Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 75 (всего у книги 82 страниц)

Вот оно как, оказывается – имя работает на тебя даже когда ты не думаешь о формировании какого-то мнения. Новые искусствоведы, молодые журналисты и арт-блогеры – да они всё сами за меня сделают! Раскроют глаза людям на скрытые посылы, о которых не имеет никакого понятия даже автор.

Черт, а если всё-таки устроить выставку сразу после возвращения? Наплевать на скандал и явиться на неё перемотанной и перебинтованной с синяками на лице и теле, ничего не объясняя при этом? Получится здорово – эдакий перформанс в стиле Марины Абрамович, на которую молится Вэл и все мое окружение.

Еле сдерживаясь, чтобы странно не хихикать, продолжаю читать и удивляться дальше.

Ещё большим сюрпризом становятся редкие англоязычные комментарии, которые то и дело попадаются общей массе – ну, раз новость вышла за пределы рунета, Крис может быть собой довольна. Ее бомба, взорвавшись, пошла по воде такими кругами, что теперь любой ответный ход с моей стороны будет выглядеть как мелкая месть. Или крупная. Толку уже переживать – что бы я ни сделала, в итоге все равно буду казаться двуличной гадиной.

Но вскоре я перестаю переживать даже об этом. Нет, я давно знала, что англоязычный интернет более лояльный и менее придирчив к внешности и привычкам. Не потому, что люди добрее – просто там такие разговоры считаются жутко неприличными. И комменты типа «Сдохни, старая шаболда» можно встретить разве что в жёстких расовых или религиозных срачах. Но разница между тем, что я читала вчера, и что и вижу сегодня, меня… даже успокаивает. И даёт надежду на то, что, может, и не придётся никому ничего доказывать. Люди сами во всем разберутся, если это твои люди.

Максимум осуждения, который я вижу здесь – это отзывы под теми самыми злополучными фото подростков с нашего с Вэлом флешмоба. И то, выражены они в форме: «О, какой интересный взгляд, но для меня, пожалуй, слишком».

Под моими фото с Артуром – расцвет романтического восторга: «Любовь в воздухе!», «Это так мило!», а под фотографиями одного Артура – сплошное восхищение.

И это снова напоминает мне, для какой аудитории я работаю, перекрывая тайные страхи: «А вдруг я растеряла свои умения и стала выдавать дешевый китч?» Теперь я снова слышу голос своего зрителя, того, кто привык к моей манере работы, любит ее и готов принимать мои эксперименты. Особенно мне нравится один из комментариев, затесавшийся среди слов о том, что «это искусство, которое открывает сердце», среди комплиментов игре света и тени, атмосфере и чувственности снимков. Эта же случайная и простая фраза совсем о другом:

This boy is much more than perfect.

Этот парень – более чем совершенство.

«Так и есть. Точнее и не скажешь», – не могу сдержать улыбку я, снова чувствуя прилив тёплой щекочущей нежности. «И всегда таким будет. И дело совсем не во внешности»

Правда, расслабленность и умиротворение, нахлынувшие на меня, держатся недолго – ровно до того момента, когда среди обсуждений я наталкиваюсь на какие-то новые нотки – наподобие: «А вы последнее, что она сказала, слышали?» и «Да она ж сама во всем призналась!»

Что ещё за чертовщина? Кто и в чем признался? Крис? Ну этого точно не может быть. Скорее Тамара Гордеевна благословит мой союз с ее сыном, чем Кристина в чём-то сознается. И никакие внезапнее уколы совести тут не сработают. Ей не в чем себя укорять. Она твёрдо и непоколебимо считает, что всегда права.

После пролистывания бесконечно длинной ленты комментариев, нахожу зацепку – нет, в паблике никаких новых постов, но раз за разом упоминается какой-то канал… Или группа. Какая-то внешняя ссылка, по которой есть что-то новенькое, но я никак не пойму, что.

Таисия Петровна немного запаздывает, и я уже не хочу, чтобы она приходила вовремя – мое любопытство опять задето, мне срочно надо узнать, о чем все говорят.

