Текст книги "Никогда_не... (СИ)"

Автор книги: Таня Танич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 82 страниц)

Угу, сразу. Как бы не так. Всего лишь несколько дней назад ситуация в этой семье виделась мне совсем по-другому. И я, как добропорядочная матрона, втирала Артуру, что ему следует делать и как жить. Ещё одна женщина, решающая за него из-за самых лучших побуждений, как будто ему своих, в семье, мало было.

«Так вот значит как – ты за меня все решила» – вспоминаю его слова, и теперь они звучат для меня по-новому. Хотя, я была уверена, что знаю и понимаю ситуацию лучше него.

Никогда не утверждайте, что знаете наверняка – что-то или кого-то. Потом вам будет очень стыдно за свою самонадеянность и поверхностные выводы.

– Да глупости это все! – возражает внучке Тамара Гордеевна. Конечно, она не согласится. Ведь признать это – смириться с тем, что сама, своими руками сделала своего ребёнка несчастным. – Он после того, как рука срослась, сам понял, что нечего по этим турам… или турнирам разъездать, не принесёт это ему счастья! Мир большой, народу в нем много бестолкового, всегда можно всё бросить и променять его на родной дом. Вот только кто поймёт, кто успокоит так, как свои? И самому стеной-опорой для кого быть? Никому ты, кроме своей семьи не нужен! Никому!

– Дядя бы уехал, если бы бабушка не заболела, – упрямо и громко шепчет Злата, так чтобы было видно – пусть она и не спорит в открытую, но и не соглашается до конца. А у меня по спине ползёт холодок неприятной догадки. Так вот оно что! Вот что стало последней каплей, переломившей решимость Артура.

– А что с вами случилось, Тамара Гордеевна? – обращаюсь к ней, надеясь, что мой голос не изменился так, как изменился взгляд на ситуацию буквально за несколько часов.

– Да прихватило что-то, Полиночка, – говорит она с большей осторожностью, видимо, осознав, что если продолжит с той же горячностью, то легко выболтает правду.

Не знаю, от кого скрывается Тамара Гордеевна, ведь эту правду и так знают все присутствующие. И я – тоже знаю, понимаю и предчувствую.

– Бабушка говорит, что от тоски слегла, – добавляет простодушная и прямолинейная Злата, и ее слова кажутся мне безжалостным скальпелем, вскрывающим правдивые намерения матери Артура. – Душа, говорит, болела постоянно. Это же как сердце, да? Наверное, тахикардия?

– Да, Златочка. Она самая, – поспешно поправляет ее Тамара Гордеевна. – Что-то сердце у меня тогда сильно болело, Полиночка. Знаешь, как оно бывает, когда кто-то дорогой и любимый глупости делает?

– Ты о чем это ба? – снова вмешивается в разговор Злата, не понимая, в отличие от меня, всех намеков. Лучше бы и я не понимала. Тогда мое полное разочарование не было таким пекущим, таким до слез острым. Я могла предположить эту старую как мир манипуляцию: «Не уходи, а то умру», но приписывать ее роскошной и мудрой Тамаре Гордеевне не хотела до последнего. А как тут не приписывать, если она сама в этом открыто сознается?

– Да ни о чем, ни о чем, внуча. Потом поймёшь меня, как матерью станешь. Вот вырастете вы, выкормите своих детей, – обращается она к зачарованно слушающим внучкам, поддавшимся магии ее грудного, напевного голоса. – Ночами из-за них не поспите, все из зубы, ушибы, ангины как свои переживёте, всю душу отдадите, все самое светлое вложите, всю любовь, которая в вас осталась. А потом вам в один день скажут – пришло, мол, время, все птенцы рано или поздно вылетают из гнезда. Такой закон жизни. И вы согласитесь – куда ж с законами жизни спорить-то? Вот только сердце, которое знает один закон – материнской любви, которое хочет быть рядом – уберегать, помогать, поддерживать, – сердце не выдержит, разобьётся от тоски и горя, а потом и вовсе – остановится…

Пауза, пришедшая на смену ее словам, такая тяжёлая и плотная, что у меня начинает звенеть в ушах. Не знаю как, но Тамара Гордеевна смогла заставить нас почувствовать себя виноватыми, как будто мы все недостойны той любви, которую вложили в нас родители – пусть даже сущие крохи. Вот так вот просто – недостойны и малодушны.

