Текст книги ""Фантастика 2026-68". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Николай Свечин

Соавторы: Сергей Карелин,,Алексей Андреев,Денис Нижегородцев,Лев Котляров,Диана Маш,Владлен Багрянцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 208 (всего у книги 349 страниц)

Впрочем, в дальнейшем судьба распорядилась так, что они несколько месяцев прикрывали друг друга во время охранения императорской семьи и даже подружились. Хотя Дуля продолжал молчать и улыбаться, не рассказывая ни о том, что он до сих пор служит Казаку, ни тем более о том, как он связан с эвакуаторами пропавших во времени.

А Бурлак снова пошел в словесную разведку. Других вариантов как-то прояснить свое положение все равно не просматривалось.

Для начала пожаловался на здоровье. Двуреченский оставил ему в наследство не только ответственность за полгода дезертирства, но и больное тело. По эстафете от босяка Гнойного Юре передались и проблемы с пищеварением, и хрипы в легких, и язвы на ногах, не говоря уже о слабом зрении – Ратманов видел значительно лучше!

– Что ты там шебуршишься? – переспросил Дуля, продолжая принимать солнечную ванну.

– Отвернись и заткни уши, – огрызнулся Юра.

Но тут же подумал: «Когда еще, если не сейчас? Представиться Двуреченским, наврать гиганту с три короба, наобещать чего-нибудь и как-нибудь из всего этого выпутаться?»

– Дуля…

– Чего тебе еще?

– Ты ж понимаешь, что я – Двуреченский Викентий Саввич, который из любой ситуации всегда выходит победителем. Мы оба это знаем!

– Ну и? Знаем, и что?

– Монахов не боится, но а ты-то – не боишься, что я опять от вас сбегу?

– Не-а.

– И все?

– Докуда сбежишь-то? Вон туда, на айсберг? – выяснилось, что даже такой «дуболом», как Дуля, наслышан об истории со спасением «Титаника».

Дело в том, что 14 апреля прошлого, то есть 1912 года, «Бирма» была одним из тех судов, которые получили сигнал бедствия с тонущего корабля. Не теряя времени, они развили максимальную скорость, но добрались до места происшествия уже после того, как «Титаник» ушел под воду. Экипаж «Бирмы» предлагал свою помощь и в дальнейшем, в частности хотел передать еду спасенным пассажирам. Однако получил отказ от другого судна, взявшего пострадавших на борт. Зато морякам с «Бирмы» удалось сфотографировать айсберг, с которым предположительно столкнулся «Титаник».

– Ага, – с чем-то согласился Дуля.

– А если Викентий Саввич предложит хорошие деньги за его освобождение, что тогда ответит Дормидонт Лакомкин? – поинтересовался Бурлак.

– Скорее всего, промолчит. Или скажет «ага»… – черт возьми, Дуля просто издевался над ним!

Большую часть оставшегося дня промолчали. Пока совсем уже под вечер насладиться океаном и звездами не вышел Монахов. Сан Саныч чутка отдохнул, однако застарелые круги под глазами так и не рассосались.

Монахов и Дуля легли на шезлонги по сторонам от Бурлака, из-за чего тот снова почувствовал себя арестантом. «Но если вспомнить былые совместные приключения да попробовать заболтать обоих, может, чего и выйдет…» – подумал он.

– А помните, когда возле Суходола Николай Александрович решил сделать непредусмотренную остановку, тут же сбежалась огромная толпа и через нее никак не получалось пробиться?[154]154
  Отсылка к книге «Подельник века», в ней подробно описываются Романовские торжества.


[Закрыть]

– А как же? – подхватил Монахов. – Я думал, задавят, царских дочерей так уж точно!

– Было дело, – подтвердил и Лакомкин.

– А потом подлетел ехавший в конце кортежа Двуреченский, быстро оценил ситуацию и скомандовал: «Дуля, проделай коридор к Его Величеству, живо!»

– Да-да, было, – довольно усмехнулся Дормидонт.

– «А Ратманову – вывести царя наружу и доставить к автомобилю!» – вжился в роль Бурлак.

– Да, Дуля тогда «пробил коридор», раскидал зевак, которые плохо стояли, и уже Ратманов под локоть вывел по «коридору» императора… – припомнил Монахов.

– Ну а Викентий Саввич козырнул великим княжнам и твердо сказал: «Ваши высочества, следуйте за мной к мотору и не задерживайтесь!» – договорил Юра и понял, что как будто ляпнул лишнего.

Что Монахов, что Дуля смотрели на него немного странно. А спустя еще пару мгновений дошло и до Бурлака: ведь он рассказывал о Двуреченском – читай, о себе – в третьем лице! Да и о Ратманове тоже. Выглядеть это должно было по меньшей мере необычно. А все потому, что он так и не определился со своей дальнейшей тактикой. И именно сейчас, по-видимому, настал момент, когда нужно было сделать выбор: кто он – Двуреченский или Ратманов, черт подери?!