В итоге, забравшись в одну из веток комментариев нахожу его – переход в мессенджер, и тут же кликаю по ней, не заботясь о том, что захожу со своего номера. Только бы это был не чат, а канал, где можно читать новости без запроса на доступ. Я почему-то не хочу, чтобы Крис знала, что я слежу за ее постами. Пусть не радуется, думая, что окончательно меня уела.

Правда, я быстро забываю о своём напускном пафосе, как только вижу, что творится по ссылке.

– Хренассе… – только и могу сказать я, когда вижу в крупный канал, на который подписалось уже пять тысяч человек. Причём, канал относительно новый – первое закреплённое сообщение обозначено позавчерашней датой – тем самым днём, когда Крис начала публиковать свои разоблачения. Первые публикации – копии тех самых постов из ее паблика, но приправленных более вольными авторскими комментариями, выдающими раздражение и злость.

Честно, уж лучше бы Крис этого не писала. В своей группе она взяла более верный, бьющий в цель тон – отстранённого наблюдателя, который ни против кого лично не борется, а только за правду. Тут же я нахожу в меру душещипательные рассказы о том, как я ее, оказывается унижала с самого первого дня – сначала обсмеяла на сцене актового зада, а потом следила и вскрыла ее личные странички.

– Да не над тобой я смеялась, дурочка… – устало вздыхаю я, понимая, что в этом канале Крис больше похожа на саму себя, чем в паблике. Посты щедро приправлены голосовыми сообщениями, в которых она, не стесняясь в выражениях, снова жалуется на несправедливость и непонимание, на то, что опять ее кто-то гнобит на пустом месте, и даже говорит о готовящейся против неё провокации. В общем, делает почти то же, что делала в своём дневнике – только теперь на аудиторию в пять тысяч человек. Видимо, эта смена стиля и едва ли не панибратство – новая стратегия удержания подписчиков. Как сказал бы Вэл, сплетни и срачи – лучший друг smm-щика.

А ещё мне вдруг вспоминаются ее слова про популярность: «Если надо больше публичности, я её сделаю. Надо миллион подписчиков, чтоб слушали только меня – сделаю миллион. Ничего, я ещё вырасту. И раздам вчем таких пиздюлей…»

– Ну, у тебя неплохо получается. Растёшь, – продолжаю тихо комментировать то, что вижу, забыв, как это странно смотрится из-под больничной простыни, в которую я закуталась как в кокон.

Снова листаю вниз – ей-богу, за время пребывания здесь я заслужила звание интернет-сыщика, столько инфы пришлось выудить из сети – и, наконец, натыкаюсь на последнюю новость. Кажется, именно о ней говорили в сегодняшних обсуждениях, только такой новый вброс может заново качнуть возмущение людей после того, что они уже видели.

– Нет… Вот только не это… Ну… нет, – в первые секунды мне хочется рассмеяться, так всё нелепо выглядит. – Это же бред! – и Люда, которой все не надоест наблюдать за мной сквозь простыню, снова шикает на меня, намекая, чтобы я не забывалась.

– Боже, ну что за бред… – совсем тихо повторяю я, потому что молчать, глядя на такое, нет сил.

В качестве эксклюзива своего канала Кристина решила выставить «тайные фотки моей жизни» – и я прекрасно знаю, когда они были сделаны. Когда она была у меня один-единственный раз, и просила разрешения снять козла Антона как референс для своих работ.

А вот и он, мой милый Антошенька, устрашающе таращится из железной рамы, окружённый промышленным реквизитом. Нет, что бы там ни говорила Крис, передать фирменный дух Вэлового шедевра ей не удастся, не тот уровень, как сказал бы сам автор инсталляции.

С удивлением смотрю и на другие фото уголков моей квартиры, но даже этот слив не удивляет меня так, как постоянный акцент на бедном Антошке и особенно подпись под ним: «Новый Бафомет – символ сатанизма».

– Ох, как тебе повезло, что Вэл уехал, он бы так тебе навалял из-за Бафомета, – снова шепчу я, обращаясь через экран к Кристине. – Больше всего он ненавидит буквальнее трактовки его высоких идей. Ну зачем так банально, Крис?

Для начала она, как бы ни на что не намекая, щедро сыпет цитатами из википедии про знаки зла, пентаграммы и голову Бафомета как символ поклонения дьяволу, а мне уже плакать хочется от смеха, который пытаюсь подавить, зажав себе рот.

