Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 80 (всего у книги 82 страниц)

– Прощай, Антон… Ты обязательно переродишься, вернёшься сюда… и поднимешь каждого из этих мудаков на рога, – серьезно шепчу я, продолжая продвигаться по пристройке задом, разбрасывая ногами весь хлам, попадающийся мне по пути. Это по дороге сюда я его боялась и спотыкалась о него. Теперь я так зла, что готова разнести и растолкать все на свете, любую преграду.

В пристройке больше не темно – когда огнь так близко, темнота отступает, только я этому не рада. И так душно, что Артур, чье хриплое и тяжелое дыхание не даёт мне замедлиться, делает попытку привстать и идти самостоятельно, лишь бы я не тянута его полностью на себе – сейчас у нас нет даже лишней секунды, огонь скоро доберётся и сюда, в комнату, полную пластика. И тогда шансов у нас совсем не останется.

– Вот так, давай, давай, ещё со мной… Ещё немножко, – успокаивающе шепчу я ему, не уверенная, что он меня слышит. – Осталось совсем чуть-чуть, сейчас будет выход. Он должен быть здесь, я знаю… Я же оставляла дверь открытой. Сейчас я найду её.

Последние слова адресованы больше самой себе, потому что моя растерянность только возрастает. Почему этот предбанник кажется бесконечным, почему я никак не могу добраться до выхода? Дыма вокруг так много, что я могла потеряться в замкнутом пространстве и мне становится страшно от мысли, что я просто мечусь от стены к стене, пропуская дверь.

Продолжая вертеть головой, я не понимаю, почему я ничего не слышу с улицы – ни беготни у самого дома, ни шума людских голосов. Гудение и странный, утробный треск идущего за нами пламени доносятся только изнутри, а не снаружи, как было бы, если бы открытая дверь была совсем рядом. Это плохо, плохо, плохо. Мы никак не можем выйти, а огонь уже в соседней комнате. И сейчас он ворвётся сюда, времени совсем не осталось.

– Эмелька!! – громко кричу я, в надежде, что она меня услышит и поможет выйти, понимая, что банально заблудилась в трёх соснах в нескольких шагах от двери, ведущей наружу. – Эмелька! Денис! Эй, кто-нибудь! Да что же это такое, куда вы все делись, куда делся выход!?

И в ту же секунду понимаю, что что-то не то. И дело не в том, что у меня самой уже мутится в голове, так, что комната и наполнившие ее плотные клубы тёмного дыма уже пару раз поплыла перед глазами. А в том, что здесь полностью отсутсвует тяга. Нет ни малейшего движения воздуха. Все вокруг просто нагревается, как в печке, от чего пот валит по мне градом, капает со лба на щёки, стекает по шее и по спине, а кожа рук, которыми я прижимаю к себе Артура становится такой скользкой, что я снова боюсь его не удержать.

К счастью, как только я совсем расклеиваюсь, он снова приходит в себя, тверже становится на ноги и толкает меня вперёд, ещё и ещё, пока я не упираюсь во что-то тёплое – это чувствуется даже сквозь одежду – твёрдое и в то же время слегка гнущееся.

Не проходит и секунды, как даже не сознанием, а каким-то шестым чувством я понимаю – это она. Та самая дверь с чёрного входа, которую я оставляла широко открытой, чтобы мы могли выйти. А теперь она закрыта – этого не может быть, но это так. Она закрыта. Нам нет выхода отсюда.

Рукой я наощупь отыскиваю дверную ручку, больше не удивляясь что она такая горячая, даже не чувствуя боли – и дёргаю ее в надежде, что что-то случайно защёлкнулось… может, виноват сквозняк… И сейчас все получится, выход откроется, здесь совсем не заперто. Да и кому пришло в голову запирать нас? Да и чем – ведь ключи-то у меня! А как же Эмель? Я же просила её – сторожить…

Эти мысли проносятся в голове очень быстро, потому что их тут же вытесняет главное осознание: мы с Артуром – одни в доме, горящем изнутри и заблокированном снаружи. Это конец.

– Толкай… – выводя из прострации, доносится до меня его голос, и я отчётливо вижу его лицо перед собой – то ли глаза привыкли к темноте то ли подобравшийся вплотную огонь освещает происходящее, как днём. – Давай… Вместе.