– Сан Саныч… У меня к тебе конфиденциальный разговор есть, – начал он. – Нельзя ли оставить нас наедине? Сбегу отсюда я вряд ли, как верно заметил Дормидонт. Плавать умею плохо. А в ледяных водах северной Атлантики так и вовсе недолго.

– Это можно, – отреагировал Монахов и мгновенно скомандовал Дуле: – Иди поспи!

– Есть! – ответил тот и, все еще улыбаясь, как ребенок, покинул палубу.

– Я тебя внимательно слушаю, – сказал Монахов.

– Эх, – вздохнул попаданец, – не знаю даже, с чего начать.

И он коротко пересказал всю свою историю, начиная с последнего пришествия в прошлое весной этого года и заканчивая переселением души из тела Ратманова в тело Двуреченского. Впрочем, рассказ этот показался коллеге из СЭПвВ сколь захватывающим, столь и неправдоподобным.

– Чего молчишь, Александр Александрович? – почти обиделся Юра. – Ты мне не веришь?

– Нет, – покачал головой Монахов после того, как внимательно его выслушал. – Это невозможно.

– Переселение душ? Ты работаешь в организации, которая самим своим существованием обязана этому неправдоподобному явлению…

– Переселению – да, но только из одного времени в другое, по вертикали. По горизонтали же, насколько мне известно, никто этого делать пока не научился, – пояснил Монахов.

– Кроме Двуреченского…

– Кроме тебя, хочешь сказать?

– Нет, я Ратманов. То есть Бурлак в теле Двуреченского… – устало пояснил Юра и почувствовал, что теряет терпение.

– Невозможно! – стоял на своем собеседник.

– Но люди раньше тоже думали, что Земля плоская, пока не совершили первое кругосветное путешествие! – возмутился Бурлак. – Когда-нибудь и возможность перемещения из тела в тело внутри одного времени докажут точно так же!

– Вот тогда и поговорим, Игорь, тогда и поговорим.

– Да какой я тебе Игорь?! – Юра аж встал с шезлонга. – Он просто убедил вас в невозможности существования этой технологии. Потому что полгода водил всех за нос, доказывая, что сбежал из собственного тела в другое внутри одного времени. И когда вы поняли, что он вас провел, – решили, что подобной технологией он не обладает в принципе, а значит, не сможет воспользоваться ею и в дальнейшем. Но это не так!

Монахов молчал. Цепочка рассуждений Бурлака могла показаться даже не лишенной рационального зерна. Но она же намекала на то, что самый разыскиваемый дезертир из СЭПвВ снова всех надул!

– Хорошо, а где сейчас Ратманов, его тело я имею в виду? Разыскали его в Америке? Или убег, сняв все деньги в банке? И ищи его теперь по всем континентам и временам до кучи?

– С Ратмановым мы закончили, – нехотя признался Монахов.

– В смысле?!

– Человек проделал большую работу, пережил множество лишений, в том числе и из-за нашей службы…

«Да знаю я! – захотелось прямо заорать Юре. – Это же я! Ты рассказываешь мне про меня!»

– …И в рамках известного тебе протокола, в качестве компенсации, мы позволили Ратманову…

«Двуреченскому! То есть Корнилову!» – сходил с ума внутри себя Юра.

– …Уехать тогда и туда, куда он сам посчитает необходимым, – закончил Монахов.

Это было ужасно. В словесном лексиконе Бурлака не хватало цензурных слов. Он лишь спросил:

– Вы встречались с «Ратмановым» уже после того, как мы с ним друг друга подстрелили?

– Разумеется, Игорь. И службу он тоже не обидел, свою часть клада Бугрова задокументировал и пятьдесят процентов от нее государству в нашем лице честно передал.

«Откупился, значит!»

– Твою ж мать! – вырвалось у Юры уже вслух.

– Я понимаю, – попробовал его успокоить Монахов. – Еще слава богу, что твоя пуля прошла по касательной мимо его глаза, иначе ослеп бы на всю жизнь. Ну а для тебя было бы дополнительное отягчающее основание.

Однако таким «успокоением» собеседник нарвался лишь на еще более острую реакцию.

– Да ни черта ты не понимаешь! Я – Юра Бурлак, временно находящийся в теле Двуреченского-Гнойного! Но я никакой не Двуреченский! И тем более не Корнилов! Я докажу, что я – это не они! Как только появится такая возможность!

Бедный Бурлак мог бы возмущаться еще долго, безуспешно пытаясь опровергнуть поговорку, что после драки кулаками не машут. Но подошел зевающий Дуля. С прежней наивной улыбкой ребенка опроверг слова Бурлака о том, что тот «никакой не Двуреченский», добавив, что еще днем тот представлялся ему именно Викентием Саввичем и даже предлагал в подтверждение своих слов денежные знаки.