За Кристину по мере прочтения мне не становится даже обидно – с уровня хлесткого разоблачения, взорвавшего весь городок, она стремительно скатывается в желтуху, в уровень газет для впечатлительных бабушек. В таких ещё печатают молитвы от сглаза и заговоры, чтоб петрушка на огороде лучше росла в полнолуние.

Хотя… Та же Наташка, придя ко мне в первый раз, тоже что-то говорила о сатанизме и о том, что Антон – антихрист. На этом месте мне становится так за него обидно, что я думаю попросить Артура снять Антошку со стены и взять с собой в дорогу. В конце концов, он так много пережил вместе с нами.

И только когда среди голосовых сообщений, сопровождающих каждое фото (здесь Крис рассказывает, как была у меня дома, как я снисходительно пообещала сделать на ней сенсацию, и что Виоле я ни капли не сочувствую, мне нужен всего лишь новый материал для хайпа, а ещё – новые души) я все понимаю.

Да, именно так – новые души. Суеверия. Антихрист. Новый Бафомет, роль которого исполняет невинно убиенный на промзоне Антон – даже он оказался втянут в эти закулисные игры.

И дальше, встык – ещё одно сообщение, с записью моего голоса – ответа на ее вопрос:

«Серьезно, Полина Александровна. Вы что, сатанистка?»

«Конечно, Кристина, так и есть. Вот ты меня и рассекретила. Только этим и занимаюсь – заговорами, наговорами и проклятиями. А еще – пью кровь невинных младенцев и бегаю голой под Луной на промзоне. Иначе, как бы мне удалось быстро освоиться тут, еще и привлечь так много людей на сегодняшнюю акцию? Только колдовство и князь тьмы! Он, кстати, будет мне благодарен за сегодняшнее. Я привела ему целую толпу новых адептов».

– Бля-я… Только этого ещё не хватало, – опуская смартфон, пару секунд я смотрю перед собой невидящим взглядом, пытаясь оценить масштабы новой катастрофы.

Вроде бы и ничего страшного. И какая-то совершенная белиберда, принижающая больше Крис, не гнушающуюся такими зашкварными приёмами. Что толку волноваться? Ведь это же бред и нонсенс, сказки бабушки Агафьи. Ну кто поведётся на пришествие Бафомета в двадцать первом веке? Мы же не в средневековье живем, где еретиков сжигают на кострах?

Так бы точно подумала Полина из прошлого, только-только приехавшая в родной город, не видевшая, какой быстрой и яркой истерией вспыхивают здесь люди, если играют на их чувствах. Особенно, если это чувство – страх. Особенно, если страх суеверный.

Крис при всем своём презрении к горожанам знает их лучше меня – последние десять лет она прожила здесь, и отлично понимает, за какие дёргать ниточки. Сначала она сыграла на родительских чувствах – семья как традиционная ценность очень сильна здесь. Потом – на теме морали и непотребного поведения. А это ещё один столп, на котором держится здешнее общество. И последний козырь – сильнее него, понимаю, не может быть, – это религиозность и суеверия.

Полный набор ценностей общества, которое гордится, что никаких вот этих вот новомодных веяний к ним не проникло и не проникнет. Они для этого сделают всё. Ведь пустили же приезжих журналистов из столицы на похороны Виолы. Ведь разбили же мне камеру и чуть не разбили голову, когда, по их мнению я поиздевалась над местными детьми. А за козла Бафомета… тьфу ты, Антона, кто знает, что может быть… Хоть бы погром мне не устроили, чтобы рассчитаться с дьявольским отродьем.

Черт… Там же Артур… Думаю, он позвонил бы, если бы что-то пошло не так…

Черт! Там же Артур! Причём, совсем один, посреди большого пустыря, в большом пустом доме! С Бафометом наедине, блин…

Тут же набираю его номер, чтобы убедиться, что все в порядке, и слышу только длинные гудки вызова. После чего раздраженно отбрасываю трубку и стягиваю с себя простынь-кокон с намерением что-то сделать… Но что?