И, уперевшись ладонями в дверь за моей спиной, он давит в неё – я вижу, как вздуваются вены у него на руках, но ничего не меняется.

На что там я сразу жаловалась? Что дверь слабая и хлипкая? Надо было не жаловаться, а радоваться. Теперь же она, словно мстит нам, хотя, кажется, спиной я чувствую, как она выгибается, но не подаётся. А может, мы оба просто слишком ослабли.

– Артур… Там закрыто. Она просто… не откроется.

– Надо выбить… – по его лбу и вискам стекает пот, лицо раскрасневшееся и уставшее, как будто он резко стал старше на десяток лет. Неужели это наши последние минуты, и мы с ним говорим… о таком?

– Я не могу… Не получается, – от понимания ситуации и свалившейся на меня безысходности, я как будто выпадаю из реальности, очутившись в вакууме, где не действуют законы физики, где я не могу прикасаться к предметам, что-то делать с ними, у меня просто не поднимаются руки, и я совсем не чувствую своё тело.

Я в полнейшем отупении. Наверное, это и есть первая стадия умирания – переход в вечное ничто, которое находится нигде и чувствуешь себя ты там… никак.

– Толкай, – только и говорит Артур, вернее, хрипит растрескавшимися губами. И я, глотая слёзы и не разжимая рук вокруг его спины, чтобы он не упал, начинаю бить в дверь ногами со своей стороны. Вернее, бить, это слишком сильно сказано – мне кажется, я едва прикасаюсь к ней пятками. Это снова похоже на ожившей кошмар, в которым ты кричишь, а тебя не слышат, или бьешь наотмашь кулаками, но они выходят слабые и бессильные, воздух как будто смазывает все удары.

– Ещё… давай… надо ещё раз, – утыкаясь лбом мне в плечо, Артур пытается глубоко вдохнуть и вытереть пот с лица о мой халат, и за его опущенной головой я вижу, как потемневший край занавески, закрывающей небольшое окно рядом с нами, схватывается тонкой алой каёмкой, из которой вырывается язычок пламени – сначала игриво, будто не всерьёз. А потом ещё и ещё – маленькие огоньки, словно котята, играют с материей и, наконец, выждав секунду, вспыхивают ярко и уверенно – и кричу от ужаса и понимания, что огонь уже не просто в пристройке, а совсем рядом, от того, как быстро и ярко горит эта занавеска, пуская едкий чёрный дым в нашу сторону.

– Артур… – все, на что меня хватает – это короткие рваные вздохи. То ли это спазм, то ли шок от того, что я замечаю ещё одно яркое мельтешение огня у противоположного угла. Так и есть, первым загорелся пластик прямо у входа в пристройку, у неприкрытой двери. А значит нам осталась пара минут.

Мы сейчас отравимся продуктами горения этой чертовы пластмассы. А потом изжаримся на шашлык, потому что я слишком хорошо помню слова Вэла о том, как распространяется огонь через такие материалы.

Главное, наверное, сразу задохнуться, а потом сгореть. Но с учётом того, сколько мы уже вдохнули токсинов, думаю, это не проблема.

Тогда… Нельзя паниковать или биться в истерике, конец жизни – не самое лучшее время для такого идиотизма.

Артур, даже не удивлённый и не испуганный моим криком поднимает на меня глаза – красные, слезящиеся, с воспалёнными веками. Он тоже знает, чувствует, что становится не просто хуже, а неотвратимо плохо.

Это конец, только я не хочу, чтобы он об этом думал.

– Лучше… не смотри, – пусть он не видит все то, что вижу я, за его спиной. Так проще, не так страшно. И жить, и умирать надо без ощущения безысходности.

– Не надо, – повторяю я, прикасаясь ладонями к его щекам и удерживая, чтобы он не поворачивался, чтобы бы не видел, как огонь резво взбирается по груде каких-то длинных пластмассовых балок, и они вспыхивают одна за одной, как свечки на именинном троте.

– Не надо! – громко кричу я, или мне только кажется, что кричу, а сама в немом ужасе раскрываю рот от того, что одна из балок, охваченная огнём, начинает медленно клониться в нашу сторону – а нам совсем некуда бежать. Мы очень старались, мы сделали все, что могли – а сейчас остаётся только стоять, ожидая, пока все кончится. И не смотреть.