Ничего себе, сила влияния, думаю я, выходя из подобия транса. Настоящее колдовство. Что там у нас говорили – казачки с хуторов умеют колдовать, превращаться в телегу, в колесо и в кошку, воровать надои у коров, наводить порчу или заставить человека делать то, что ему прикажут. Против воли и здравого смысла начинаю думать, что эти суеверия ходили в народе неспроста. А уж если всю силу и мощь такого влияния направлять на кого-то одного, прицельно, внушая ему свою волю – как тут устоять.

Особенно если бьют по самому больному, внушая мысль о сыновьей неблагодарности в ответ на безграничную любовь.

Неизвестно, сколько бы длилось наше молчание, если бы не голос Златы, чью непосредственность не берут даже проникновенные речи Тамары Гордеевны:

– Ба! Так от этого же не умирают! Это ненастоящая болезнь, это самовнушение! Психосоматика называется!

Выдыхают все, а Тамара Гордеевна, ни капли не сердясь на внучку, смеётся и треплет ее по рыжим волосам.

– Ну вот и я не умерла. Артурка остался, завёл тут дело, вон какой у него бизнес обстоятельный получился! И все свои глупости с этой федерацией и переездом в город, где его чуть не убили, оставил. Теперь уже навсегда.

Да что вы? Так ли уж и навсегда? Сцепив зубы и сжав кулаки, я цепляюсь взглядом за нахохлившегося Вэла, сидящего на бортике дивана (на том самом, где совсем недавно стояли дядь Бориры рюмочки) и рассеянно проглядывающего фотографии в семейном альбоме.

Вэл, скажи что-нибудь, ты очень нужен мне прямо сейчас, Вэл! Мое напряжение от того, что я узнала сегодня, вот-вот выстрелит, и произойти это может в любой момент. Ты можешь меня отвлечь, успокоить, переключить мое внимание – сделай это, Вэл!

Но дизайнер, так же, как и все, поддавшись магии рассказов Тамары Гордеевны, умиротворенно доедает с тарелочки фруктовый лёд, причмокивая губами. Кажется, он сейчас, точно так, как и я когда-то, окунулся в безмятежность детства и переигрывает его, переживая самые сладкие моменты, в доме, где тебя готовы холить и лелеять, любить и заботиться – и никогда не выпустить за его границы, как бы ты ни пытался вырваться.

Квартира Никишиных, такая уютная и гостеприимная, кажется мне заколдованным садом, совсем как тот, в который попала Герда в поисках Кая, проспав и прогостив там вместо нескольких часов несколько месяцев – и я чувствую нарастающую панику.

Так, приехали. Только этого не хватало. Но по своему шумному дыханию и вспотевшим ладоням, понимаю, что не преувеличиваю. Чего доброго, меня сейчас накроет та самая паническая атака, которыми страдает Вэл, а теперь, кажется, и я от него заразилась.

– Я… Я отойду на секунду. Я водички попить. Я быстро, – начинаю бормотать, убирая с колен тяжелый альбом и поднимаясь с дивана. Тут же ловлю на себе острый взгляд Вэла и показываю жестом – мне бы воды, ну ты понимаешь, после вчерашнего.

– Что такое, Полиночка? – беспокойство, звучащее в голосе Тамары Гордеевны непритворное и искреннее, в отличие от моей отмазки с водичкой.

– Все в порядке. Я за водой, в ларёк, вниз, на секунду.

Пить я, конечно же, не хочу. Я хочу курить и сбежать отсюда побыстрее, а потом…

– О, а ты куда это собралась? – в коридоре у самой входной двери я наталкиваюсь на Наташку, вернувшуюся к нам вместе с младшей дочерью. Такая же чернявая и до невозможности хорошенькая, Алуничка сидит на руках у матери и аппетитно причмокивает пустышку, глядя на меня ярко-синими глазами из под закрученных густых ресниц. Одного взгляда хватает, чтобы понять – гордеевские гены в ней не подкачали и она – ребёнок этого клана гораздо больше, чем семьи своего отца, укатившего восвояси и, может, не собирающегося возвращаться. Внучка, которую вся семья будет любить-лелеять-обожать, обеспечит ей самое лучшее в мире детство – и даст перешагнуть за порог только на своих условиях, только в то счастье, которое заготовили для неё с рождения.