Успокойся, Полина. Не истери, не нагнетай ситуацию. Именно об этом я думаю, глядя в пустые безжизненные глаза Люды, которая по прежнему несёт свой дозор, сидя напротив меня на кровати. Странно, но в их немой неподвижности я нахожу каплю успоколения. Невозможно трястись от волнения, когда напротив тебя сидит такая монолитная непоколебимая глыба.

Ничего не случится. Что, в конце концов, может случиться? Артур отдыхает, как мы и договаривались – так порадоваться надо, не я ли психовала из-за его усталости, переживая, что он уснет за рулём.

Дом у меня – что надо. Удивительно, как за это время я стала считать его настоящим домом, в котором прошла моя настоящая, маленькая жизнь.

Я очень хорошо знаю свой дом. Двери там крепкие, замок – суперсложный, сам Вэл его выбирал, а зная его параноидальные страхи, я уверена, что взял он самую надёжную модель. Что ещё? Окна? Ха-ха, а вот вам – там отличные окна, высокие, но не цельные, а из кучи мелких оконниц-рам, как раньше любили делать. И если какой-то сумасшедший припрется к моему дому изгонять Бафомета, через окно он тоже не проникнет – максимум, разобьёт пару стеклышек в рамочках, на этом его месть и закончится.

Там не дом, там настоящая крепость, проговариваю я про себя, тем не менее, успев набрать Артура пару раз, и снова не получив ответа.

Все в порядке, Полина. Он спит. Он в безопасности, это же не его квартира в Черемушках, где можно пробить стену, просто изо всех сил двинув в неё рукой.

– Не спишь, ой не спишь! Вот и хорошо! А я думала, придётся тебя трясти, пока не раскемаришься, – выводит меня из задумчивости голос Таисии Петровны, и я вздрагиваю, приходя а себя. – Давай, детка, давай. Валерий Иванович заждался, уже и на меня ругается. Ты где, говорит, мне пациентку дела? А вдруг не уследила, а она от нас втекла, с неё станет!

Так… Осмотр! Чего я так разволновалась на пустом месте? Кажется, Кристину я начинаю натурально бояться, особенно последствий ее действий. Но у страха глаза велики, вот я и преувеличиваю. Или это отходняк от успокоительного – краем глаза замечаю, что руки у меня меленько подрагивают.

Осмотр – это хорошо. Сейчас меня напичкают таблетками, и я успокоюсь. Может быть, даже усну. У нас ещё пять часов на отдых – и надо использовать их по назначению.

Нечего волноваться, повторяю я себе, пока иду за Таисией Петровной по полупустому коридору отделения – сейчас тихий час, и все приличные пациенты спят. Только я гуляю, опять нарушая правила, пусть и не по своей воле.

Валерий Иванович сегодня чуть более хмур, чем накануне. Оно и понятно – рабочий день сразу после дежурства, плюс не успевшие выветриться следы ночного пиршества с Леночкой. Не здороваясь и продолжая что-то бурчать себе под нос, он деловито осматривает меня, светит фонариком в глаз, проверяет реакции и картинно-задумчиво изучает рентгеновские снимки, пока другая медсестра проверяет повязки и снова обрабатывает мне оставшиеся открытыми ссадины на лице.

– Ну, что, девица-красавица? Считай, что нам повезло, – бурчит Валерий Иванович, пока непослушными губами я запиваю водой горсть таблеток, названия которых даже не спрашиваю, главное – они должны сделать мне легче.

– Давай, одевайся и пойдём со мной в кабинет, там я расскажу-распишу, что дальше делать. Чтоб знала и не гробила себя больше! Поняла, да? – неожиданно повышает голос он, и я послушно киваю. Поняла-поняла, конечно. Зачем только кричать? Ещё и на пациента с больной головой.

Запутавшись в пуговицах и все ещё застёгивая на ходу халатик, иду за ним из смотровой уже в его кабинет, понимая, что сейчас, наверное, он выкатит мне счёт сверх того, который заплатил Артур. Окей, я к этому готова. Главное – не откладывать это дело в долгий ящик, и уговорить его принять оплату по безналу – врачи обычно боятся перевода на свои карты каких-то подозрительных сумм, а у меня нет времени бегать и снимать наличку.