– Не надо смотреть, – успеваю даже не проговорить, а подумать я, делая последнее усилие, и рывком прижимаю его к себе, прикрывая ладонями и локтями его голову, чтобы не загорелись волосы и огонь не перекинулся на лицо. Нет, нет, только не его лицо, испортить его – это все равно, что погубить произведение искусства. Этого нельзя делать, даже после смерти.

Не знаю, в какой момент я полностью теряю связь с настоящим. Может, тогда, когда перестаю ощущать что-либо – но не сразу. Сначала огонь падает на нас сверху, обдавая острой болью и жжением, я чувствую ее сильнее всего почему-то в руках. И, приоткрыв глаза понимаю, что изо всех сил бью ладонями Артура по спине, пытаясь загасить вспыхнувшую на нем футболку. У меня ничего не получается, только бинты на правой руке выглядят как-то странно, они какие-то красные… и чёрные. Или это кожа на руках такого цвета?

Я слышу крик Артура – резкий и пронзительный, он звучит как боль, режет и бьет по нервам как боль – и умножает мою собственную, доводя до точки кипения, до белых, ослепляющих кругов перед глазами, до рефлекторного желания бежать, даже если ты загнан в угол. Все ещё не отпуская его, я ощущаю, как он отдирает от себя мои руки – может, боится, что обгорю я, но это неважно, мне уже всё равно. Я застыла в наивысшей, звенящей ультразвуком точке, добравшись до которой, ты больше не боишься. Потому что, всё, чего ты боялась, уже случилось, и теперь тебе легко. Страха больше нет. И боли больше нет. Она просто выключается, исчезает, как и все вокруг. В голове наступает блаженная пустота, ты словно падаешь и летишь куда-то, не боясь, что разобьёшься.

Ничего этого нет. Никакого пожара, никакой западни, нам просто показалось. Все событий прошлых дней, наше возвращение в город и столкновение с новой реальностью, в которой нас все ненавидят – мы просто ошиблись, перепутали, увидели один общий кошмар на двоих.

Мы… Мы все ещё на хуторе у Гордея Архиповича. Артур счастлив и свободен, а я больше не нервничаю, из-за того, что никак не могу вписаться в этот новый мир. Мне хорошо. Даже несмотря на то, что так ужасно жарко – это же вечер, народ хочет гулять и резвиться, прыгать через огонь, который никогда не укусит, не цапнет за пятку или за рубаху до небольших пропалин на ней. Это совсем другой огонь и другой мир, добрый и ласковый. В нем нет заговоров, глупых подозрений, слепой семейной любви, больше похожей на ненависть и массовых погромов и помешательств. В нем нет Бориса Олеговича, неожиданно врывающегося в вереницу моих прекрасных видений – но не такого, как обычно, смирного и тихого, а разъяренного, кричащего кому-то, кого я не могу видеть: «Идиотка! Зачем дверь подперла, это ж форменное убийство! Ты ж сядешь, дура!! Я сам на тебя заяву напишу, не посмотрю, что дочка!», нет зареванного лица Наташки, которая, наклонившись надо мной, твердит: «Это ты… Всё ты виновата! Если он умрет, его смерть на тебе будет!» и Эмельки, оттаскивающей ее с криком: «Мама!! Хватит! Хватит уже дуреть, ты только посмотри, что вы натворили – вы, а никто другой!»

Нет множества незнакомых лиц, среди которых я безуспешно ищу одно – и не нахожу, но, кажется, слышу, как кто-то совсем рядом упоминает его имя: «Артур, сынок… Посмотри на меня… Не отворачивайся, это же мама! Ты узнаешь меня? Узнаёшь?» И снова голос какого-то нового, нездешнего Бориса Олеговича: «Потому и отворачивается, что узнает! Уймись, Тамара! Уймись уже и отойди, докторша пройти не может! Хватит творить всё, что в голову стрельнет! Посмотри только, до чего твоё спасение довело – врагу такого не пожелаешь!»