– Приве-ет! – говорит вместо дочки Наташка и машет мне ее пухлой ладошкой. – Смотри, это теть Поля, мамина подружка. А это Алуничка, вредная клубничка, опоздала на дневной сон сегодня, да? И в другое время спать не хочет! Ну вот что с ней поделать? А ты куда это намылилась, Полька? Мы с Алуничкой к тебе погулять пришли! Вот, на, репетируй! – пытается передать мне ребёнка на руки Наташка, а я всячески от неё отмахиваюсь. – Может, торкнет тебя, и себе такую красотку захочешь?

– Да нет, Наташ, ну не надо, – с долей чёрного юмора понимаю, что она не так уж и далека от правды, и похожая красотка с такими же глазками, ресничками и губками вполне могла бы появиться и у меня, только вот вряд ли Наташку бы это обрадовало. – Алуничка, привет! Какая же ты куколка… эй, да держи ее лучше, уроним же! Блин, Наташа! Мне тут срочно воды надо… И покурить, у меня ещё голова кружится после вчерашнего, аккуратнее с ребёнком!

– Вот бля, – искренне растрогавшись, говорит Наташка и доверительно наклоняясь, шепчет мне на ухо: – Меня саму штормит, сейчас бы покимарить… Только малую надо кому-то сбагрить, мамка после таких приколов на меня всегда сердится и специально не берет нянчиться, и девчонкам запрещает. Типа, чтоб я знала, как куролесить. Прикинь, да? Точно как в школе.

На секунду останавливаюсь, глядя на Наташку и испытывая жгучее желание ее обнять. Она такая, какая есть – без притворства. Моя подруга детства, с которой у меня так много связано, и которая, как только появляется, сразу отбрасывает меня лет на двадцать назад, когда мы были с ней две малолетние оторвы, подкладывающие носки в лифчик и пишущие письма от вымышленных поклонников первым зубрилкам класса.

Но как там сказал Вэл, оценив масштаб моей личной драмы? Ты росла в этой семье, но все уже прошло. Ты выросла, Полина. А сейчас настоящее.

Настоящее важнее, думаю я с кристально-чистой уверенностью, которая приходит на смену всем сомнениям. И, не испытывая ни малейших колебаний, быстро обнимаю Наташку, как и хотела, и отпускаю от себя.

– Мне на самом деле надо выйти провериться, Наташ. Не сердись на меня.

– Да я что, – тяжело вздыхая, Наташка подсаживает Алуничку повыше на локте. – Понимаю, я б и сама сейчас вышла воздуху глотнуть. Ты надолго на перекур? Возвращайся давай быстрее, стемнеет и мы к Дениске пойдём, он нам нам по пивку обещал. Ох, Полька, ну все как раньше, – смеётся она, повторяя мои мысли. – Только сегодня мы не сильно, так, посидим с часок, а то я завтра с кровати не встану. Не семнадцать-то давно уже. Все, давай, беги! Беги и вертайсь быстрее.

Ничего не отвечаю, даже не киваю ей в ответ на эти слова – только хватаю с полки свою сумку-рюкзак, на ходу ныряя рукой внутрь и бегло проверяю содержимое – так, макбук, кошелёк с картами, запасная зарядка, мини-чехол с наушниками, ключи – все на месте! Вчера за мной явно кто-то хорошо присматривал, раз не потеряла ни одной важной вещи, замечаю про себя, громко хлопнув дверью и сбегая вниз по витой гулкой лестнице.

Сколько раз, будучи школьницами, мы бегали по этим ступеням туда-сюда с Наташкой, и каждый раз она казалась мне такой крутой и огромной, почти как лестница в небо из песни Led Zeppelin, которую часто под особое настроение слушал дядя Боря. А сейчас – выглядит вполне обычной. Да, красивой, кругообразной, как все лестницы в старых помпезных домах, но нет в ней былого волшебства, и ощущения того, что таких не существует больше нигде в мире. С тех пор, как я сбегала по ней в последний раз, прошло восемнадцать лет, и я успела увидеть множество более старых домов и более аутентичных лестниц.

