Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 82 страниц)

Глава 3. Никогда не разговаривайте с незнакомцами

На следующий день на корт я собираюсь, как и решила – ровно к двум часам и сразу же нарушаю и так довольное невнятное обещание тренеру. Наблюдать за таинственным спонсором начну чуть позже. Завтра. Или послезавтра. На днях, в общем. Сегодня у меня слишком мирное, подозрительно спокойное настроение. Может, дело в том, что я выспалась?

Вообще, это, конечно, удивительно – высыпаться. Ещё и постоянно. Говорят, некоторые так живут всю жизнь, но мне, привыкшей к четырем-пяти часам сна и отлеживающейся все выходные, словно в медведь в берлоге, тяжело в это поверить. Зато я – самый большой спец по маскировке в стиле «изобразите, будто вы имеете здоровый цвет лица».

Но сегодня мне не понадобятся даже мои ухищрения. От скуки и нерешенности вопроса, какой коктейль приготовить на вечер, а также невозможности найти в супермаркетах баккарди или бифитер, я легла в постель в девять вечера, как младенец дошкольного возраста, посмотревший передачу «Спокойной ночи, малыши!»

Только вместо передачи я пролистала ленту инстаграма, убедившись, что всем моим друзьям хорошо и без меня, разозлившись из-за этого, забросив телефон куда подальше и забыв поставить будильник.

Просыпаться без будильника, просто так, по утру, под щебет птиц и гудение пожарной сигнализации за окном (видимо, в заброшенной промзоне где-то опять не потушили костёр) кажется мне удивительным и экзотичным занятием.

Встаю, ищу улетевший телефон, смотрю на экран – восемь утра. Матерь божья! Нередко в такое время я только ложусь, а тут – уже встала. Впереди – новый день, у меня – прекрасное настроение, еще и естественный румянец на щеках. Вот бы постоянно так. Можно и в ванной спокойно поваляться, и волосы просушить без спешки и выдираний со злости, и темные очки снимать перед людьми без страха, и на лицо только самый легкий крем нанести. И все! Сегодня я красотка и нравлюсь себе с самого утра.

Такое хоть редко, но бывает.

Фотографирую модель треклятущей мультварки (все равно этот дурацкий набор цифр я ни за что не запомню) и убеждаю себя, что точно куплю эту чашу и у меня дома будет еда. Сегодня я свежа и полна сил, так что шансов на провал у меня нет.

Вовремя вспомнив, что вечером – первая съемка Наташки и её девочек, расчехляю оборудование, прикидывая как выставить свет и где повесить задник. Впервые за два дня достаю камеру и пакую ее с собой в маленькую переносную сумку, которую беру вместо рюкзака, сунув в боковой карман кошелёк для мелочей. Телефон, карты, ключи – и я готова. Ах да, еще наличка. Об этом не стоит забывать – мест, где я могу рассчитаться по безналу здесь не так уж и много. Хотя, в центре, где я собираюсь провести день, ситуация, конечно, получше.

Джинсы, майка, слипоны – сегодня у меня в меру приличный и спортивный вид. Волосы, несмотря на то, что мне нравится их свежесть и чистота, все равно собираю в хвост – любимую со школьных лет прическу. Сегодня в планах тренировка на корте, там мои развевающиеся локоны точно никому не сдались.

Все, вперёд в новый день. И сначала – кофе.

В кофейне, которую я собственнически начинаю считать своей, меня ждёт бесплатная чашка капуччино с изображённой на пенке капелькой, больше похожей на какашку. Смотрю на неё озадаченно. Либо мои подопечные пробуют себя в искусстве латте-арт, либо непрозрачно намекают на истинное отношение ко мне.

Тут же я рискую и позавтракать, несмотря на Наташкины уверения, что делать это стоит только у неё дома и больше нигде. Как-никак, а местный народ считает меня ревизором – поэтому если и плюнет в бургер, то исключительно с уважением.

После моей получасовой тирады на тему сортов кофейного зерна, меня пускают даже в подсобные помещения, посмотреть на запасы и как это все хранится. Сумка с фотоаппаратом, красноречиво висящая у меня на плече способствует сговорчивости даже девушки-администратора, взявшей вчера выходной и увидевшей меня в первый раз.