Постепенно и эти голоса отдаляются, куда-то исчезают, я ухожу от них и погружалось не в мягкий приветливый огонь, а в свежую прохладную воду. Ох, какое же это блаженство – уйти в неё с головой, опуститься на дно глубокого водоема, и лежать там, тихо и спокойно. Вечность.

Вечность сейчас кажется такой манящей, такой естественной и желанной, но упорно ускользает от меня. Я хватаюсь за неё, как утопающий за соломинку – и не могу удержать. Нет, нет, только не это, я не хочу снова возвращаться в эту суету! Голоса вокруг снова начинают звучать слишком слишком назойливо, слишком громко… Хочется отвернуться, спрятаться, но не получается. Они догоняют меня, а мне неуда бежать, снова.

– Ну-ка, ну-ка, не вертись! Вдыхай! Ещё вдыхай! – что-то въедливое, резкое, будит меня, выводит из приятной спячки. Теперь я даже спать не хочу так сильно, как отвернуться. Я хочу взмахнуть рукой и убрать это от себя этот смердящий яд, а заодно и крикнуть, чтобы меня оставили в покое, но получается только слабо замычать и дёрнуть головой.

– А ну, давай! Давай, ещё! Все, хватит нашатыря, теперь воды. Воды быстро, нужно обильное питьё!

Что-то въедливое и раздражающе продолжает упрямо щекотать ноздри, от чего хочется чихать и отворачиваться – но тут в меня вливается пара капель воды, точно такой же, как во сне, из которого меня насильно выдернули. Я припадаю к источнику питья так жадно, как к единственному, что у меня осталось из того прекрасного мира и пью, пью частыми глотками, проливая на себя. Вода течёт по подбородку, по шее, по груди – и я снова чувствую. Чувствую себя и своё тело, и боль, возвращавшуюся вместе с ощущением жизни. Пусть не такой легкой, приятной и идеальной, но настоящей жизни – той, за которую я так боролась вместе с Артуром.

– Артур, – я еле шевелю пересохлыми губами, несмотря на то, что выпила, кажется, целый океан. – Что с Артуром? Дядь Боря? – его я вижу и узнаю, его лицо склонено над моим вместе с лицом незнакомой женщины, которая раздраженно отгоняет от меня всех и каждого.

– Так, пришла в себя, хорошо! Это очень хорошо! А ну, если можешь, скажи, не можешь – кивни, не можешь кивнуть – моргни! Сколько пальцев видишь? А? Сколько? – и она делает указательным пальцем странные движения вокруг моего носа.

– О… один… А что с Артуром?

– А теперь? – она показывает два, сначала вместе, потом разводя их в разные стороны, и затем снова вместе.

– Два. А где Артур?

– Да боже мой, вот пристала со своим Артуром! Ты о себе думай, о себе переживай! И за себя отвечай! Голова кружится? В ушах шумит? Тошнит, может? Что-то из этого есть?

– Дядь Боря? Это вы… дверь открыли? – вместо ответа женщине, бормочу я, стараясь отыскать взглядом лицо Бориса Олеговича. – Я вас помню… Сразу был огонь, а потом вы…

– Да он, он! Позже благодарить спасителя своего будешь! Теперь сделай вдох… Попробуй вдохнуть так глубоко, как можешь… Что чувствуешь? Рези есть? Так, прокашляйся, прокашляйся, – продолжает активная женщина, пока в ответ на ее просьбу вдохнуть поглубже, меня сотрясает приступ кашля, такого сильного, что кажется сейчас вывернет наизнанку. – Все, все, успокойся… Ещё воды дайте! Вот, попей, станет легче. Это все? Глубже вдохнуть не выходит?

– Нет, – отвечаю я докторше, замечая форменную нашивку на ее одежде и что она одета в комбинезон врача скорой помощи. И, несмотря на то, что она делает всё для моего же блага, во мне это вызывает только досаду от того, что мешает выяснить главное

– Дядь Борь… Вы здесь?

– Тут я, тут, Полинка… Не беспокойся. Все в порядке. Уже все в порядке.

– Дядь Борь… – снова начинаю я, пытаясь вдохнуть. – Там было открыто сначала… Эмелька подтвердит. Я бы никогда… не облажалась так… Там же был Артур. Я должна была его вывести. Что с ним сейчас?

