Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 82 страниц)

– Да что вы, блядь, говорите, Полина Александровна? Жертва всегда виновата, да? Что умнее, что интереснее, что живет не так, как все придурки здесь? Что в первом классе говорит на двух иностранных, что считает в уме по программе девятого, что видит весь этот пиздеж, что не молчит, когда удобно, поддакивая дуракам? В этом моя вина? В этом? Что такого я могла сделать в семь лет, когда училка при всех назвала меня чучелом? И выставила у доски, чтобы все посмотрели, как одеваться нельзя? А потом отобрала стихи, которые я должна была читать на праздничке какого-то там, блядь, букваря, и отдала их другой девочке – потому что она красивая. А Кристина – перебьется в заднем ряду и даже на общую фотку с классом не попадёт. Потому что ее затолкают хер знает куда и все что будет видно – это кусок ботинка! Или когда меня к доске не хотели вызывать, потому что я спорила, и специально валили на письменных, без всякой возможности обсудить работу? Или когда кто-то что-то украл, разбил, накосячил – кто виноват? Конечно, Кристина! А зачем разбираться? Нет, не слышали такого! А как меня валили, когда на медаль шла? Все старшие классы валили – и всунули таки свое ебаное серебро! Так что бывает, знаете ли, Полина Александровна, когда все вокруг виноваты. Когда воруют у тебя твою жизнь, которую ты должна вести, потому что умнее их всех, и можешь больше! А грамоты, награды и баллы за научные работы получают тупые, но хорошие! За которых эти работы пишут сами же тупые учителя – вот такой вот парадокс. Тогда как ты, которая может их школу на всю страну прославить, заработать им гранты и бонусы – сидишь в углу сычом, потому что никому не нравишься. Вот так вот Полина Александровна. Сюрприз, да? Жертва всегда жертва, а виноваты те, кто ее до этого довёл. А если вы считаете по-другому, значит это виктимлейбинг и вы весьма хуевый защитник прав подростков. Только притворяетесь прогрессивной, а сама – такая же, как и они.

Снова на пару секунд опускаю камеру, чтобы проморгаться и вдохнуть воздуха. Уф-ф, а она оказывается, любит поговорить, любит общаться, любит быть в центре внимания. Крис совсем не такой серый кардинал, как я думала о ней раньше. Понимаю, что с этими качествами в вынужденной изоляции от сверстников ей было еще тяжелее. Но и способность манипулировать, подменять факты в ней еще сильнее, чем я думала.

Что там она сказала – забрали стихи, потому что выглядит странно и отдали другой, более красивой девочке? Интересно. Разовьём эту тему.

– Нет, Кристина, я согласна с тобой. Жертва всегда жертва, а виноват тот, кто довёл ее до края. Скажи, когда у тебя отобрали стихи, их передали Виоле, да?

Вот теперь она настоящая. Теперь она та, кем является – болезненная открытая рана, слегка присыпанная тёмными прелыми листьями. Упоминание Виолы вызывает в ее глазах такую вспышку, на смену которой приходит чёрное отчаяние – мне кажется, из невнятных серо-зелёного-коричневых они становятся темными как сама чернота внутри ее.

– Причём здесь Ви…

Она называет ее так же, как в дневнике. Для нее слишком болезненна эта тема, и время ничего не вылечит. Такую поведенность, какую я видела в ее записях, не стирают ни годы, ни десятки лет.

– При том, что Виола – твоя жертва. И только твоя. Ты можешь мне сколько угодно рассказывать о том, как жизнь к тебе несправедлива, но мне плевать на тебя Кристина. Мне изначально была интересна не ты. Все, что меня волнует и волновало – это то, что случилось с ней в тот вечер, и зачем ты изводила ее. Ведь ты любила ее, Крис. И сейчас любишь. Почему была к ней такой жестокой? Ведь не из-за детской же обиды за стишочек, ну, ей-богу? А?

Я в третий раз опускаю камеру и смотрю на нее, не скрывая больше своих истинных мотивов. И по тому, как на секунду растерянными, потом испуганными, а потом злыми становятся глаза Кристины, как она опускает руки, едва не роняя листок, а потом возвращается в прежнюю стойку, с удивлением понимаю – а вдруг… может?