С удовольствием перебираю большие шелестящие пачки, параллельно показывая на подделки, и рассказываю, как отличать их от оригинала. Кажется, ребята действительно заинтересовались – слушают, некоторые даже записывают. Что ж, мой непродолжительный роман с ресторатором не прошёл зря, и я подхватила от него не только идиотскую привычку отключать в смартфоне геолокацию (он все время убеждал меня, что за нами следят банки и налоговая… и не то, чтобы я поверила… но исключить любую вероятность захотелось) а ещё и море полезной информации. Учиться и учить на практике, а ещё лучше – через людей – отличный способ расширять горизонты. И мне нравится быть полезной.

– Приходите завтра! С утра, пораньше! – азартно сверкая глазами, старший продавец, Денис, выпроваживает меня, почти забыв о том, с каким недовольствам фырчал вчера, в начале нашего знакомства. – Какой напиток вам приготовить?

– Эспрессо, – говорю, на минуту задумавшись. И тут же добавляю. – Готовьтесь, завтра будет трудный день. Я устрою вам головомойку.

– А что так? – самоуверенно посмеивается вдохновлённый сегодняшними успехами Денис. – Что-то сильно сложное? Сварим мы ваш эспрессо, лучшим образом всё сделаем!

– Сварите, сварите. А потом попробуем и посмотрим, – загадочно улыбаюсь я, предчувствуя, как чудесно они провалят все правила техники заваривания. Но мне так хочется выпить настоящий хороший шот, что ради этого я готова гонять их хоть целый день. Будем тренироваться, мне здесь еще десять дней жить.

С мультиваркой все тоже складывается наилучшим образом. К вечеру мне обещают доставить чашу со склада, так что, вдохновлённая тем, что удалось быстро решить насущные вопросы, я испытываю еще большую радость. Единственная проблема заключается в том, что все дела закончены слишком рано. И, если я отправлюсь на корт прямо сейчас, то обязательно пересекусь с этим дурацким спонсором – а день себе я портить не намерена.

Поэтому расчехляю камеру и иду гулять в поисках интересных мест и людей. Меня не смущает то, что в нашем маленьком городке я могу не найти ничего оригинального. Глянцево-прилизанного здесь, может, и нет, а вот интересного – сколько-угодно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Мой первый цикл фото, принёсший хороший гонорар и какое-никакое имя, был сделан в цыганском квартале города, еще более неблагополучного, чем наш. Наш еще пытается молодиться и бодриться, словно престарелая примадонна, возомнившая себя нимфеткой. А вот тот город был действительно при последнем издыхании.

Смотреть на то, как он живет, вернее, доживает, было тяжело. Нюхающие клей дети, беременные двенадцатилетние девчонки, малышня, играющая возле трупа собаки, над которой роятся мухи – а еще их блестящие глаза и белозубые улыбки, задиристость и даже попытки позировать перед камерой. Все это имело оглушительный успех и резонанс. Я же, уезжая из города, на окраинах которого в картонных коробках обитало больше людей, чем на опустевших, когда-то центральных улицах, понимал одно – если бы не камера, я бы не смогла пройти через все это.

Я начала смотреть на мир сквозь объектив, чувствуя, что так мне становится легче. Что этим я ставлю невидимую стену между собой и реальностью, которую не всегда могла спокойно принимать. В детстве, когда мои родители орали друг на друга все выходные и праздники – когда оставались дома и не могли сбежать на работу, – я брала старую раздолбанную «Смену» и фотографировала их, словно выключаясь этим из происходящего, переходя в режим наблюдателя, который не здесь. Он где-то рядом и одновременно далеко – за линзой камеры. А значит, ему все равно.

Снимки тогда получались ужасающие, настраивать выдержку и фокус я совсем не умела, да и реакцию мое вмешательство вызывало самую негативную. Родители вдруг объединялись и начинали вместе кричать уже на меня, требуя, чтобы я не лезла в их дела и шла себе занималась чем-то полезным. Но даже в эти моменты я ухитрялась их фотографировать, прячась за объективом, чтобы не реветь и не обижаться. Без камеры я становилась какой-то слишком уязвимой. И мне это ужасно не нравилось. Кто угодно мог воспользоваться моей слабостью.