– Так, что здесь у нас, фиксируем! – продолжает свою бурную деятельность доктор и я понимаю, что она даёт указания своей напарнице. – Небольшой ожог дыхательных путей, поражение верхних конечностей – ладони, фаланги пальцев, запястья. Наложишь стерильные повязки, плюс обильное питьё. Дашь обезболивающее, две таблетки. Спецбригада уже подъезжает, скоро будем транспортировать. В таком положении долго держать нельзя, ни одну, ни второго. Всё, действуй!

Только сейчас я понимаю, что полулежу на земле, под ногами и головой у меня валики, скатанные из чьей-то одежды – из этого положения мне видны только находящиеся совсем близко люди и небо, разрезаемое синевато-бурыми вспышками – такие обычно бывают у мигалок пожарных или скорых. Наверное, приехали, наконец и те, и те. Только почему же не раньше?

– Так, Борис Олегович, тут все решили, напарница здесь подежурит, а я – снова к вашему! Родных, надеюсь, успокоили? Мешать мне больше никто не будет?

– Успокоили, успокоили, – голос Бориса Олеговича по-прежнему звучит непривычно сухо и даже резко. – Насчёт этого можете не переживать. Светалана Николаевна, я еще нужен там?

– Нет, побудьте лучше здесь. Я позову вас. Чем меньше суеты вокруг вашего мальчика, тем лучше… сами понимаете. Ожоговый шок и так удар по нервной системе, любые возбуждающие факторы лучше исключить.

– Хорошо… Я понял. А все остальное в силе? Ну… о чем мы договаривались.

– Борис Олегович… – чуть отдалявшийся голос докторши вдруг становится чуть ли не интимно-вкрадчивым, но я вслушиваюсь в него со всей жадностью – ведь они говорят об Артуре, я могу что-то узнать о нем. – Поймите, я только за свою машину отвечаю. Сейчас вторая бригада приедет, вы с ними договаривайтесь… Спецсредства у них в транспорте есть, он лучше оборудован, чем наш. Направление и выписку я дам. Да вас и так, без направления примут, у вашего сына все показания к помещению в ожоговый центр. Но дорога – сами понимаете. Два часа езды до области – если договоритесь с ребятами, они вас повезут. Только сразу предупреждаю, это частная фирма, берут они дорого. А в нашу хирургию мы вас хоть сейчас по скорой определим. Сморите сами, Борис Олегович.

– Нет, в нашу не пойдёт. Вы ж сами сказали – может, пересадка кожи понадобиться, у него же спина… – дядь Боря шумно сглатывает, и от волнения я перестаю чувствовать даже острое жжение в руках, которые обрабатывает, нашёптывая что-то успокаивающее, напарница врача из скорой. – На ней живого места нет… Куски одёжи прям поплавились и прилипли, я сам видел… Такое в нашей хирургии не лечат – я лежал, знаю тамошних шалопаев. Если надо в область, значит, поедем в область. Деньги не вопрос, заплатим, сколько скажут… Мне бы только сына… Чтоб все хорошо у него было… – не выдержав, он всхлипывает, и вся деловая сосредоточенность тут же слетает с Бориса Олеговича. Он сразу становится узнаваемым, прежним. Но никто из присутствующих не осуждает его за такое проявление мягкости, за эту очень человеческую слабость.

Это подтверждает и голос Эмельки, взволнованно тараторящей:

– Ну все, все, дедушка… Ты большой молодец, ты и так столько сделал… Не плачь, не надо… Если ты расклеишься, что тогда нам делать? Мне Дэн знаешь, что сказал? Настоящий герой у тебя дед, вот! Ты герой, слышишь! У тебя все получится! И теть Поля, когда выздоровеет, сфоткает тебя как героя. Мы ей все расскажем, как ты их нашёл и эту гадскую дверь открыл, ясно?