После этого Александр Александрович беззлобно, но твердо сообщил, что отправляет попаданца под «домашний арест», то есть заточение в трюме, до самого конца поездки. Да еще и под неусыпное око Дули.

5

А через три недели Юра Бурлак, известный в определенных кругах еще и как Викентий Двуреченский, впервые переступил порог московского подвала, где располагалась штаб-квартира СЭПвВ в 1913 году. Пройдя через пару неприметных дверей, он оказался в полутемном помещении, по углам которого коптили керосиновые лампы, а в воздухе ощущался запах плесени.

Во главе стола сидел Монахов. Но, представившись для протокола, тут же уточнил, что не возглавляет резидентуру, а является исполняющим обязанности старшего инспектора после отстранения от этой должности Корнилова-Двуреченского.

– Итак, господа, мы собрались сегодня не для того, чтобы обсуждать погоду или последние сплетни о Распутине. Перед вами Викентий Саввич Двуреченский, он же наш бывший коллега Игорь Иванович Корнилов. Все вы знаете, почему он здесь. Однако я позволю себе кратко напомнить предысторию…

После чего Монахов рассказал немало интересного. Когда-то Корнилов был на хорошем счету и в ФСБ, и в СЭПвВ, побывал во множестве горячих точек, причем в данном случае под ними понимались командировки в разные времена. Был даже одним из рекордсменов по этому показателю. Однако со временем захотел вольной жизни, продался за медяки и почти сбежал в Америку, кинув всех своих сослуживцев.

– Его предательство – это не просто демарш отдельного дезертира, отдельного вольного ландаутиста, каких много. Но Корнилов такой один. И это удар по нашей работе, всей нашей службе, по всем тем, кто верит в идеалы, за которые мы боремся. – В отличие от разговоров на пароходе, Монахов уже меньше напоминал усталого бюрократа, которого заставили конвоировать бывшего товарища под угрозой получить дисциплинарное взыскание в случае отказа. Сан Саныч сам стал похож на карающий меч правосудия.

Продолжая рассказывать о грехах Корнилова, он напомнил, что тот, как паук, свил вокруг себя в прошлом целую сеть. И если изначально агенты должны были работать на «центр», со временем они начали действовать и в интересах самого Игоря Ивановича. Случилось это, конечно, не сразу. В дореволюционной России Корнилов в теле Двуреченского впервые появился в начале 1908 года, аккурат когда Московскую сыскную полицию возглавил умница Кошко. По заданию из будущего инспектор начал входить в доверие к Аркадию Францевичу и постепенно стал его правой рукой. А одновременно собрал вокруг себя бандитов, которые должны были помогать в осуществлении мероприятий СЭПвВ. Прежде всего, имеется в виду Макар Свинов, известный также как Хряк, и, конечно, Матвей Иванович Скурихин, он же Казак.

В этом месте Бурлак обратил внимание, что на заседании отсутствовал не только покойный Хряк, но и Казак, и Дуля. И тут же узнал почему. Казак-де не ландаутист, а всего лишь первоклассный наемник, пусть и выполнявший наиболее ответственные задания «центра», а потом и лично Корнилова-Двуреченского. Более того, оказалось, что таких немало. Обладая о попаданцах неполной информацией или не имея ее вовсе, террористы и преступники всех мастей тем не менее служили людям из будущего! Но, разумеется, таким, как Казак, не место в руководстве ячейки СЭПвВ. Не говоря уже о «дуболоме» Дуле, которого даже и с генетической аномалией, которой у него не было, не посадили бы за один стол с остальными. «А я его пытал про ландаутистов…» – подивился Юра.

– Ну а задачей Корнилова было не просто ловить мелкую шушеру, – продолжал Монахов, – а готовить с помощью верных людей акции против крупных сановников империи и самого императора! Через это он должен был расположить к себе так называемых вольных ландаутистов – партизан времени, которые давно вынашивали планы сместить Николая Второго и мечтали посадить на трон его более сговорчивого брата.

Для этого, если верить докладчику, гениальный дезертир вошел в доверие не только к главному сыщику и московским бандитам, но и к августейшей фамилии, воздействуя через лучшую подругу императрицы, фрейлину Анну Вырубову. Не являясь ландаутисткой, Аня тем не менее была посвящена в некоторые детали работы службы – что является грубейшим нарушением протокола СЭПвВ! – и «под воздействием гипнотического обаяния Викентия Саввича» докладывала ему о каждом шаге царской семьи, думая, что стоит на страже их интересов. Прозреет она только после революции. Этим частично и объясняется то, что последние полвека своей жизни она будет отшельницей, приняв монашеский постриг и замаливая грехи…

– Фактически Корнилов возглавил заговор против царя, расставив на ключевые места своих людей. Стоял в том числе за последним покушением на Николая Второго. И не за тем фиктивным, которое мы планировали возглавить, а за реальным, которое нам удалось предотвратить благодаря сметке Ратманова… Тем самым он снова грубо нарушил протокол СЭПвВ, вмешавшись в ход времени и попытавшись нарушить пространственно-временной континуум!