Вскоре, убедившись в том, что этот «заскок» – дело продолжительное, меня отправили на фотокружок и тем самым избавились от моего постоянного вмешательства. Теперь круглые сутки я шаталась по окрестностям, училась фотографировать движущиеся и неподвижные предметы, после чего закрывалась в ванной с проявителем и красной лампой, и часами рассматривала свои шедевры на пленке.

Привычка скрываться за камерой осталась со мной и до этого времени. Когда ты смотришь в объектив, ты отключаешь все личные чувства, все эмоции, какими бы острыми они ни были. Ты – око мира, безжалостное и бесстрастное, взгляд безликого наблюдателя, лишенного любых человеческих слабостей – и чем непредвзятее и честнее ты отображаешь реальность, со всеми подробностями и мелочами, тем правдивее и выразительнее получится фото.

Человек способен отвернуться от неприглядного, закрыть глаза на то, с чем не хочет мириться. Бесстрастная линза аппарата – нет. У неё нет чувств, нет предпочтений и нет слабостей. И фотограф – лишь ее продолжение, живые руки, обслуживающие великое бесстрастное божество. Слуга, способный помочь остановить мгновение.

К своей работе я отношусь с долей мистицизма, в чем редко кому признаюсь. На частый вопрос, который мне задавали: «Скажите, в чем секрет ваших фото?» я всегда отвечала кратко, не углубляюсь в детали – в честности. Не всегда этот ответ устраивал тех, кто задавал мне вопросы, многие считали, что я просто не хочу делиться личными находками. Но говорила я правду, пусть и без лишних объяснений. Только когда ты отключаешь личное и открываешься навстречу миру, каким бы прекрасным или ужасным он ни был, ты делаешь уникальные снимки.

Поэтому, гуляя по городу и постепенно отдаляясь от центра, я фотографирую все, на что упадёт взгляд. На заброшенный дворец пионеров, на большую продуктовую базу на месте бывшего детсада, на осыпавшуюся штукатурку на стенах домов, на самодельные качели и странные игрушки из пивных бутылок и шин.

Каждое место и человек имеют своё лицо. Субъективное отношение может скрыть то или иное, исказить правду. Взгляд через линзу – никогда.

Когда я спохватываюсь, мои смарт часы показывают ровно четырнадцать. Черт, черт, черт! Как раз то время, которое я запланировала для тренировки! Пешком добежать я уже не успею, поэтому вызываю такси и мчусь обратно в центр. Я, конечно же, опоздаю, но совсем ненадолго. Расстояния в нашем городе не такие уж большие. О пробках и забитом трафике никто даже не слышал.

Спустя двадцать минут, запыхавшись, я подбегаю к спортшколе, на ходу готовясь убеждать тренера в том, чтобы продал мне абонемент на оставшиеся десять дней. Не люблю я все эти соглашения на словах. Вроде бы такая приятная уступка – оплатите позже. А на самом деле – раз нет оплаты, нет и гарантий. И прав у тебя никаких нет. И кто-угодно может занять свободное время, опоздай ты хотя бы на пять минут. Меня такое совсем не устраивает. Приходить вовремя я не привыкла, как и все увлекающиеся люди.

Подбегая по усыпанной гравием аллейке к корту, я чувствую все возрастающую злость. Черт, так оно и вышло! Все, как я ожидала! Мое время заняли.

На корте находится… нет, не вчерашний тренер, делаю я вывод, приглядываясь издалека. И не воспитанник школы. Кто-то взрослый… не подросток… Скорее, молодой мужчина. Какого черта? Ведь сказано же было – взрослые сюда допускаются только разрядники. Их долбанный спонсор уже сыграл, а других здесь днём с огнём не найти.