– Садись, давай, – продолжает бурчать Валерий Иванович и на секунду меня посещает желание самой налить ему чего-нибудь, чтоб не мучился. – Так. Слушай меня сюда. В отделении тебе лежать ещё двое суток. Двое суток, чтоб последствий не было, ясно?

– Ясно, – соглашаюсь я, видимо, с поспешной готовностью, не вдумываясь, что же там могут быть за «последствия», и острый глаз доктора это сразу замечает.

– Но ты ж не собираешься, да, егоза?

– Собираюсь! – снова с излишним энтузиазмом возражаю я, на что Валерий Иванович только устало вздыхает.

– Благоверному своему баки забивать будешь, когда следующий раз вляпаешься. Вот ему и скажешь: «Я ничего не делала, оно как-то само!». А мне – не надо. Я тебе врач, а не пацан с района.

Хорошо. Раз сам не хочет ломать комедию, тогда и я не буду. Не зная, что сказать Валерию Ивановичу, только молча смотрю на него, надувавшись для важности, как будто он сам виноват в том, что меня рассекретил.

– Значит так…

– Если вы переживаете по финансовому вопросу, я сразу могу с вами рассчитаться. Дайте мне реквизиты, я оформлю как спонсорскую помощь.

– Что? Какие ещё финансы? Уже всё схвачено-за всё заплачено, ты что, егоза? Хотя… Что я как не родной. Если бабки лишние есть, чего б и нет? Вот выпишу тебе счетик, честь по чести, нам как раз на окна в отделении не хватает… тысяч сто пятьдесят. Что, глазами хлопаешь, спонсор? Сразу передумала? Ох и любишь ты выделываться вместо того, чтоб просто послушать…

Теперь и я сижу с таким же хмурым лицом, какое было у Валерия Ивановича минуту назад – а он, наоборот, ожил, довольный тем, как меня пристыдил. Но спорить с ним я не хочу сейчас. Тем более он прав – часто я сама лезу на рожон, так что хоть сейчас, когда у нас и без того куча проблем, стоит быть поспокойнее.

– Так… На чем ты меня перебила? Ага, вот. Смотри. Я тебе списочек препаратов даю – этот… и этот мы тебе и так колем – сейчас после осмотра на процедуры пойдёшь…

– На процедуры? Какие ещё? Вы же меня уже перевязали, все в порядке… – не выдерживаю я и минуты молчания.

– На уколы в твою любопытную сраку! – не выдерживает доктор, и я понимаю, что зря я опять начала диалог. Надо молчать и слушать. Как бы тяжело ни было.

– А вот это… – продолжает Валерий Иванович после недолгой паузы, приправленной его тягостным вздохом, – это надо будет купить, пропить и проколоть ещё две недели. Будет у тебя возможность медсестру найти себе, как утечешь от нас, а, егоза?

Боясь открывать рот, чтобы снова не ляпнуть что-то лишнее, просто киваю.

– Вот и добренько. Завтра прям с утра – на анализы! Поняла? Я тебе в выписную карту все напишу, что сдать надо и с чем от нас выходишь. Только не вздумай на самотёк все пустить, слышишь меня? А то знаю я вас, крученых… Только за порог вышли – и все, трын-трава! А потом с хроническим к нам возвращаетесь, тогда уже не на пару дней, на пару месяцев! Так-то, егоза!

Снова послушно киваю, даже не задумываясь о том, что выписную карту могу и не получить, так как вечером собираюсь смыться явно без прощаний с Валерием Ивановичем. Ну, ничего. Приеду к себе, сдам анализы и буду наблюдаться в своей клинике. Почему-то мне кажется, что доктор больше рассердится на меня не за самовольный побег, а за пренебрежение его рекомендациям. Вот и не буду пренебрегать.

Все будет хорошо, Полина, волноваться нечего.

– Что, поняла меня? – по всем у видно, что строгость Валерия Ивановича больше напускная, но мне ничего не стоит подыграть ему и я снова киваю, всем видом демонстрируя примерность и послушание.

– Так-то! – он довольно подкашливает в кулак. – Ну что, егоза, давай сама в процедурную, а то ходит за тобой Таисия Петровна, как за барыней. Что, дойдёшь сама?