Вдруг причиной этой трагедии, которая до сих пор кажется мне сплошным клубком противоречий, стала сущая мелочь? Переданный другому детский стишок на линейке и уязвлённое, невероятных размеров самолюбие, которое не зависит от возраста. И у ребёнка умнее, развитее других оно может быть таким, какое не снилось даже очень амбициозным взрослым.

Господи, да неужели все это – на самом деле из-за стишка в первом классе! И все остальное – соперничество, боль, обида, месть и такая неправильная, странная и больная, но все же, любовь выросли на этой банальной почве?

Какая злая ирония, черт побери. Это было бы очень смешно, если бы не было так трагично и дико.

Это осознание настигает меня тут же, не сходя с места, и то, что я вижу перед собой Кристину в этот момент, только усугубляет ситуацию. В ней по-прежнему нет ни капли сочувствия, ни одной из тех, пусть глупых и несвоевременных мыслей, которые взрываются в эту самую минуту у меня в мозгу – неужели так? Неужели человеческая жизнь стоит отобранного стишка в младших классах? Неужели такой маленький камушек, брошенный несправедливо, не вовремя мог превратиться в булыжник и обрушить гору?

Продолжая рассматривать Кристину, чувствую в ответ такой же пытливый, пронизывающий взгляд, кричащий «Чего ты хочешь от меня?» И вижу в ней по-прежнему только одно – беспокойство о себе. Обиду за себя. Уверенность в том, что даже страшные последствия ее действий – всего лишь вина тех, кто обошёлся несправедливо.

Опять же, с ней.

Чувствую, что начинаю задыхаться от такой плотной самозацикленности, полного отсутствия эмпатии, интереса к другим людям – пусть не таким умным, не таким глубоким, не таким продвинутом, но… Людям. Просто людям, самым разным, живым и настоящим, иногда жутко бесячим, иногда делающим глупости, иногда добрым, иногда злым. Но и в половину не таким жестоким, как Крис. Потому что многие из тех, кто делился сегодня со мной не самыми приятными подробностями своей жизни, принимали свои ошибки. Крис же по-прежнему считает, что она права. Что все было справедливо, и единственная жертва – не погибшая в семнадцать лет Виола, шагнувшая из окна в глубокой депрессии, не те взрослые, пусть ошибавшиеся в прошлом, но которых публично выстегали и опозорили перед всем их окружением, включая детей, коллег и родителей, не дав возможности объясниться – а она сама. Только Кристина – единственная жертва вопиющей человеческой несправедливости.

А все остальные – просто мудаки тупые.

– Я слышала, как она звонила тебе.

Почему, вместо того, чтобы остро и тонко вставлять изящные шпильки, пользоваться тем, что узнала из ее дневника, играть ее методами – аккуратно расшатывать самооценку и внушать свои, нужные мысли, я бросаюсь на нее с открытым забралом, вываливая самое важное прямо и даже грубо, как груду камней под ноги?

Дура ты, Полина. Изящные интриги – однозначно не твоё.

Ну и ладно, сказано так сказано. Будем играть, как и раньше – открыто и наотмашь. Тем более, кажется, Крис, это совсем не нравится. Впервые она тушуется, опускает взгляд и делает шаг назад.

Краем глаза замечаю, что многие из собравшихся смотрят на нас, и в первую очередь – суровые ребята-помощники алкоголических спонсоров. По всему ясно, что фотосессия закончена, и кто не успел, тот опоздал. Но пока я не дала отмашку, никто не завешивает проход, не объявляет участникам о том, что можно расходиться.

Но сейчас мне не до этого. Пусть смотрят. Для меня важнее я и Крис, которую, наконец, удалось вытянуть из панциря, схватить пальцами за скользкое брюшко. Нужно быть очень внимательной – одно неосторожное движение – и она сорвётся. Слишком юркая, слишком скользкая. Девочка-тень.

Подхожу к ней ближе, понимая, что она тоже замечает внимание к нам, и еще больше замыкается, снова отступает к своим вещам – где только ее первоначальная бравада?

– Иди сюда.

Она прекращает пятиться и послушно делает несколько шагов вперёд.