Мой «соперник», занявший время, которое я застолбила для себя, разминается с мячом у стенки – и постепенно замедляя шаг, я чувствую, как раздражение, с которым была готова устроить разборки, сходит на нет. А потом и вовсе сменяется интересом, переходящим в приятное удивление. Я даже прекращаю двигаться в его сторону, останавливаясь в нескольких метрах как вкопанная и наблюдая с открытым ртом.

Черт побери… Если то, что он делает, является признаком хоть какого-то разряда, значит, хорошо, что я так и не попала на тренировку. В идеале, мне надо брать ноги в руки и убегать куда подальше, пока не опозорилась со своим выдуманным «вторым взрослым».

Слабо постукивая ногой в такт упругим звукам отскакивающего мячика, я насчитываю сорок мячей, отбитых с разного настояния – влёгкую, словно играючи. Незнакомец перемещается по площадке с пластичной уверенностью, словно танцор – никаких резких движений или выпадов. Кажется, что он совершенно не напрягается, чтобы контролировать мяч – тот будто привязан к его ракетке невидимой нитью и сам следует за ней. Этот эффект становится настолько реалистичным, что мне приходится зажмуриться и тряхнуть головой, чтобы избавиться от видения этой несуществующей нити.

Мой «соперник» тем временем продолжает, отходя на большее расстояние и меняя тактику. После легкой разминки следует череда мощных сильных ударов издалека – я вижу, как азарт игры пусть даже без напарника захватывает его, как движения становятся размашистым и резкими, амплитуда полета мяча – более широкой и сложной. Я стою, по-прежнему приоткрыв рот, и даже не собираюсь вмешиваться. Мне совершенно не жаль моего времени – да пусть забирает хоть все, оставшееся до конца часа. За такое визуальное удовольствие, которое я получаю от наблюдения за его игрой, не жаль заплатить упущенной тренировкой. Только пусть играет ещё, пусть не останавливается.

Руки автоматически тянутся к камере чтобы сделать пару снимков в динамике, но, одернув себя, тут же убираю их. Нет, это не то впечатление, между которым хочется поставить невидимую и тонкую стенку. И уж тем более – воспринимать бесстрастно и отстранённо.

Он опять меняет приём игры – и я подхожу ещё ближе, чтобы видеть все, чтобы не упустить ни одной мелочи. Теперь он тренирует подачу и стремительный, с напором, выход к сетке, которую заменяет стена. В тот же самый момент я понимаю, что это только половина из того, что могло бы быть. И что по-настоящему красота зрелища раскрылась бы в парном матче, если бы по ту сторону был равноценный игрок. По тому, с какой самоотдачей играет незнакомец, как он увлечён, мне кажется, что ему и самому этого бы хотелось – в азартной и динамичной манере начинают проступать агрессивные нотки, мяч врезается в стену, как будто желая ее пробить, и каждый следующий взмах ракетки сопровождает негромкий вскрик. Он разозлён? Что-то пошло не так?

На секунду я даже радуюсь, что тренировка идёт со стеной. Будь по ту сторону другой игрок, ему бы пришлось ох как несладко – никому не нравится, когда в него бьют с такой силой, словно желая рассчитаться за что-то. По крайне мере, я бы точно не хотела оказаться на месте этого человека

Или хотела бы? Замечаю, что улыбаюсь. Полина, ну что за мысли? Ты даже хорошо не видишь его лица, только в полуразвороте. Может это просто очень рослый школьник и тогда тебе будет очень неудобно за такие озарения.

Мяч в последний раз врезается в стену и делает финальный отскок. Игрок ловит его легко, отрепетированным до автоматизма движением, второй рукой в напульснике утирает пот со лба, останавливается, чтобы отдышаться, а после поворачивается ко мне.

И… Я просто каменею на месте. Какое лицо. Какое лицо!

