. Но эти тихие звери подгрызают изнутри незаметно и упорно, а как капля воды, как известно, точит даже самый крепкий камень.
И с осознанием этого мне становится страшно.
– Борис Олегович, – говорю я, совсем забыв об осторожности. – А почему Артур бросил спорт? Что произошло? Ведь он его очень любил и до сих пор любит.
Мне все равно, что в глазах этой семьи я не должна и не могу знать о том, что происходит с Артуром сейчас. Мне просто очень нужен ответ на этот один единственный вопрос.
Полупьяненький дядя Боря, до этого разливавшийся соловьем, вдруг умолкает, сдавленно крякнув, после чего тяжело вздыхает.
– Да там такое дело, Полинка… Не очень хорошее вышло. Я, ты знаешь, никогда не был против, пусть бы занимался. Тем более все наперебой кричали – способности, талант у парня, не упустите, не профукайте. Но тут уже… – он снова воровато тянется за бальзамом. – Интересы семьи встали поперёк, сама понимаешь…
Ага, вот как.
«Я часть семьи, я обязан поддержать»
Никаких личных интересов, только семейные.
– А что за интересы? – задаю прямой вопрос, слыша, как речь дяди Бори теряет связность, и он снова повторяет о том, как Артурку еле приняли по возрасту в младшую группу, «слишком здоровый был, но подвижный, выносливый – из-за этого и взяли», а потом не хотели отпускать, потому что как так, он же самый первый среди юниоров, во взрослых турнирах участвовал, ему одна дорога – в сборную. Нельзя терять такой резерв.
– Ну, такие интересы, Полинка… Серьёзные! В двух словах и не расскажешь. Но вот пришлось выбирать… Как раз, когда на разряд взрослый сдал. А перед этим год э с соревнования на соревнования проездил, ему ж очки надо было зарабатывать в зачётную книжку. Тамара уже тогда транды ударила – потеряем, мол, сына, мы ж его дома совсем не видим…
– И что? И вот так просто, чтобы все домашние были довольны, он взял и передумал дальше заниматься? Первый взрослый – это же только начало. Дальше на КМС можно было идти, а потом на мастера спорта, – гну свою линию я.
– Да нет, сам бы он не бросил, хоть бы сколько Тамара ни причитала. Вот только там случай вмешался такой… нешутейный. Как будто сам бог его от этого отвадил. В тот самый вечер, как он своё получил. Как будто кто-то сказал ему – хватит. А не послушаешься – ещё получишь, – говорит Борис Олегович, а я в это самое время как будто слышу голос его жены. Уж слишком не в стиле нерешительного, но обладающего цепким аналитическим умом дяди Бори все эти рассуждения о божьем промысле и вмешательстве сил небесных. И пусть он не замечает, как повторяет чужие мысли – я-то прекрасно всё слышу.
– Ты это… – снова прерывает поток моих размышлений отец Артура. – Если так интересно – вон там, в баре, все медали его, и кубки, сертификаты всякие. Можешь глянуть, – добавляет он, и я не могу не воспользоваться этой возможностью.
– Так, а что случилось-то, дядь Борь? Кто и как его отвадил? – переспрашиваю я, подходя к закрытой секции в серванте, и отщёлкиваю дверцу привычным движением. Именно отсюда мы с Наташкой таскали домашние наливочки и самодельный коньяк, который вечно прихлебывал ее отец, а один раз даже стырили баночку самогона, который пили долго и мучительно, закусывая конфетами-леденцами.
Тем больше удивляюсь, обнаружив в таком неприглядном месте не запасы тайной выпивки, а стоящие в ряд металические и стеклянные кубки, сложенные стопочкой грамоты, груду медалей (некоторые с лентами, некоторые просто свалены в одну кучу, словно громадные монеты), какие-то свидетельства, пара книжек, похожих на зачетные, в переплете из искусственной кожи и, самое главное, толстый фотоальбом с выпавшими и вставленными кое-как листами.
– Дядь Борь, а это что? Альбом с фотографиями? – спрашиваю я, удивляясь, почему все это богатство наград, которым можно было бы гордится, так сиротливо прячется в самой «позорной» секции некогда дорогого серванта-горки, в котором на видные места выдвинуты какие-то незамысловатые тарелки и рюмкто.
– Что? – отзывается дядя Боря, как будто вздремнувший на пару минут, и теперь зябко поправляющий бабушкин платок на пояснице. – Что там, альбом, говоришь? А неси-ка его сюда, сейчас посмотрим, что это за альбом.
Дважды меня просить не надо и, подхватывая одной рукой альбом, а другой – готовые вывалиться из него картонные листы, я снова перемещаюсь к Борису Олеговичу.