Все течёт, все меняется. И наши убеждения тоже. То, что казалось истиной в прошлом, не обязательно должно оставаться таким же неоспоримым сейчас. И очень жаль, когда у человека отнимают возможность жить, меняясь, узнавая новое в мире, когда запирают в хорошо знакомом, родном и уютном месте, которое, при внешнем благополучии, может стать тюрьмой.

Уже пересекая парк, примыкающий к Наташкиному дому и выводящий на центральную площадь, где находится кофейня Дениса, я понимаю, что не взяла с собой телефон, забыв его на диване рядом с Вэлом. Но, даже несмотря на это, возвращаться к Никишиным не хочу. Попрошу Дениса, пусть позвонит и попросит Эмель передать, что у меня все хорошо, и пусть Вэл заберёт мобильный с собой.

Дэна я нахожу на привычном месте, за стойкой в кофейне – активно жестикулируя, он договаривается о чём-то по телефону. Увидев меня, он машет рукой и расплывается в широкой улыбке. Мало того, такие же бурные приветствия я получаю и от большой компании подростков, сидящих за двумя сдвинутыми столами у самого входа, и с увлечением играющих в Uno. Ну ничего себе – Дэн и вправду не жалеет сил и делает все, чтобы его кофейня отличалась от всех остальных. Вон и модные игры ввёл уже, откуда только взял эту идею.

– Да как откуда? Ты ж сама мне это подсказала! Полина Александровна, алкоголик ты наш, ревизор-фотограф! – откровенно ржет надо мной Дэн. – Ты смотри, какая ты сегодня! Халатик? Это че, щас так модно?

Только сейчас понимаю, что выбежала от Никишиных в Эмелькином халате, который при всем желании не может сойти за летний сарафан.

– Ничего, что он еле жопу тебе прикрывает, не боишься в таком виде бегать, не? – добавляет он, сбрасывая звонок, и жестом подзывая к себе тонкого Сережку, выныривающего, как всегда, из глубин подсобки.

– О, здра-асте, – говорит он, улыбаясь как-то по-особенному. – Как вы, Полина Александровна? Хорошо выглядите, – кажется, он тоже оценил сомнительную длину халатика.

Черт, не люблю такие улыбки и такие расспросы. Онбисер они означают, что все помнят что-то из того, чего не помню я, и это что-то часто бывает за гранью то ли закона, то ли здравого смысла.

В этом я убеждаюсь тут же, прислушиваясь к разговору парней.

– Так, давай, перезвони в это долбанное ДК, – резко говорит Дэн, передавая Сережке мобильный. – Мне тут с Полиной перетереть надо. Скажи им, что проектор они пообещали, денег я им на карту скинул, так что насрать на то, что к ним кто-то там приезжает. Хоть все свидетели Иеговы на свете, мне пофиг! Скажи, что вечером в субботу я приеду за техникой – и если они ее кому-то сбагрят, то я им устрою такой Содом и Гемор, почище Иеговы, понял? Полинка, я правильно все говорю? Это ж Иегова их там всех раздолбал и в соль превратил? Я мультик в детстве смотрел, я помню!

– Гоморра, Дэн, – в который раз поправляю его я, стараясь понять, зачем ему на выходные понадобился проектор. – Гемор это немного про другое. Хотя тоже ничего приятного.

– А? – рассеянно переспрашивает Дэн, не оценив мою шутку, и продолжая давать Серёжке какие-то инструкции. – Щас, Полин, извини… Сама понимаешь, надо все по высшему разряду провести, не каждый день у меня коллаборация с такими крутыми чуваками, как вы. Надо ж так сделать, чтоб не опозориться…

Стараясь не обращать внимание на холодный пот, выступивший на лбу, от упоминания какой-то коллаборации, снова ныряю рукой в сумку в поисках сигарет – и не нахожу их там.

Значит, скурили все вчера. А ведь была целая пачка.