Очень выразительное, с хорошо прочерченными скулами, твердым подбородком с угадывающейся на нем ямкой – оно отличается невероятной сочностью, яркостью черт. Внешность резкая, броская, что нередко в наших краях: породистый нос с горбинкой, темные брови контрастируют с глазами ярко-синего оттенка, чёрные изогнутые ресницы, губы… Прекрасные губы, стараясь не увлекаться, думаю я, и даже едва видимый тонкий шрам не портит их. Шрам, явный привет из непоседливого детства, навевает лёгкую мысль о мальчишестве, как и кое-где оставшаяся смягчённость черт, характерная для уходящей юности. Действие этого эффекта – мимолетное, краткое, взрослая резкость почти перекрывает его. Но этот контраст…

Фотограф-портретист во мне кричит от радости, а вот простая, человеческая часть натуры, наоборот, бьет тревогу. Потому что я не смогу просто так взять и упустить такую фактуру. А это значит, что ещё одним увлечением здесь у меня станет больше. И не факт, что это не принесёт проблем – учитывая мое неумение останавливаться и талант пересекать черту, за которую выходить не следует.

Ещё какое-то время мы смотрим друг на друга – и, кажется, я физически чувствую, как расширяются мои зрачки, заполняя собой всю радужку, едва не выходя за ее границы. Они как будто хотят втянуть в себя, впитать побольше из того, что видят, запечатать в малейших деталях этот момент в сознании. Почти по тому же принципу действует камера – но у меня сейчас идёт процесс фотографирования на внутренний объектив, в самую память.

Он неожиданно опускает глаза, разрывая нить взглядов – и я чувствую досаду. Это ещё что такое? Кто это у нас тут смущается словно красна девица? Шумно и зло выдыхаю и иду навстречу. Сейчас я узнаю у этого мистера Уимблдона, что он за птица и какими судьбами здесь. И пусть только попробует ещё раз отвести взгляд. Если мне всё-таки удастся уговорить его на портретное фото, о всякой стыдливости ему придётся забыть.

Он тоже идет мне навстречу, отпирая ключами дверь, покрытую сеткой, которая ведёт на корт и держит ее, пока я прохожу мимо, поднимая голову и снова глядя ему прямо в лицо с близкого расстояния. Сколько ему? Тридцати ещё нет, где-то около того… Лет двадцать восемь? Прекрасный возраст и отличная форма, думаю я, разворачиваясь и останавливаясь напротив. Автоматически взгляд скользит по его рукам, отмечая отсутствие кольца на безымянном пальце и даже следов от ободка, способного выдать незадачливых женатых ловеласов. Параллельно замечаю отсутсвие такой же оценки моих рук и на секунду расстраиваюсь. Это почему же ему не интересно мое семейное положение? Когда мы смотрели друг на друга, клянусь, по этой линии можно было пустить ток невысокого разряда. Пока еще невысокого думаю я и улыбаюсь, стараясь не выдать своих коварных мыслей.

Мы снова смотрим друг на друга, понимая, что пора бы что-то сказать, но слова не идут на ум и ситуация, вместе с напряжением начинает вызывать веселье. Я откровенно давлюсь смехом, его губы тоже трогает улыбка. Мы как будто подсознательно чувствуем, что оба вступили в какую-то игру – сначала кто кого пересмотрит, а потом кто кого перемолчит. Что ж, если первый раунд выиграла я, то второй остаётся за ним. Потому что меня распирает, с языка прямо-таки готова сорваться фраза, которую я не могу сдержать, и которая еще больше выдаёт мои хулиганские настроения.

Вместо «Здравствуйте» или «Добрый день» или «Вы потрясающе играете, я не смогла отвести глаз», я выдаю:

– Это ж откудова к нам такого красивого дяденьку замело?

Это или провал или успех. Пан или пропал, все последние деньги на зеро. Если он сейчас сделает удивленное лицо, или того хуже – оскорбится на фамильярность, все очарование момента разлетится вдребезги. И мой восторг быстро пройдёт, лопнет как мыльный пузырь. Останется только недоумение и легкая досада, как всегда, когда мои не успевшие окрепнуть симпатии мгновенно сходят на нет.

На долю секунды между нами повисает тишина, и вскоре исчезает – запрокинув голову, он смеётся.

– «Любовь и голуби», знаю! У моей семьи это любимый фильм.

О, так у него ещё и голос такой приятный… щекочущий нервы. Хотя… Стоп, Полина! Даже если бы он заговорил фальцетом или мерзким козлетоном, ты бы не обратила никакого внимания. Потому что своим смехом он выбил последнюю опору у тебя из-под ног.