– Конечно… Ну что вы, Борис Олегович… Что вы в самом деле! Всё, не на настраивайтесь на худшее! Если согласны заплатить за дорогу… я просто о чем – не каждый потянет перевозку спецтранспортом, там же мониторить состояние по ходу надо – а это дорогое удовольствие. Ещё и в ожоговом кое-чего добавить надо. Я вам все координаты дам, к кому обратиться… Так что, грубо говоря, всё в деньги упирается. Если наши ещё не совсем наглеют, то в области сами знаете, как дерут. А так… Считайте, все решено. Ну, все, все. Успокойтесь. Леночка! Накапаешь Борис Олеговичу успокоительного? А я побегу. Побегу вашего мальчика понаблюдаю, скоро выезжаем. В область, Борис Олегович, в область, можете не сомневаться!

– А можно… ещё воды? – когда разговор об Артуре закончен, все остальное становится неинтересным. Кроме, разве что, того, возьмут ли меня тоже в ожоговый, даже не как пострадавшую, а чтобы быть рядом. Область – это же не предел. Это только первая помощь, дальше мы поедем в столицу, я договорюсь. Только немного приду в себя – и обязательно договорюсь. Мы сделаем все, что можем, найдём самых лучших врачей. Артур обязательно поправится! Если мы не умерли в тот самый момент, когда, казалось, надежды на лучшее нет, значит, никогда не стоит сдаваться раньше времени.

– Теть Поль, теть Поль, как ты? – голос Эмельки возникает совсем рядом, и я понимаю, что ошиблась. Меня всё-таки интересует кое-что ещё.

И сейчас я об этом спрошу.

– Эмель. Скажи мне одно – ты зачем оставила двери? Куда ты… делась?

– Теть Поль… – чувствую ее лёгкое прикосновение к плечу, но медсестра, продолжающая бинтовать мне руки, резко одёргивает ее. Поэтому, Эмель просто наклоняется ниже и я вижу ее воспалённые заплаканные глаза. Сегодня все плачут. А у меня почему-то не получается. Кажется, внутри нет влаги даже для слез, все время хочется пить и снова пить.

– Я же сторожила, ты что! Ни на шаг не отходила… Что, тебе ещё водички? Сейчас… А можно я ее напою? – интересуется она у медсестры, чтобы прервать неудобно паузу, и, видимо, получив согласие, прикладывает к моим губам новую бутылку с водой.

Как же приятно наполняться свежестью. Она как будто смывает всю горечь и невидимую копоть изнутри. Но главный вопрос пока что остается без ответа.

– А что дальше было?

– Я не знаю, теть Поль… Потом что-то случилось. Они как-то узнали. Узнали, что мы здесь. Не сразу, я уже ждала-ждала вас, ждала-ждала, пока вы выйдете. А дождалась маму… И теть Нину. И их подружек. Они налетели на меня все вместе, я… сопротивлялась, я хотела их остановить. Но они просто оттащили меня и все, – Эмель снова начинает всхлипывать, точно как ее дед несколько минут назад, и мне становится ее по-настоящему жалко. Я опять требую со вчерашнего ребенка ответы за взрослые поступки. Зачем? Не стоило, наверное, начинать этот разговор, но она упрямо продолжает:

– Я отбивалась! Я знаешь, как отбивалась! Я могла бы уступить, если бы только не знала, что вы внутри! А так – я своими глазами видела, как ты зашла! А они мне такие вещи говорили… Что не надо психовать, они просто подождут тебя, поговорят… Припугнут немного, чтоб ты своё место знала и… всё! И всё, теть Поль! Откуда я знала, что они вас там закроют?! Я говорила им, что дядя в доме, но меня никто не слушал, они как сбесились все… точно как ты говорила… про тех, кто змей ел и голыми руками людей разрывал… Я испугалась, что и со мной такое сделают, но я… я пыталась! Я подвела тебя, да? Теперь и ты и дядя… вас в реанимацию отвозят, а они… Припугнули, ничего не скажешь!

– Деточка, ну хорош выдумывать, – неожиданно тихо, но уверенно обрывает ее медсестра, также наклонившаяся ко мне, чтобы протереть лицо и наложить новые повязки на место старых, сорванных при пожаре. – Нашла, когда свои байки травить… Ох, молодежь! Совсем совести нет, всю по ходу растеряли.

– Я не выдумываю! – в голосе Эмельки звучит настоящее, непритворное возмущение. – Вы там не были, не знаете, вообще… что случилось, а нос свой суете!