– Так, все, я готов! Пойдём, перетрем по нашим делам, – громко объявляет Денис и, фамильярно хватая меня за руку, тащит за собой через подсобку к запасному выходу, где мы уже курили с ним однажды. – Ну что? – пристально глядя на меня, он протягивает свою открытую пачку без слов. – Отошла уже? Ну наворотили вы дел, бляха-муха, Полинка. Ты хоть представляешь, как я себя теперь чувствую? Мне ж реально молчать, бля, надо! Как мне теперь с Наталь Борисовной, бля, общаться? А с Эмель? Ну, там ладно, нам с ней не до разговоров чаще всего бывает, – стараясь сдержать довольную кошачью улыбку, добавляет он и тут же снова становится серьёзным. – А вот сестра Артуро – это ж все, каждое слово надо контролировать, ты понимаешь, бля, как это сложно? А она любит с «зятьком» за жизнь поговорить, че мне, бля, теперь делать?

– Эй, ты чего разматерился? – говорю больше для того, чтобы остановить поток его слов, пытаясь вникнуть в смысл хоть половины из них. – Не трещи так, дай подумать. Я ничего не понимаю.

– Короче, бля, Полина, – нервно выдыхает дым Дэн, оставаясь глухим к моим просьбам. – Я звонил ему сегодня, как ты просила. Он нихрена не берет трубку. Вызов идёт, а не отвечает. Я уже у Эмель пробил – она говорит, что тоже несколько дней не могут к Артуро дозвониться, вот как вы разосрались – так он и пропал с радаров.

Я? Просила?! Я? Рассказала о том, что мы поссорились?

– Но он все это время был на работе, у меня там пацаны знакомые работают. Так что я по своим каналам пробил. Говорят, сначала закрылся у себя, никто его не видел, не знаю, че он там делал, вроде не бухал. По крайней мере, когда вышел, свежий был как огурчик, только прессовал всех и гонял вообще за мелочевку. Злой был, жесть просто, давно его таким не видели.

«Мы дяде звонить боимся в последнее время. Он такой злющий и говорить ни с кем не хочет», – тут же вспоминаются мне похожие слова Эмельки.

– В общем, это все, что я смог узнать. Бля, ну может вы помиритесь ещё, я тебя как кента прошу, Полина, я же, бля, лопну! Ну хер с ней с этой вашей разницей в двенадцать лет, я пока сам не узнал, и не подумал бы ничего!

Задыхаясь, давлюсь дымом и кашляю, до слез на глазах, пока Денис участливо стучит меня по спине между лопаток, как будто я подавилась, попадая, как на зло по не успевшим зажить ссадинам.

– Больно! – хриплю я, уворачиваясь от его настойчивой помощи, и, вытирая глаза смотрю на него с ужасом, который даже не пытаюсь скрыть.

– Это когда? Когда я тебе такое сказала? – только и могу выдавить из себя я.

– Да, бля, даже не помню во время какого перекура. Ты меня постоянно с собой курить таскала, а я так приохренел, что скурил с тобой пачку на двоих. Говенные у тебя, кстати, сигареты. Понтовые, а говенные. От них привкус такой странный потом. Мои лучше!

Ловлю себя на том, что совершенно не замечаю, что курю очень крепкие сигареты Дениса – не до этого сейчас. Тут главное узнать, что я ему ещё слила.

Ух, Полина, молодец, настоящий сыщик-следователь! Напиться и выболтать все тайны своему же информатору – это надо уметь. Браво-брависсимо, как сказал бы Вэл.

И тут меня прошибает догадка – черт, черт, черт! Кажется, в пылу нашей эпической пьянки, я просто их… перепутала. Вэла и Дениса. Что я точно помню – как бегала на перекуры с Дэном, совсем не собираясь ему исповедоваться, умоляя только ничего не спрашивать, не вестись на рассказы о том, что Вэл мой бойфренд, и почему я вру Наташке. Только просила молчать – и всё. Особенно, общаясь с Наташкой и ее семьей.

А старому другу Валеньке изливала душу о том, как все глупо, как мне тяжело, как это все невыносимо тошно, и что выражение «сука-любовь» точно не с потолка взято, и не всегда можно взять волю в кулак и переступить через тягу к человеку, и чтобы он держал меня и не пускал к Артуру, потому что я очень хочу его увидеть, вот прямо сейчас возьму и пойду, прямо побегу, мне на все плевать… Эй, ты что, держи меня давай, просила же, ты чего уши развесил!?