Если мы смеёмся и легко реагируем на одни и те же шутки, значит плевать на эти шесть-семь лет между нами, не такая уж большая разница. Всё. Выбор сделан. Рубикон перейдён. Отступать некуда, позади… А что там позади? Здравый смысл? Сейчас мне не до него совершенно.

– У семьи? – переспрашиваю я, протягивая руку. – Я – Полина.

– У родителей, да, – он принимает мое рукопожатие, неожиданно накрывая ладонь двумя руками и на секунду мне хочется присесть и тихонечко запищать что-то вроде: «Не выпускай, не выпускай меня, так и держи, можешь хоть полдня со мной за ручку ходить!»

Но я молчу, в то время как он продолжает:

– Артур.

Что-о?! Артур?

Артур Борисович Педофил? Да быть такого не может! Он же должен был давно уйти отсюда, где-то пару часов назад! И выглядеть должен точно не так! И пахнуть… замечая, что против воли принюхиваюсь и ловлю запах его одеколона, смешанный с запахом тела, невероятно притягательным, несмотря на только что проведённую активную тренировку.

Если человек смеётся над вашими шутками и при этом вам нравится его запах – это очень быстро сломает весь ваш скептицизм. Будь он даже сто тридцать раз подозрительный спонсор-педофил. Глядя в это лицо, я никак не могу заподозрить его в гадких намерениях. Насколько обоснован мой новый вывод, как и предыдущие подозрения в подлючести? Да какая разница! Тогда я его ещё не видела, иначе никогда бы не придумала такие глупости просто из желания найти себе врага, чтобы потом с ним идейно бороться.

Богомерзкого спонсора я представляла не самым приятным елейным дяденькой среднего возраста. Такие выглядят как извращуги, даже когда их лица фотошопят для поздравительных биг-бородов. На деле оказывается, что Артур Борисович достаточно молод, и скорее всего – это его бывшая школа. И он вкладывается в неё от привязанности и по старой памяти, когда приезжает сюда, в этот город, тут же придумываю ему новую легенду я. Почему-то поверить в то, что он местный житель, у меня не получается.

– Артур Борисович? Тот самый? – с неохотой убирая руку, нарушаю паузу первая, замечая, что ему вполне комфортно молчать, и во время моих сумбурных размышлений, он просто стоит и ждёт. Ждёт, пока я заговорю, не торопит, не забивает тишину пустыми словами.

Отличное, потрясающее качество!

Так, я уже вовсю идеализирую его за красивые глаза и умение двигаться на корте, словно молодое гибкое животное, или ещё нет?

– Что значит «тот самый»? – уточняет он, слегка наклоняя голову.

– Тот самый, с которым я сегодня должна была играть? Спортсмен-перворазрядник, – про педофила я, наверное, пока промолчу.

– А, второй взрослый! Слышал, учитель говорил, – тут же отвечает он. – А это, значит, вы… – чувствую, что теперь он меня разглядывает – но не так откровенно, как я.

Его взгляд скользит быстро, как будто едва касаясь, что снова вызывает во мне озадаченность. Нет, я понимаю, что в силу профессии привыкла рассматривать людей довольно бесцеремонно, и не жду от других подобного. Но эта и впрямь очаровательная, совершенно неразвязная осторожность… Я редко встречаю ее у взрослых людей. Обычно они либо воровато прячут глаза, либо нагло пялятся, как будто желая осалить тебя. Здесь же ни того, ни другого. Что-то… особенное?

Эй, Полина! Куда тебя несёт?

Чтобы отвлечься от мыслей, насколько низко я пала, наделив человека «особенными» и «потрясающими» качествами всего лишь после пары минут знакомства, решаю вновь отвлечься на разговор.

– Ну, в принципе да… Второй… Взрослый. Но вы же не погоните меня отсюда? А то ваш тренер был готов.

– Николай Афанасьевич? – внимательнее присматривается ко мне Артур. – Нет, он бы так точно не сделал. Просто переживает сильно насчёт школы. Тут его руками половина работы сделана.

– Вот как? А он сказал, что вашими.