– Да, конечно, дойду. Вы только объясните! – почему-то сравнение с барыней мне совсем не нравится. И, вообще, я местная, такая же, как они.

– Хорошо, хорошо, только не ерепенься… Гляди, вот сейчас выходишь и через приёмную, до самого конца коридора во-от с этой бумаженцией… Минутку! – прерывается он на тихий вкрадчивый стук в дверь. – Там отдаёшь ее Галочке, дежурной медсестре, она тебе всё чин по чину… Да погодите вы! – не сдержавшись, рявкает Валерий Иванович, когда стук повторяется, уже более настойчиво.

– А не надо так кричать, не надо… А то пуп развяжется, грыжа вылезет. Кто ж тогда вырастет, доктором хорошим станет, людей спасать будет? – вслед за звуком открывающейся за спиной двери слышу я голос, и в первую секунду мне кажется, что таблетки в этот раз мне выдали слишком забористые, вызывающие галлюцинации. Потому что эти напевные интонации и грудной, с бархатистыми нотками голос не могут принадлежать никому, кроме Тамары Гордеевны.

Но ее же не может быть здесь! Она на хуторе, дома, в окружении внучек и дочек, или ещё где-угодно, только не в приёмной травматологи!

Ощущение сюрреализма подогревает враз изменившееся лицо Валерия Ивановича, чьи брови сразу ползут вниз, потом вверх, а губы вдруг растягиваются в улыбке, такой искренней и чистой, как будто к нему на приём неожиданно пришла его мать или другая близкая родственница.

– Ба-а, какие люди! – резко встаёт из-за стола он и, проходя мимо меня, широко раскидывает руки в стороны. – Тама-арочка Гордеевна! Какими судьбами к нам? А чего не позвонили, не предупредили, что придёте?

И, полностью потеряв ощущение реальности вместе с догадками о том, чем может закончиться эта странная встреча, я разворачиваюсь вслед за Валерием Ивановичем как раз для того, чтобы увидеть, как заключив мать Артура в крепкие объятия, он смачно целует ее в обе щеки, а она довольно смеётся, поглаживая его по спине.

– Все хорошеете и хорошеете! Царица! Богиня! А ну, признавайтесь, что это у вас за витамины? Что за режим такой, я всем своим задохликам рекомендовать буду!

– Да полно, полно, Валера, – Тамара Гордеевна продолжает смеяться, отталкивая Валерия Ивановича с деланным смущением. Но как только ее взгляд встречается с моим, он становится острым и цепким, обвиваясь невидимой петлей вокруг моей шеи.

– Ну какой режим, – немного изменившимся голосом продолжает она. – Жизнь по совести, когда засыпаешь и просыпаешься со спокойной душой – вот и весь мой режим. Когда ничему тебя изнутри грызть – и снаружи цветёшь. Может, и в последнюю весну, но все равно – хочется поярче и попышнее! – и она снова смеётся, пока я пытаюсь переварить ее намёк про «последнюю весну».

Интересно, про чью это она – свою или мою?

– Да типун вам на язык – ну, какую последнюю? – в отличие от меня Валерий Иванович прекрасно понимает ее намеки. – Вы что это, Тамара? Царица-богиня! Если вдруг по здоровью чего… то сами знаете – и я помогу, чем смогу, и с кем надо сведу. Вот только, с вашего позволения, аль момент! Егозу одну тут отправлю на процедуры – и я весь ваш! Сейчас только проясню, хорошо ли она меня поняла – и отпускаю. А то знаете, такая шустрая, так и норовит всё по-своему сделать!

– Да уж, – и голос Тамары Гордеевны снова меняется, от чего я помимо воли делаю шаг назад. – Очень шустрая, мне ли не знать этого. Мне ли не знать…

На этом месте в недоумении замолкает даже Валерий Иванович, с таким киношным трагизмом звучит эта фраза.

– Валера, – тем временем продолжает Тамара Гордеевна. – А не дашь мне с Полиночкой с глазу на глаз переговорить?