– Я слышала, как она просила оставить ее в покое. Дать ей жить. И тебя тоже слышала. Разговор был в школьной курилке на четвёртом этаже. Перед выпускным. На громкой связи.

Кристина, бледная, как сама изнанка тени смотрит на меня и ничего не говорит. Ее глаза раскрываются до невероятных размеров, и мне кажется, что сквозь них я слышу, как звенят ее нервы.

Но она молчит, не сдаётся. Она права. Она – по-прежнему жертва.

– Ты понимаешь, что это – доведение до самоубийства? Что это статья, Кристина?

В ответ все такой же отчаянно звонкий, немигающий взгляд. Она никогда не признаёт того, что была в позиции агрессора, ни за что. Просто потому, что может чувствовать только свою боль.

– Я была рядом, когда она звонила. И записала то, что слышала, себе на телефон. У меня есть на тебя нехилый компромат, Кристина. И я думаю пустить его в дело.

Господи, зачем я вру? Зачем беру ее на слабо? И чего в итоге я хочу? Чтобы она покаялась, упала на колени, разрыдалась? Попросила у всех прощения? Побила себя по щекам покаянными пощёчинами?

Что ты творишь, Полина? Зачем это тебе?

И в то же время понимаю – я знаю, что мне нужно. Это очень простая и обычная вещь. Мне нужно, чтобы Крис, в ответ на сегодняшний вопрос «Ты или тебя?» сказала: «Я». Это я устраивала травлю, я беру на себя ответственность, я признаю. Потому что, пока этого не будет сделано, пока она не поймёт, какие последствия имеют ее поступки, пока она считает себя единственной пострадавшей… Её игра будет продолжаться. Не факт, что она и с осознанием своей причастности остановится, но всё-таки, шансы есть. А пока она уверена в своей невиновности – нет ни малейшего.

А девочка она талантливая, поэтому, в дальнейших успехах ее показательных акций я не сомневаюсь. И очень не завидую ее будущим жертвам.

– И что вы сделаете, Полина Александровна? – наконец, разжимает побледневшие губы Кристина, не пытаясь спорить или отнекиваться.

– Я сдам тебя с потрохами. Чтобы больше не было никаких Виол. Ни тех, кого вы загоняли в угол, требуя у них записи с показательными извинениями.

На секунду она недоверчиво жмурится, а потом я слышу презрительный… то ли смех, то ли фырканье.

– И что вы предъявите – просто вашу запись, и все? Ее можно по-разному, между прочим, трактовать.

– Не только, Кристина.

Ага, вот и оно, время открыть последнюю карту.

– Записи из твоего онлайн дневника. Там есть очень красноречивые моменты. Если их сопоставить с записью вашего разговора, картина нарисуется очень интересная.

Она снова смотрит на меня, сжавшись, как струна, готовая выстрелить.

– Вы не докажете, что этой мой дневник.

Даже не пытается спорить, что это не ее. Отлично. Хоть что-то она признаёт.

– Докажем. По авторским иллюстрациям. По твоим автографам на них. Пусть это непрямые доказательства, но, поверь, для того, чтобы заинтересовать кого надо твоей уникальной личностью – достаточно. И есть еще экспертизы, Крис. Я лично оплачу все услуги экспертам и частным следователям, чтобы они собрали все доказательства и взяли тебя за жопу. Чтобы ты поняла, что нельзя бесконечно гадить исподтишка. Вершители судеб здесь не нужны никому

Сама себе удивляюсь, как я умею блефовать. Я ведь на самом деле не думала заходить так далеко. Мне всего лишь нужно прогнуть ее железобетонную уверенность, что все в мире козлы, одна она – бедняжка. Но теперь мне самой нравится моя идея. А почему бы и нет? Еще раньше об этом нужно было подумать. Насчёт частных расследований вот – какая хорошая идея.

Неужели я на самом деле хочу упечь ее в колонию?

И, впервые ясно задав себе этот вопрос, понимаю – да, хочу. Теперь я уверена, что она этого заслуживает.

– Так что, Кристина? По-прежнему стоишь на том, что это ты жертва, а все остальные – гады?