– Эмель… Не надо… Не волнуйся, – мне очень хочется ее успокоить, глядя на то, как она реагирует из-за того, что не смогла выполнить обещание. – Ты не виновата, правда… Там были взрослые. Много взрослых. Как ты могла с ним справиться? Я просто спросила, чтобы узнать, как так вышло, вот и все. Я так и подумала, что без важной причины… ты бы не стала… Не отошла…

– Вот именно, что взрослые, – непоколебимым тоном добавляет медсестра. – Это сейчас они враги, потому что не дают вам ваших вольностей. Вот вам и в радость оббрехать их, лишь бы напакостить или наперекор что-то сделать. А что вы о жизни знаете? Ничего! Выросли в своих интернетах, все вам не так! Все человеческие ценности уже перевернули… Молодёжь! Что из вас только получится… – продолжает бурчать она, и я понимаю, что это – самая типичная реакция на случившееся. Никто не поверит Эмельке, подростку протестного возраста, или мне, приезжей, не вписавшейся в здешние правила жизни, или Артуру – отщепенцу, пошедшему против воли семьи и матери, которая своим детям хочет только лучшего.

Даже если бы она лично присутствовала при том, как нас запирали и швыряли камни в окна – все равно нашла бы этому какое-то оправдание, причину, почему это правильно. И, к сожалению, эта медсестра – одна из многих, тех, кто никогда не встанет на нашу сторону и даже не подумает о том, чтобы привлечь к ответственности устроивших погром.

– Не обращай внимания, Эмель… – уворачиваясь от заботливых движений медсестры, которые резко становятся мне неприятны, говорю я. – Ты не виновата ни в чем. Все в порядке. Больше никаких вопросов к тебе. Не волнуйся только, ладно?

Надеюсь, она меня слышит – от обилия звуков, грохота и суеты вокруг на меня опять накатывает головокружение. И, на секунду прикрыв глаза, я пытаюсь отгородиться от воя сирен – кажется, приехала либо еще она скорая, либо пожарная. А, может, и и то и другое вместе.

Шум становится плотнее, накатывает на меня волнами, и я сама не замечаю, как вновь теряю ощущение времени, приходя в себя только когда вижу докторшу – ту, которая осматривала меня первой и договаривалась с Борисом Олеговичем о транспорте.

– Так, девонька, хорош, хорош лежать. В машине отлежишься, пришло время ехать. Аккуратно, аккуратно, понимаем ее под руки… Ты как – идти сможешь, или лучше стульчиком?

– Что – стульчиком? – хрипло переспрашиваю ее я, пытаясь понять, что происходит и что мне надо делать.

– В спецмашину грузиться будем! Как тебя переносить говорю – ногами с поддержкой пойдешь, или отнести стульчиком?

Мне почему-то ужасно не нравится этот «стульчик». Кажется, что такой способ предназначен совсем для немощных, и я отрицательно качаю головой.

– Я сама… Сама дойду!

– Резвая какая, ты смотри! Хорошо, тогда идём с поддержкой… А ну-ка, ребят! Давайте, аккуратно ее поднимайте… А дальше посмотрим, как наша красавица себя поведёт. Только держите крепко, чтоб не побежала, а то она такая – с неё станется!

Все еще туго соображая, я не могу понять – ее последние слова шутка или нет. Но, снова прикрыв глаза, я чувствую, как спиной отрываюсь от земли, и тут же начинаю искать опору, пытаясь встать, упереться ногами во что-то твёрдое. Мне очень не нравится это ощущение подвешенности – слишком напоминает ту странную невесомость, в которой я находилась до того, как меня привели в сознание.

Два санитара – именно их я вижу по бокам, озираясь, и понимаю, что зря отказалась от этого самого стульчика. Наверняка, они бы и его сделали так же бесстрастно-профессионально, как они держат меня – за спину и закинув мои руки себе на плечи. Я совсем не ощущаю себя немощной, хотя, стоило только подняться, как снова нахлынуло головокружение и слабая тошнота, а ожоги, добавившиеся ко вчерашним побоям, не прекращают жечь, словно маленькие огни, оставшиеся на память о большом огне, в котором мы сегодня побывали. Но при этом мне помогают как будто два хорошо обученных робота – по этой специфической вышколенности я понимаю, что это та самая платная бригада спецпомощи, которая повезёт нас с Артуром в областной центр.