– Что? С Полиной? – видимо, не запоминая пациентов по именам, только по кличкам, которые даёт им сам, доктор на секунду теряется. – А-а, с егозой! Да зачем она вам, душа моя, Тамара! Царица-богиня! Давайте мы ее отправим куда надо, а сами чайку попьём в ординаторской? Давно я хотел с вами, вот так, по-свойски, по-дружески… Так редко видимся! Про Янчика расскажу, он же поступил недавно, знаете?

– Да ты что? – так искренне всплескивает руками Тамара Гордеевна, что я даже не могу определить – деланый это восторг или, все же, настоящий. – А куда, Валера? Куда хотел, да?

– Да! – от гордости Валерий Иванович начинает буквально светиться. – На телевизионное вот это отделение, так что будет у меня ведущим! Ну, мы ему помогли, как смогли в начале… Но экзамены после первого курса, всё остальное – это сам, все сам. Скоро вторую сессию сдаст, домой до осени приедет. Вот такой парубок стал! Вот такой! – и показывает жест, от которого меня передергивает – наше знаменитое «во с присыпочкой». Для каждого родителя свой ребенок – вот такой, во с присыпочкой. И горе тому, кто посмеет встать между ним и горячо любимым чадом.

Так… Может, попроситься у Валерия Ивановича сейчас выйти и бежать изо всех ног (насколько они позволят, конечно) к себе в палату и там забаррикадироваться? Там нас много, там Люда, способная своим каменным взглядом остановить кого-угодно. И, стараясь не привлекать к себе внимания, я начинаю боком продвигаться к двери, пока Тамара Гордеевна продолжает ворковать:

– И как он, Валера? Хорошо с тех пор? Заикание не вернулось?

– Нет! Как бабка пошептала! То есть… Я ж не то хотел сказать, Тамарочка, душа моя… Ну какая бабка! Сами ж знаете, благодаря кому это. Хоть и не всегда мы ваши предписания выполняли, сначала ходили нерегулярно, потом вы и вовсе перестали людей принимать. Но вот как тогда нам поделали – так до сих пор эффект держится. Речь чистая, как у соловушки льётся. Каждое утро и каждый вечер вас за это благодарю. Сами понимаете – должник я ваш до смерти. Даже не за себя, за сына. Так что, если что-то хотели…

– Хотела, Валерочка. Хотела. Дай мне с этой егозой с четверть часика наедине погутарить. Только так, чтоб нас точно никто не беспокоил.

– Э-э… Не надо! – успеваю выкрикнуть я, прежде чем понимаю, что делаю. Остаться наедине с матерью Артура, ещё и там, где нас никто не побеспокоит – последнее, чего я хочу. А вдруг она меня… зарежет? Только день назад я бы сама посмеялась над этими мыслями. А теперь такое предположение совсем не кажется мне фантасмагорическим.

– Э-э… Не надо! – успеваю выкрикнуть я, прежде чем понимаю, что делаю. Остаться наедине с матерью Артура, ещё и там, где нас никто не побеспокоит – последнее, чего я хочу. А вдруг она меня зарежет, в конце концов? Только день назад я бы сама посмеялась над этими мыслями. А теперь такое предположение совсем не кажется мне фантасмагорическим.

– Что? С ней? – Валерий Иванович удивлённо смотрит на меня.

– Не надо со мной, я против!

– А ну цыц! И так голова трещит, тут еще ты жужжишь… Тамарочка Гордеевна, душа моя… Да зачем она вам сдалась, егоза эта? С ней мы уже все порешали, сейчас на процедуры и баиньки. Или… – Валерий Иванович на секунду задумывается от посетившей его догадки. – А вы с ней… не родичи, случайно?

И, не дождавшись ответа, пока Тамара Гордеевна молча продолжает смотреть мне в глаза, вернее, в один, который не закрыт повязкой с вонючей мазью, озабоченно покряхтев, добавляет:

– Тамарочка Гордеевна! Не томите, я ж тут поседею в догадках! Вы, если самолично пришли убедиться, как мы с нашей пациенткой обращаемся – так не волнуйтесь, все у нас честь по чести. Приняли лучшим образом, подлатали вот, девка бедовая, сами видите, любит в передряги попадать. Нечего вам переживать, у нее с самого начала такие сопроводители – парнишка тут серьёзный, внимательный ее привёз, сразу все вопросы со мной обговорил, заплатил за всё, даже намекать не пришлось. Мы такое обращение очень ценим – к нам по-человечески, и мы по-человечески. Так что не волнуйтесь, душа моя… Если ж вы – не чужие люди, так мы дополнительный комфорт наведём, может, в палату получше, двухместную…

– Прошу, Валера… – по лицу Тамары Гордеевн, при упоминании о «парнишке» пробегает волна негодования – по всему видно, что ей тяжело сдерживать себя и изображать радость от встречи, пока ее мысли заняты совсем другим. – Не спрашивай пока ничего. Не могу я тебе разъяснить ничего. Просто оставь нас… Ненадолго, прошу.