– Преувеличивает, – легко отбивается от моих комплиментов он. – А почему вы опоздали и не пришли на двенадцать?

– Опоздала? – я невинно хлопаю глазами. – Ну, так вышло. Я говорила, что если не успею к полудню, то буду на два. А вот что вы, Артур Борисович, делаете на корте, когда вас тут быть давно не должно? – я как будто возвращаю мячик на его половину поля. И если в реальной партии против него я и пяти минут не продержусь, то в словесной – могу и потягаться.

Он смотрит на меня озадаченно, а потом на его щеках начинает проступать пунцовый румянец. В тот же самый момент я все понимаю и начинаю сдавленно смеяться. Вот мы и засыпались – оба сразу.

– Я поняла, поняла! Ах, как неудобно все вышло, Артур Борисович! Видимо, тренер забыл сказать вам, что я могу быть и позже. Что, специально пришли на два часа вместо двенадцати? Колитесь! Хотели откосить от встречи со мной?

– Ну… – он по-прежнему немного смущён, но улыбается, делая паузу и тщательно подбирая слова. Только бы не начал угодливо извиняться, только бы не начал… – Выкручиваться, я так понимаю, смысла нет?

Я отрицательно качаю головой.

– Тогда – да, все правильно. Один-ноль, вы ведёте, – перекладывая ракетку из одной руки в другую, добавляет он, и я облегченно выдыхаю. Как приятно не разочароваться в который раз подряд. – А теперь ваша очередь, Полина.

– Моя? – опять отшучиваюсь я. – Мне не в чем признаваться. Это не я, придя сегодня на двенадцать не дождалась бы хвалёного перворазрядника и ушла бы не солоно хлебавши. Как вы только могли так поступить, Артур Борисович? Бессердечный вы человек!

Он смотрит на меня посмеиваясь, воспринимая мои обвинения, как и надо – с долей иронии, понимая, что это игра, и готовясь отбить мой очередной «мяч». Да вы игрок, Артур Борисович, и не чужды азарта, замечаю про себя я. И распространяется это не только на увлечённость в спорте.

– Не в чем? – повторяет он. – А какой, повторите, у вас разряд?

– Что? – в этот раз он застал меня врасплох.

– Какой у вас на самом деле разряд? Я признался, теперь ваша очередь. Колитесь, – возвращает он мне мою же шпильку.

– Разряд… – я опускаю глаза – так легче водить за нос. Сразу же слиться и открыть все карты было бы неинтересно. Хорошая игра невозможна без блефа. – Я же сказала… Второй.

– Точно? – слышу его голос и стараюсь сдержать новый смешок. – Может, тогда сыграем? Как первый разряд со вторым.

– Юношеским… – добавляю я, пытаясь снизить ставки и тот задор, с которым он размажет меня по корту, едва пойдёт первая подача. С учётом того, что я видела его игру, не уверена, что смогу отбить хотя бы один мяч.

– Юношеским? – прищурившись, переспрашивает Артур, и я понимаю, что он знает. – Уже не взрослым? – он тоже видит, что я блефую, но поддерживает эту игру.

– Второй юношеский – это очень даже неплохо! – настаиваю я.

– Да кто ж спорит, – соглашается он. – Очень неплохо. Еще и совпало так все… Мы таки оба здесь, хоть оба хотели откосить. У нас у обоих… разряды, – чувствуется, что он едва сдерживает смех. – Ну что? Играем?

Вот же гад, еще и дразнит. Ничего, мне есть что ответить. Принимаю вызов, чувствуя лёгкую дрожь, которая охватывает перед тем, как на американских горках ухнуть вниз или прыгнуть с тарзанки.

– Только у меня вещи. Особо ценные! – указываю на сумку с фотоаппаратом я. Это и вправду так. Нигде, кроме охраняемой камеры я своё добро не оставляю.

– Положим к моим, – Артур подходит ближе и снимает сумку с моего плеча, просто и уверенно. – Не бойтесь, – чувствуя, как я вцепилась пальцами в ремень, убеждает он. – Кроме нас тут никого, корт закрывается на ключ, – и показывает на связку у себя на поясе. – Ничего не случится с вашими ценностями. Я серьезно.