Она продолжает смотреть и смотреть на меня, крошечные зрачки в глазницах мечутся из стороны в строну, трогательные бровки высоко приподняты – ну что страшного может сделать этот ребенок?

А вот может. Дети более жестоки, ревнивы и категоричны, чем взрослые. И подтверждение этому я получаю тут же.

– Да пошла ты… Полина Александровна!

И, резко развернувшись, она хватает собственную сумку и бегом устремляется от меня к выходу, к обнесённой верёвками зоне, не оборачиваясь, ничего не говоря и только как-то странно, особо бережно придерживая сумку.

Странная жестокая и несчастная девочка. Только сочувствия к ней у меня больше нет.

Спустя секунду после того, как Кристина пулей пролетает мимо охраны, я взмахом руки даю понять, что мероприятие окончено.

Всё. Дело сделано, все карты брошены на стол, и теперь я вольна в своих поступках. Завтра – уже завтра я поговорю с друзьями, способными проконсультировать меня в этом странном с правовой стороны деле. И тогда мы вместе решим, как привлечь Крис к ответственности.

А в том, что я буду что-то делать, я не сомневаюсь. Но это все завтра. А сейчас я феерически напьюсь. И мне плевать на мораль и уместность моего желания. Мои нервы просто не выдерживают, и расслабить их я хочу любым способом.

Буду сегодня бузить и спать, как Вэл, на столе в подсобке.

Слышу свой смех со стороны – и только сейчас понимаю, что до сих пор стою в фотозоне, сжимая в руках камеру, глядя перед собой невидящим взглядом, еще и разговаривая сама с собой.

Привет, неадекватная Полина. Иди уже напейся.

Мой взгляд скользит по толпе расходящихся зрителей – все, теперь, когда я не могу взаимодействовать с ними как известный фотограф, я им не нужна и не интересна. Как и они мне, впрочем.

Тогда почему на меня вдруг накатывает волна тоскливого одиночества? Пусть я знаю ответ – вечный отходняк после съёмки, опустошение после того, как отдала и пропустила через себя слишком много, но это понимание не облегчает моих чувств. Мне вдруг хочется просто обменяться взглядом с другом – с Вэлом, которого я чуть не убила сегодня. Или с Дэном. Пусть даже с тонким Сережкой. Или с Эмель… Хотя, нет, в ней я уже не уверена.

Но больше всего мне не хватает сейчас не их, а совсем другого человека. Недолго думая, достаю из кармана мобильный и отсылаю текстовое сообщение Артуру: «Как ты? Очень скучаю и хочу увидеть»

Я не видела его с самого раннего утра, а сейчас уже вечереет… Это слишком долго. Хочу с ним встретиться. Хочу, чтобы он меня обнял и просто сказал, что все будет хорошо.

– Полинка! Полинка-а!!

Выхожу из сомнамбулического состояния и вижу Дэна, несущегося мне навстречу, раскинув руки.

– Ну что, ни-сы?! – радостно кричит он мне в лицо, залетая в опустевшую фотозону, которая больше не охраняется и никому не нужна. – Ты молодчага! Держи пятюню! Оп! – он резво хлопает ладонью по моей вялой пятерне. – Спасибо тебе! Вот от души спасибо… систер! – и обнимает меня, бережно и благодарно.

Так, не реветь, не реветь Ну, подумаешь, провели классное мероприятие. Абсолютно рядовое. Что тут такого? Но тут же понимаю, что нет, не рядовое. Пусть это всего лишь провинциальный городок. Пусть половина народу ничего не поняла. Пусть об этом скоро забудут – жизнь каждый день подбрасывает тонну новых инфоповодов. Но что-то подсказывает мне, что для многих из нас – для Дэна, Вэла, даже для тонкого Сережки этот вечер навсегда останется в памяти. И я могу сказать, что по степени удовлетворения от работы – это одна из самых классных моих съёмок, за последние несколько лет.

Все было очень круто. И необходимо. Именно в это время, в этом месте.