И если все это время время вместо Вэла был Дэн…

Какая же ты дура, Полина. Какая дура…

– Так что не будь дурой, Полинка, – вторит моим мыслям Денис. – Если тебя так кроет, и его тоже – сходитесь обратно! Да не похрен ли, что там с его семьей? Им вообще можно ничего не говорить! А потом он свалит с тобой… или к тебе… Это ж ещё зависит от того, сколько ты в городе будешь и кто первый свинтит. Короче, вас все проклянут, родичи Наталь Борисовны от Артуро откажутся, или не откажутся, а проклянут тебя и будут ждать, пока ты его поматросишь и бросишь, и он вернётся, а я… – Денис снова глубоко затягивается, – а я буду себе дальше тусить с Эмель и мне не надо будет хранить эти ваши, блядь, секреты!

О как. Отличненько. Очень даже хороший, в меру циничный план. Кажется, Дэн из тех, с кем можно совсем-совсем не притворяться, и он не будет бухтеть мне мне что-то типа «Как ты могла!» и «Это неприлично!»

– То есть, – пытаюсь успокоиться и сделать вид, как будто ничего не случилось и я не офигеваю от того, что узнала. – Ты теперь полностью в курсе?

– Ну, как видишь, да, – с шумом выпуская дым, Дэн задумчиво барабанит пальцем по сигарете.

– И… что? Какая твоя первая реакция была?

– Не, ну приофигел, конечно, – выходя из состояния задумчивости, говорит Дэн. – Я не думал, что вы с Наталь Борисовной такие прям подружки, что аж за одной парте в школе сидели. Это ж Эмель и твоя дочка могла быть. Капец, вот тут я прозрел. А потом подумал – блин, ну и че? И че теперь? Я все равно вас с Наталь Борисовной по-разному вижу.

– И как же? – спрашиваю с осторожностью, ожидая услышать что-то типа: «Наталь Борисовна роскошная женщина, а ты какая-то пигалица, все скачешь никак не остановишься»

Но Денис говорит другое.

– Ну, не знаю. Другая ты. Как из другой реальности. Это у нас тридцатка с гаком значит, что ты уже весь такой серьёзный, надо, чтобы семья была, хата своя, хозяйство, все такое. А у вас это еще как после технаря или института, все еще впереди. Не считается зашкварным многое из того, что у нас уже не принято. Типа, в твоём возрасте… и все такое. Вот ты такая, твой это Вэл такой же.

– Да у нас много таких, – говорю, понимая, что Денис только что толкнул мне интересную мысль – как разные порядки и среда, в которой живешь, влияют на восприятие себя и своей жизни. – Тут другая опасность есть, насчёт «все впереди». Так тоже можно застрять и считать, что жизнь только начинается, все самое важное будет потом. А сейчас это так – репетиция, впереди много времени. А потом – бац, его и нет совсем, все проворонил-прогулял. Голову не терять важно в этой беспечности и не заигрываться.

– Ну, может и так, – соглашается Дэн. – Только Артуру такое как раз и надо. Вот эта фича, что самое главное еще будет – потом, не завтра так послезавтра. Чтоб в будущее смотреть, на что-то надеяться. А то он, знаешь, такой уже, как дедуган какой-то – уверен в том, что все главное у него было… Нет, он не растекается в сопли, конечно… работает много – когда Артуро перестанет пахать, это все, смерть для него будет. Только вот реально, он даже работает с ощущением, что ждать впереди нечего. Ничего не поменяется, все так и будет до конца. Ну, и живет так. Вернее… жил.

– В смысле – жил? – испугавшись, уточняю я. Дэн же только что сказал мне, что с Артуром все в порядке, сидит сычом на своей работе, которая ему как мне фотография – пилюля от разочарований и стрессов, пусть не снимающая боль до конца, но помогающая отвлечься.

– А вот так, Полинка, жил. Потому что раньше так было. А с тобой такого нет. Ты не думай, я не льстю тебе или что-то такое… Не льстчу… Бля, как это правильно говорить?

– Не льщу, – кажется, поправлять Дениса стало моей новой привычкой, хотя обычно я не люблю тыкать людей в их ошибки. Но Дэн так забавно и открыто хочет учиться всему, что не удовлетворить его любопытство просто невозможно.