Быстрее бы оказаться рядом! Быстрее бы убедиться, что все худшее, наконец, позади. Меня совсем не пугает, что я могу там увидеть. Я слышала, что Артур сильно обгорел со спины, что он в болевом шоке. Ничего, ничего, мы со всем справимся, ведь мы – мы просто живы. Нет ничего лучше обычного предвкушения жизни, ее проблем, рутины и в чём-то банальности после того, как ты успел с ней нешуточно попрощаться.

Мои надежные роботы-санитары продолжают механически, медленно и упорно проводить меня через поле, мимо моего бывшего дома, вокруг которого сейчас бегают какие-то странные, похожие на оживших человечков Лего, пожарные – они поливают практически полностью сгоревшую крышу не очень мощной струей из брандспойта, а вторая бригада заливает окна – пустые и чёрные, похожие на мертвые глазницы, из которых все еще полыхает пламя, полностью завладевшее местом, в котором я жила, в котором сначала не знала, как убить время, а потом была очень счастлива, в котором принимала гостей – старых друзей, прилетевших ко мне по первому зову, и тех, кто другом только казался, а еще тех, кто изначально приходил ко мне с умыслом разрушить мою жизнь. Пусть у них это получилось – моя здешняя жизнь и в самом деле закончилась.

Но впереди ждёт что-то другое – моя привычная квартира, в которой я буду жить с Артуром, когда он поправится. А значит, это будет что-то новое. Совсем другая история.

Оборачиваясь вокруг, чтобы запомнить место, из которого я так хотела и не могла уехать, встречаюсь взглядами с некоторыми из зевак или соучастников происшедшего – и не чувствую абсолютно ничего.

Не пройдёт и часа, как я переверну страницу жизни в этом городе. Мы с Артуром перевернём.

А они останутся здесь, в атмосфере показного радушия и пресловутой широты души, с любовью к священным традициям, нетерпимостью и порядками, за попытку нарушения которых каждого ждёт коллективный приговор.

Во взглядах некоторых наблюдающих я вижу жалость, но больше – насмешку и презрение. Понимаю, что в потрепанной и грязной больничной одежде, со съехавшей повязкой на голове, сквозь которую проглядывает кривая стрижка и вчерашние кровоподтеки, с перебинтованными и обожжеными руками, еще и синяком в пол-лица, который за сутки расползся вовсю ширь, я выгляжу как живое доказательство того, что случается с людьми, если они идут против местной общины. Но мне все равно. Я, наконец, уезжаю отсюда. А они – остаются здесь, с самими собой, и дальше противясь всему чужому, непривычному, пришлому. А, значит, жизнь здесь снова законсервируется, пока не начнёт бродить и напряжение не рванет сама по себе, уже без нашего с Артуром участия.

Жаль только друзей… Эмелька, тонкий Сережка, Денис-Дэн, тоже чумазый и как будто закопченный, лицо которого я вижу первым, едва меня выводят к стоящим бок-о-бок машинам скорой – одной, поменьше, у которой суетится, подписывая какие-то бумаги, Борис Олегович, и побольше, с уже включённой сигналкой и открытыми дверями.

– Дэн! – пытаюсь позвать его сквозь шум, гам звук голосов и работающей сирены. – Дэн, пока!

Он вряд ли слышит меня сейчас, как и я его, но в ответ что-то говорит и говорит, и по губам я читаю только одну короткую фразу: «Ни-сы!». И не могу удержаться от смеха – вернее, пытаюсь сдержать болезненные спазмы, которые вызывает смех – ох, это еще хуже чем вчера… Но тут же беру себя в руки и улыбаюсь в ответ, согласно кивая.

Конечно, ни-сы. А что нам еще остается?

За Дэновым плечом, подпрыгивая, машет рукой Эмелька. Кажется, она кричит: «Мы приедем! Мы обязательно приедем в гости, теть Поль! И в больницу проведать придём! Выздоравливайте! Выздоравливайте оба быстрее!» – и я понимаю, что вот он, тот выход, который поможет нам не потерять связь. Пусть почаще приезжают к нам. В том, что по доброй воле мне или Артуру захочется наведаться в этот город, я сильно сомневаюсь.