– Я в шоке, Полинка, честно, в шоке! Сам не ожидал! – в обнимку как старые приятели мы плетёмся с Денисом к кофейне, из которой постепенно выходят посетители, получая на выходе флаер на какую-то очередную скидку. – А я, ты знаешь, что-то такое почувствовал… Что мы ж все время с народом работаем, да? Так мы не просто кофе можем продавать и десерты. А еще и какие-то идеи там, наши взгляды внушать – как мы живем, чего хотим сделать, что зашквар, а что нет. Чтобы к нам ходили классные пацаны и девчонки, а не мудаки какие-то. Вот так же можно, да, Полинка?

– Конечно, можно. Это называется «идеологическая миссия», Дэн. Только компании очень высокого уровня могут себе это позволить – работать не только на прибыль, но и на идею, иногда в ущерб прибыли, – улыбаюсь я, замечая, что кофейня почти опустела, остались только свои. Но среди них полно людей, при которых мне надо следить за языком. Та же Наташка, пара ее подруг из клуба успешных женщины, но без нервной Веры, которая, поражённая неприятным известием о гермафродитах, наверняка, умотала куда подальше, заодно прихватив и детей.

Я даже не буду обращать внимание, как Наташка прячет от меня глаза, делая вид, что не замечает, чтобы не пришлось приглашать на свою часть стола, где меня, видимо, не ждут. Ну и ладно. Она и раньше без меня тусовалась на статусных посиделках, к которым питает непонятную слабость. Не буду ей мешать, тем более, мои мысли заняты сейчас другим.

– Так мы, Полинка, выходит, крутые перцы! – довольно смеётся Дэн, дав знак Серёжке и новенькой девочке, еще одной своей помощнице, что-то тащить на столы, сдвинутые посреди зала.

– Для этого города, Дэн, ты прямо нереально крут, – говорю, не кривя душой, и ту же спрашиваю: – А Эмелька где? Что, дуется до сих пор?

– Эх… – горестно вздыхает Ден, но уже через секунду его глаза снова хулигански блестят – он видит, как ребята выносят из подсобки ящик с шампанским. Кажется, сегодня ночью тут снова будет весело. – Да ушла она. Домой. Отпросилась, сказала, что устала. Это и правда, Полинка, она с полседьмого утра здесь.

А то мне этого не знать. Мы же и встретились здесь сегодня все вместе – Я, Артур, Эмель и Вэл.

Кстати, Вэл. А он-то где?

– Да там, прячется в подсобке, спер себе бутыль шампанского и дудлит уже час. Не хочет выходить и прячется.

– Не от меня ли?

– От тебя, от тебя. Ты реально, мать, чуток озверела, когда пыталась заушить нашу звезду. Не знал, что ты такая бешеная.

– Да ладно… – теперь мне и самой стыдно за это. – Просто больше никогда не трогайте мои вещи без разрешения, и я не буду вас убивать.

Иду по указке Дэна в направлении подсобки и уже издалека слышу возмущённый голос Вэла, долетающий ко мне сквозь закрытые двери:

– Нет, я не понял! Это что за цензура? Что за мракобесие? Рестик! Что еще за овца со скучной рожей обламывает моё творческое либидо?

– Это Галина Алексеевна, – вторит ему голос тонкого Сережки, успевшего вернуться из зала и теперь поддерживаемо моральный дух своего гуру-наставника. – Она тут это… в общем, часто бывает на всяких акциях, контролирует, наблюдает…

– Это глава родительского комитета, Вэл, – открывая дверь, говорю я, понимая, с кем он успел пообщаться без меня. – Местная полиция нравов. Можешь с ней офигительно затусить. Она тебя завербует в ряды высокой морали, бросишь свои вредные привычки и одумаешься.

Вэл, сидящий на том самом деревянном помосте, с которого мы еле стащили его утром, замирает, пытаясь угадать мое настроение – и я ответ активно демонстрирую ему дружелюбие.

– Что, уже пьёте в отрыве от остальных? – с этими словами подпрыгиваю и сажусь рядом, несильно толкая его локтем – наш давний и негласный знак примирения.

– Ага, не забухаешь тут с этими местными уебонцами! – как будто ничего не случилось, и я не пыталась его убить пару часов назад, капризно отвечает Вэл, и я вижу – он принимает мое извинение. Что случилось, то случилось. В конце концов, сегодня я его душила, а когда-то он избил меня мокрым одеялом, обожравшись каких-то галлюциногенов и приняв за призрак своей деспотичной бабушки.