– Да, не льщу… Короче, ты поняла. Просто, Полинка… Ну, я ж видел вас вдвоём. Пусть один раз, но я что – дурак? Мне и раза хватило. Вы реально охеренные вместе. Я Артуро в таком настроении, как тогда, когда вы ко мне в кафе приходили, первый раз за черте сколько лет увидел. Снова как пацан нормальный стал – юморит, шутит там, по кафешкам с девчонками ходит. Как нормальный человек! Поэтому и вызверялся на тебя на следущий день, когда думал, что ты ему мозги паришь. Потому что для него это все, пипец бы был, если б ты с ним сначала заигрывала, а потом вот так жестко зафрендзонила. Все, закрылся бы опять и окончательно дедуганом стал. Он и так всегда старше казался, а так вообще… Старпер ходячий был бы.

Слушаю его, понимая, что мои сегодняшние сожаления из-за того, как я погорячилась, приняв свои решения и внимательно не выслушав Артура, были не на пустом месте. Мой отказ продолжать отношения не просто врезал ему по самому больному в личном плане. Он еще и захлопнул его начавшую проявляться открытость и беспечность, качества, так естественно присущие молодости, которых у него давно не было.

Как же я сглупила тогда. Как сглупила!

А вдруг уже поздно будет что-то исправлять? Вдруг он не захочет меня больше слушать и отправит на все четыре стороны – так, как недавно отправила его я, выслушав, покивав головой и наградив снисходительным: «Да что ты знаешь о жизни, мальчик?»

– … вот вообще в глаза не лезет, что ты старше, причём так конкретно. И нет ощущения, что ты какая-то богатая мамка, которая купила себе пацана, а он – альфонс, который запал на олдовую тетку.

– Вот за олдовую тетку тебе отдельное спасибо, – вклиниваюсь в его монолог, совершенно не обижаясь. Этот эпитет – самый мягкий и безобидный из тех, которым меня наградят, когда правда выплывет наружу.

– Да нет же, бля! – кажется, со вчерашнего дня, как только Дэн узнал ситуацию такой, какая она есть, он стал принимать все слишком близко к сердцу. – Не пойми меня неправильно, Полинка! Я тебе говорю, как это могут подумать и сказать у нас. А на деле многие пацаны из наших позавидовали б даже. Это типа как ты школьник, а тусишь с клевой телочкой из универа. Да она старше, но это уже такой круг, в который просто так не попадёшь. Покруче твоего будет. Или ты студент, а у тебя такая горячая профессорша – чуть старше, но очень секс.

– Ты б ещё «вдувабельная» сказал, Дэн! – не сдержавшись, громко смеюсь, чувствуя благодарность за то, что вот так ловко, в своём непосредственном стиле, он не даёт мне загрузиться и сбивает напряжение, которое все накатывается волнами.

– Не, ну а что? – смеётся вместе со мной Денис.

– Это, если что, очень спорный комплимент. У нас, в том мире, в котором, как ты говоришь, время остановилось и все мы только как из Универа, тебя бы загрызли за сексизм. Так просто, на будущее, чтоб знал. Вот приедешь к нам как-то в гости – чтоб не вздумал такое сболтнуть, ладно?

Дэн совершенно не выглядит сконфуженным и продолжает посмеиваться. И только спустя пару секунд до него доходит.

– То есть – к вам в гости? Ты что, всё-таки передумала?

– Да, – говорю, не ощущая ни малейшего диссонанса, ни йоты сомнений в том, что говорю. – Ещё до того, как пришла сюда и услышала твой план. Но теперь он кажется мне вдвойне офигенным. Да, я хочу, чтобы Артур переехал ко мне, ты, наконец, перестал держать рот на замке, мог себе спокойно слушать, как меня кроют последними словами за такую подлянку, тусить себе нормально с Эмелькой, и время от времени по секрету приезжать к нам, чтобы прошвырнуться по самым модным местам и натырить всяких лайфхаков для своей кофейни. Как ты, согласен на такое?

А вот теперь Денис по-настоящему смущён.

– Полинка… Ого… Ну, бля… Тьфу ты, прости! Ну это ты… круто так сказала! Это все в натуре звучит как план. Как офигенный план. И да, это я его придумал, горжусь собой прям!