Валерий Иванович, несмотря на властные манеры хозяина отделения, перед старой знакомой тусуется и, опустив глаза, как-то угодливо отвечает:

– Ну, раз так, то и так… Организуем вам с глазу на глаз свидание, раз так надо. Только прямо здесь, у меня, я вам ничего не гарантирую, Тамара Гордеевна, душа моя. Сюда и родичи, и главврач в любой момент могут зайти. А вот в ординаторской… А ну, давайте, я вас проведу. Давай, давай, егоза, на выход. За десять минут ничего не станется, а раз вызывают тебя на разговор, значит надо. Тамарочка Гордеевна… прошу вперёд! Дамы, как говорится, первыми, – и, не дождавшись, пока выйду я (в категорию дам для него я, видимо, не попадаю) проходит следом за матерью Артура и, цепко хватая меня под локоть, вытаскивает из кабинета и ведёт за собой по коридору.

В подкопченные стекла больничных окон ярко и отчаянно светит летнее солнце, пробивая даже слой пыли. И, пока я плетусь вслед за доктором без шанса на побег, мне кажется, что если это мои последние минуты, то они, по крайней мере, очень даже неплохие. Атмосферные. Смешанные с типично больничным запахом формалина и спирта, разбавленные моими шаркающими шагами – я нарочно стараюсь шуметь посильнее, как будто эти могу повлиять на ситуацию – что ж, в этом есть своя экзотика и непредсказуемость.

– Так, сюда давайте, – открывая небольшую и незаметную маленькую дверь, находящуюся за уборной, прерывает поток моих экзистенциальных размышлений Валерий Иванович. – Тамарочка Гордеевна, минут за десять-пятнадцать справитесь? Надо уже заканчивать с этими процедурами и отпустить медсестру – я ей час назад перерыв на обед обещал – еще немного, и озвереет с голоду, убьёт меня, сами понимаете!

– Конечно, Валера, конечно, родной. Спасибо тебе! Ни минутой больше, я не подведу, ты меня знаешь. Благодарствую! – и, проходя внутрь, она выразительно смотрит на меня, от чего я, будто в трансе, делаю шаг в ординаторскую.

Она почти ничем не отличается от кабинета Валерия Ивановича, только немного меньше по размеру, а бумаг-папок в шкафах со стеклянными дверцами куда больше. И личных вещей – тоже. На плечиках, повешенных на вешалках и дверцах шкафов висят летние платья, сарафаны, футболки и рубашки-безрукавки, сложенные вдвое несколько пар мужских брюк; на вешалке в углу – зонты, сумки и пакеты, в один ряд под ними стоит обувь. По всему видно, что попали мы и в самое уединенное место, в маленький мир врачей, куда никто из пациентов или случайных посетителей даже не сунется.

А, значит, не спасёт меня от необходимости общения с Тамарой Гордеевной.

В принципе, я с этим уже смирилась и только молча смотрю, как она, прикрыв за собой двери, защелкивает ещё и шпингалет над ручкой, после чего, пересекая комнату от входа к противоположной стене, останавливается у стола, на котором остались пустые банки и контейнеры – видимо с того самого обеда, который пропустила ждущая меня медсестра.

– Садись, Поля. В ногах правды нет, – говорит мать Артура, рассеянно постукивая пальцами по столу.

Я не могу понять, вышла она из образа, который играет для окружающих, или еще нет. Ее голос звучит по-прежнему напевно и бархатно, и мне даже тяжело представить, как, по словам Эмельки, она билась в истерике, пила таблетки и падала в обмороки, так, что скорую пришлось вызывать.