– Они, вообще, что себе думают? Что я исправлюсь и начну жить этой их нормоблядской жизнью! Этого мне не хватало для полнейшего счастья! – Вэл, сделав небольшой глоток, передаёт мне откупоренную бутылку шампанского, и я пью следом за ним, стараясь, чтобы пузырьки не слишком били в нос. – На меня тут твоя Наталья напала. И давай знакомить со своими подружками. Это пиздец, Полина. Я думал, они меня сожрут.

О, и он тоже. Тоже пострадал. Что неудивительно.

– Все совершенно жуткие бабищи! И эта, «ебите меня пожалуйста» была!

Прекрасно понимая, что он говорит об Анжеле, тем не менее, стараюсь его немного успокоить – по всему видно, что лечится шампанским Вэл уже долго, поэтому надо его слегка страховать на поворотах.

– Вэл. Ну, все-все. Не такая уж она и «ебите». Это мать Виолы. Она вообще-то в трауре.

– Не знаю. Не заметил. Выглядит как «ебите меня пожалуйста в трауре».

– Вэл! Ну… что ты. Она просто не может по-другому. Сама потерялась в рамках одного-единственного образа.

Снова делаю глоток шампанского, понимая, что в сочетании с выпитым коньяком – это гремучая смесь. Ну и ладно.

– И потом эта, которая выглядит как библиотечная пыль…

Какая же точная характеристика Галины, думаю я, начиная хихикать в бутылку.

– …мне сказала… Ты знаешь, что она сказала – мне?

– Не имею ни малейшего понятия, – рукой я нащупываю в кармане сигареты, понимая, что меня Галина Алексеевна тоже сейчас вряд ли одобрила бы.

– Она сказала… – Вэл ёрзает на месте, затем лезет ко мне в открытую пачку и вытаскивает сигарету себе. Тонкий Сережка, зачарованно слушающий своего идола, бежит к двери, выходящей на задний двор и открывает ее, подпирая деревяшкой. Вэлу можно курить даже в подсобке. И вместе с ним я тоже воспользуюсь этой привилегией.

– Она сказала мне, – наклоняясь к моей зажигалке, дизайнер прикуривает и начинает вдыхать дым мелкими рваными затяжками. – Что мат – это преступление против бога и он разрушает меня на молекулярном уровне!

Зная ипохондрию Вэла, понимаю, как сильно его задели эти слова – нет-нет, он да и подумает, что теперь в нем отмирают какие-то клетки.

– Эта с-сучка… – Вэл на секунду умолкает, и я понимаю, что он прислушивается к себе – не разрушается ли в нем ничего в это самый момент на молекулярном уровне. – Она сказала, что научно доказано – вода от мата меняет молекулярную решетку, а человек на семьдесят процентов стоит из воды!

– Ты боишься мутаций? – осторожно интересуюсь я. – Знаешь, мне кажется, вся эта сказка насчёт воды и мата конкретно преувеличена. Возьми вон стакан, поматерись в него. И посмотришь – ничего не случится.

Когда спустя полчаса к нам заходит Дэн с приглашением явиться в общий зал – почетные гости, шикарные женщины этого города, а также алкоголические спонсоры, которые остались довольны уровнем продаж, желают увидеть звёзд мероприятия – мы с Вэлом, успев подпоить и Сережку, ржем как сумасшедшие, продолжая наш эксперимент.

Вэл высокопарно матерится в стакан с водопроводной водой, принесённый ему Сережкой, правда без того энтузиазма, с которым начинал – за это время поток его познаний очень сильно иссяк.

– Хуёво! Охуенно! – повторяет он, пока я быстрым движением откупориваю еще шампанское. – Невъебенно-заебенно! Жопа! Жопа! Хотя, бля, это не мат… – устало вздыхает Вэл, на секунду отрываясь от трубочки из-под коктейля, сквозь которую он орет в стакан. – Поебень! – смачно заканчивает дизайнер, после чего обращается к Денису: – Хорошо, я готов выйти и произнести еще одну речь. Воду мою не трогать. Я в неё столько вложил, что к моменту моего возращения она должна превратиться в бухло. Как минимум в винишко, а лучше – в вискарь. Он нам понадобится. Бухать я сегодня собираюсь всю ночь.