Разжимая руку, наблюдаю, как он направляется в угол, где лежат его вещи и запасной инвентарь, прячет в рюкзак мою сумку, достает из чехла еще одну ракетку и возвращается ко мне

Недолго думая, беру протянутую ракетку, специально промахиваясь и накрывая ладонью не восьмигранник ручки, а его пальцы и на несколько секунд задерживаю прикосновение. Результат превосходит все ожидания, мне даже тяжело сдержать победную улыбку. Ей-богу, если его будет так прошибать от каждого подобного сюрприза, я уделаю его на корте, хоть раньше это и казалось мне невозможным. В конце концов, если мое положение станет слишком плачевным, вытащу майку из пояса джинсов и вытру ею лицо. Жаль, сегодня я, наученная горьким опытом, в нижнем белье, от и до. Если бы его не было, эффект был бы куда круче.

Черт, а ведь меня действительно увлекло… Когда в последний раз я собиралась устроить шоу-топлесс из чистого азарта? Уже и не припомню.

– Готовы? – доносится до меня голос Артура с его стороны поля.

– Готова! – отвечаю с излишней самоуверенностью, разворачиваюсь, занимаю стойку, искренне надеясь, что не косячу с самого начала, и киваю.

– Гейм! – объявляет Артур и делает подачу.

В ту же секунду мимо меня пролетает шаровая молния. Только потом понимаю, что это мяч – не вышедший за пределы поля и приземлившийся совсем недалеко. Отхожу, поднимаю, подаю – в мою сторону вновь возвращается шаровая молния и вновь я бегаю по полю, на этот раз к дальнему углу, чтобы поднять мячик. Поднимаю, отбиваю – и от злости попадаю в сетку.

Артур уступает мне подачу – по правилам это или нет, не имею ни малейшего понятия. Главное для меня сейчас хоть раз отбить этот чертов мяч, от которого к его ракетке вновь тянется незримая тонкая линия – и пусть никто не поверит в такое, но я-то ее вижу. Теперь я точно знаю, что играть с ним бесполезно любому смертному, он тайный колдун и повелитель тенистых мячей. Но сдаваться раньше времени не собираюсь. Буду бороться до последнего!

По истечении сорока минут я чувствую, что у от пота у меня промокли даже пятки, мокрая челка болтается перед глазами жалкими сосульками, и я искренне жалею, что не взяла с собой полотенце. Соблазнительно утираться майкой желания больше нет – я слишком выдохлась, чтобы строить из себя коварную совратительницу. Я хочу только одного – лечь на корт, поднять ракетку в знак поражения и заорать: «Пощади!»

Артур при этом бодр и свеж, словно огурчик с грядки – впрочем, возможно, у меня галлюцинации. Из-за заливающего глаза пота я начинаю видеть вокруг себя не только огурцы, но и сочные яблоки, а ещё – бочки с квасом. Или с пивом. Как же я хочу пить. Пить и умереть, господи…

– Все! – кричу я, падая на колени, перед этим успев взмахнуть ракеткой так неуклюже, что едва отбитый мяч летит по кривой, оставаясь на моей части поля. – Сдаюсь! Ну тебя к черту! Нет у меня никакого разряда!

Спустя еще мгновение я валюсь прямо на универсальное покрытие корта, которым так гордился вчерашний тренер, вынудивший меня соврать и отдаться на расправу этому теннисному чудовищу. Лопатками чувствую шероховатую крошку, лицо овевает легкий ветерок – я так и умру здесь, как герой, проигравший, но окончательно не сломленный. Словно князь Андрей под небом Аустерлица.

Надолго мне упокоиться, к сожалению или к счастью, не удаётся. Я слышу возле себя шаги, и вот уже его руки поднимают меня, и спиной я упираюсь в его колено. Я так вымотана, что ни одна двусмысленная мысль не идёт мне в голову, хотя находится он очень близко. Частично прихожу в себя, когда понимаю, что он своим напульсником вытирает мне лицо и протягивает бутылку с водой. Тоже свою.