– Ну, я рада, что тебе нравится, – тоже не могу сдержаться о ответной улыбки я, и тут же одергиваю себя – рано улыбаться, Полина, слишком рано. Весь этот рай на земле, который ты нарисовала, существует только на словах и в твоём воображении. Артур меня, может, вообще не захочет выслушать – кто, как не я, сказала ему, что все вопросы между нами решены – окончательно и бесповоротно.

– Дэн, мне надо знать, где он живет, – не дав Денису опомниться, я снова иду в наступление. – У меня нет с собой телефона, да и его номер я сразу же удалила, но…

– Да до лампы бы тебе был телефон, он все равно не отвечает, – справедливо замечает Денис.

– Вот и я о том же. Поэтому – только домашний адрес. На работу с таким разговорами я к нему не попрусь, это надо чтоб без лишних ушей и глаз.

– Ну, не знаю, а вдруг он там еще пару дней торчать будет? – сомневается Дэн, знающий трудоголические привычки Артура лучше, чем я.

– Тогда давай координаты и заправки этой… или СТО его, запиши мне на листочке, понял? – деловито наставлю я Дениса, в то время как, докурив, он выбрасывает сигарету и направляется со мной обратно в кофейный зал.

– Да хорошо, хорошо, Полинка, все дам… – отмахивается он от моих слишком активных попыток вытрясти из него все и сразу. – Не переживай так. Я реально хочу, что у вас все наладилось, вот честно. Так, а ну стой, что мне это щас скажет… – Дэн отвлекается на несущегося к нам тонкого Сережку. То, что он сегодня так оживлён, начинает меня беспокоить – уж слишком все нетрадиционно, и куда-то только подевался его просветлённый пофигизм?

– Будет! – довольно кричит Сережка и радостно вздыхает, останавливаясь. – Проектор будет! У этих свидетелей Иеговы своя техника, так что проектор наш! И забрать его заранее можно, уже завтра. Я сгоняю, да, Денис?

– Посмотрим-посмотрим, – бурчит Дэн, хотя по всему видно – он очень доволен. – Ну что, Полинка, вот и порешали все. Все к воскресенью будет готово. Хотя, чуть не уплыл из-под носа наш проектор! Оказалось, на тот же день слёт каких-то иеговистов назначен, у них там вечно какие-то фильмы показывают про кровь Христа и все такое, так что проектор тоже нужен капец как. И они все, в ДК, не хотят, короче с ними ссориться, это Иеговы у них регулярно несколько залов снимают под свои тусовки. Но я их прессонул и сказал, что вообще-то мы раньше забили – и иеговисты у них там регулярно, а такие мероприятия не каждый день в нами городе бывают. Твоим именем надавил, прикинь!

– А я Вэла подключил, – спокойно говорит Серёжка, и от волнения я шумно сглатываю. Новые смутные воспоминания о том, что мы успели наворотить вчера вечером, всплывают со дна замутнённого сознания – и очень мне не нравятся.

– Он сам им позвонил, а потом меня набрал, – как ни в чем ни бывало продолжает Сережка. – Всё, завтра можно ехать, брать и экран, и проектор. Вэл молодец, – совершенно искренне добавляет он. – Умеет он с людьми общаться.

– О да, – тяну я, стараясь сдержать нервный смех. – Ты даже не представляешь, какой он в этих делах мастер… Только ты это, Дэн… – обращаясь я к нему, принимая из его рук листок из блокнота, исписанный убористым почерком – теперь у мня есть рабочий и домашний адреса Артура. – Ты напомни, что мы там напланировали? Чтобы я тоже подготовилась, ничего не забыла…

Память услужливо подсказывает мне, что речь идёт о чем-то связанном со съёмкой. Я пообещала кого-то снять… Или дать мастер-класс… В общем, что-то связанное с моей работой, какой-то флешмоб… Или презентация? Что за хрень мы с Вэлом придумали вчера спьяну? И, зная полет его фантазии, предчувствую, что это очень масштабная, эпическая хрень. Вэл не любит скромных мероприятий и тихих посиделок.

Дэн тут же подтверждает мои догадки:

– Как что? Ну, Полинка! Полина Александровна! Ну хоть это ты, надеюсь, помнишь? Ты что, попробуй только забудь и продинамь нас – вот это вообще на по-пацанская будет, ты что, мы ж уже почти готовы! И пост в инсте сделали, знаешь, как его расшарили, сколько сохраненок у нас?