Поняв, что мы уходим, я соскальзываю на пол и передаю ему шампанское, чтобы сделал еще один глоточек. Сережка убеждает нас взять открытую бутылку с собой – по его мнению, мы такие важные птицы, что нам никто ни слова не скажет. Разве что спонсоры обидятся, что пьём не их продукт.

– Ничего! – гордо воздевая подбородок и приосаниваясь, Вэл снова готов явить себя публике. – Мы и с ними бухнем. Все будет довольны! Веди нас, Рестик! – добавляет он свою любимую фразу, а у меня в кармане вдруг негромким звуком смс-ки дзинькает мобильный. Достаю на ходу – и тут же останавливаюсь.

«Я тут, возле Дэна. Стою за кофейней, со стороны парка»

Черт. Это безумие. Артур приехал, когда тут полно народу, среди которых его знакомые, и Наташка, и…

Я очень хочу увидеть его. И увижу. И пусть только кто-то попробует мне помешать.

Тут же быстро отвечаю ему:

«Через пару минут буду».

«Я возле шахматного клуба»

Отлично. Хоть у кого-то голова работает из нас двоих. Заброшенный шахматный клуб – странной формы здание, напоминающее то ли ферзя, то ли слона-мутанта, стоит в самой заброшенной части парка, где шахматами никто не занимается уже более двадцати лет. Там почти всегда пусто, даже собачники своих питомцев не хотят выгуливать – сразу за клубом виднеется городская больница, а рядом с ней – морг. Как ни крути – не самое романтичное место.

Только меня это, опять же, не волнует. Совсем не наличие или отсутствие морга является для меня мерилом романтики.

Гордо явившись вместе с дизайнером в общий зал, где нас встречают аплодисментами, оставляю Вэла блистать перед благодарной публикой, сама же делаю многозначительные знаки руками и показываю, что мне надо отлучиться и я скоро вернусь.

Обеспокоенным взглядом меня провожает только Денис – Наташка по-прежнему прячет лицо за спинами подружек, а все остальные так увлечены особой Вэлиала Донцова, что почти не обращают внимания на мое исчезновение.

Выскальзываю за двери кофейни, замечая, что на улице уже темнеет – оказывается, мы просидели в подсобке у Дениса гораздо дольше часа. По небу, истошно крича, носятся ласточки, которым вторит визжащая детвора, расслабленные мамочки катают коляски по аллеям парка, оставшиеся подростки то тут, то там, что-то обсуждают и слушают музыку из переносных колонок.

Все как обычно. Жизнь идёт своим чередом. Вот только мне надо в другую сторону от этих летних, заполненных людьми аллей. Артур не зря выбрал шахматный клуб – отсюда к нему очень неудобно добираться. Так что я ничем не рискую. Вряд ли кто-то любопытный сможет увидеть нас. И сгущающиеся сумерки, как всегда, наш верный помощник.

Быстро оглянувшись, чтоб не вызывать лишних подозрений, ныряю в кусты, растущие сразу за кофейней, и пересекаю небольшой пустырь, примыкающий к центральному парку. Еще один густой и разросшийся кустарник, я предпочитаю не обходить, а продраться сквозь него – и перед моими глазами – шахматный клуб, сооружённый из больших железных листов, а рядом – заброшенная мусорка, за которой вкрадчиво проступают силуэты морга. Но мне эта картина кажется удивительно красивой – потому что рядом стоит припарковавшийся автомобиль Артура, и он сам, прислонившись к нему спиной, задумчиво смотрит в телефон, листая сообщения на экране и… курит при этом.

Черт. Что-то часто он стал курить, пока общается со мной. Вот и сигареты собственные появились. Не хочу быть мамочкой и читать ему морали, но… может… всё-таки не надо?

Перепрыгивая через еще один колючий куст, налетаю на него, щелчком выбиваю сигарету из пальцев и целую со всем хмельным безумием, которое вызвал во мне сегодняшний день. Он пытается что-то сказать, но мне все равно, я перекрываю ему любую возможность говорить и даже сделать новый вдох. Не хочу ничего слушать, ни о чем думать, хочу только целоваться с ним, и чтобы это никогда не кончалось.

Если Артур и думал возмущаться моему самоуправству, то очень быстро это проходит – его руки обхватывают меня, не дав окончательно хлопнуться на землю, а губы с терпковатым привкусом табака такие тёплые, такие мягкие и упругие, что у меня просто подгибаются колени, и его в дыхании я вдруг слышу… что-то… что-то подозрительно знакомое…

– Коньяк? – отстраняюсь от него, продолжая принюхиваться. – Ты что, пил, а потом сел за руль?

– Вишня в коньяке. Конфеты, – поправляет он меня. – Я же не идиот, Полин. А вот у тебя точно – коньяк и… и еще что-то.

– Брют, – признаюсь я, понимая, что скрываться не имеет смысла. Да и зачем? Перед ним?

– Тебя шатает, – констатирует Артур с улыбкой, придерживая меня за плечи, в то время как мне кажется, что я стою абсолютно ровно.

– Нет. Или, может, да, – просто из духа противоречия начинаю спорить я. – А! Я поняла! Это от того, что ты рядом! – и снова лезу целоваться. Окей, шампанское и коньяк пусть будут мне оправданием, могу приставать к нему беззастенчиво и откровенно.

Артур, хоть и утверждает, что не пил, тоже какой-то… хмельной. Я чувствую это по тому, как он отвечает на мои поцелуи, как рукой пробирается под майку, как подаётся вперёд, прижимаясь своими бёдрами к моим.

– Стой, стой, а где это конфетки такие подают? Точно безалкогольные? А то что-то тебе совсем крышу сносит, друг мой, – отстраняюсь, чтобы остановить его, пока он не начал меня раздевать.

– Я нашёл покупателя, – выдыхает он мне прямо в губы, и приходится сделать над собой усилие, чтобы не повестись на это, не пытаться снова ловить каждый его вдох и выдох, и…

– Что? Покупателя? Это как?

– Я нашёл, кому продать станцию.

– То есть? Свой автосервис?

Я не верю своим ушам. Не может быть – так быстро! Или может? Может быть, это очередной знак, в которые я не верю, но сейчас готова поверить, Может, нам сама удача в руки идёт? Может, так и есть?

– Ага. Вообще неожиданно. Сам на меня вышел. Причём, я еще не говорил никому. Сейчас не то время, чтобы трепать языком.

Ох, как же он прав, вспоминая, сколько народу уже вычислило нас, думаю я.

– А как вы тогда друг друга нашли?

– Один из моих ребят предложил его как партнёра. Он хотел или в долю войти, или что-то совместное замутить. Сегодня мы встретились, я взял и предложит ему все дело, целиком. И он его берет, Полин. Представляешь? Берет! Платить, правда, частями будет, плюс расходы на документы поделим, пока все оформим… Да, время займёт, но…

– Но ты будешь полностью свободен от всего здесь, – шепчу, перебивая его и не скрывая волнения. – Не важно, сколько это будет длиться, Артур. Главное, что ты уже передаёшь дела другому. И тебя здесь точно ничего не держит.

Он не отвечает, не желая обламывать мое восторженное настроение, что не все так быстро, что вся волокита с передачей дела только начинается, но я это и так понимаю. Только главное же – что и этот вопрос сдвинулся с места. И что через пару-тройку дней, когда мы вернёмся в город за моими вещами и двинемся в направлении нашего нового дома, он будет знать, что ему есть кому оставить то, во что он вложил так много сил и времени.

– Полина…Тихо-тихо. Все, остановись. Давай не тут. Я через час уже дома буду.

Ловлю себя на том, что от эйфорических предвкушений нашей будущей жизни, совсем не контролирую, что делаю. От переживаний, как бы он не начал меня раздевать, сама перехожу к тому же – забираюсь под его одежду, пропихиваю пальцы за пояс джинсов, дурачась, покрываю поцелуями его плечи и грудь, спускаюсь вниз и прикусываю край футболки, после чего зубами клацаю о пряжку ремня, собираясь расстегнуть его таким новым способом, пока Артур, смеясь, поднимает меня на ноги раз за разом, а я упорно сползаю вниз и принимаюсь за свое.