Ну а последним гвоздем в крышку гроба Корнилова-Двуреченского стал… генерал-кавалерист и один из лучших офицеров императорской армии Алексей Брусилов. Будучи ландаунутым от рождения, тем не менее он не принял предложений ни о работе на СЭПвВ, ни о помощи вольным ландаутистам – и там и там его пытался завербовать все тот же Игорь Иванович, выполнявший функции двойного агента. А поскольку генерала пока что[155]155
  А. А. Брусилов вместе с другими генералами выступит за отречение Николая II в марте 1917 года.


[Закрыть] не удалось склонить ни на одну сторону, и при этом он является носителем секретной информации о деятельности службы – это очередное, уже третье по счету грубое нарушение протокола!

В докладе возникла пауза. И Бурлак решил, что присутствующие давно не слышали его голоса.

– Позвольте полюбопытствовать, Александр Александрович! – начал он деликатно. – А чем принципиально отличаетесь от Корнилова-Двуреченского вы? Вы тоже состоите и в СЭПвВ, и в ячейке партизан времени. Мы все, конечно, поражаемся вашей работоспособности, но не вы ли одновременно планируете теракты и предотвращаете их? Не вы ли входите в доверие к приближенным царской семьи, чтобы одной рукой организовать заговор, а другой ценой героических усилий… ударить себя по первой руке? Чем, спрашивается, вы лучше Викентия Саввича, Азефа, Гапона или других агентов-провокаторов?[156]156
  Евно Азеф (1869–1918) был руководителем боевого крыла партии социалистов-революционеров (эсеров) и одновременно секретным сотрудником департамента полиции. Георгий Гапон (1870–1906) – священник и руководитель «Собрания русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга», также обвинялся в сотрудничестве с властями и был убит за это другими революционерами.


[Закрыть]

Это был удар под дых. В комнате установилась гнетущая тишина. Однако Монахов нашелся что ответить:

– Между нами, Игорь Иванович, есть три существенных отличия.

– Правда? Сразу три? Это какие же?

– Все то, о чем вы говорите, вы делаете в угоду только самому себе, тогда как я – на благо службы…

– Это которой же? – вновь не смог отказать себе в удовольствии и вставил Бурлак.

– Основной… – осек его Монахов и добавил: – Я делаю это на благо нашей службы здесь, «центра» и Родины. Это первое. Второе – я не дезертир!

– Пока.

– И третье – в отличие от вас, Игорь Иванович, я всегда действую по протоколу.

– Вот с этим не поспорю. Что есть, то есть! – признал Юра.

– Кстати, я не давал вам слова, – заметил Монахов.

– Тогда что бы я здесь ни сказал, будет не под протокол! – фыркнул Бурлак, которому происходящее по-прежнему казалось каким-то цирком.

Коллеги тоже загудели, обсуждая слова дезертира. После чего Монахов громко постучал кулаком по столу:

– К порядку, господа, к порядку! А вам последний вопрос, – он снова развернулся к Юре. – Вы продолжаете утверждать, что вы не Двуреченский, аргументируя это тем.

Но Бурлак, даже не дожидаясь продолжения, прервал его:

– Да, Монахов, да! Меньше слов! Отправляй меня уже в будущее, в «центр», на Лубянку! Надоело слушать про Казаков, Вырубовых и Брусиловых. Все равно здесь никому ничего не докажешь, что я не Двуреченский и уж точно не Корнилов!

В момент произнесения речи Юре в самом деле казалось, что таким образом он прекратит весь этот цирк. Геращенков был ненамного приятнее Монахова, и даже наоборот. Но, по крайней мере, Дмитрий Никитич представлялся человеком, принимающим реальные решения, а не просто блюдущим установленный кем-то порядок.

Однако ожидания попаданца оказались обмануты. Монахов наклонился вплотную к его уху и даже с некоторой грустью предупредил:

– Зря ты так, Игорь Иваныч… Я же много раз говорил и про протокол, и про субординацию. Теперь твою судьбу будут решать совсем другие люди.

В этот момент по темной комнате заметались чьи-то тени. Агенты СЭПвВ за столом зашушукались. А Монахов неожиданно подвинулся. Чтобы в следующий момент, словно из ниоткуда, явился и сел между ним и Бурлаком сам. Александр Федорович Керенский!

Лицо, известное всем, кто хоть раз открывал учебники истории на главе про 1917 год, казалось одновременно знакомым и чужим. Потому что здесь, в этом подвале, среди ландаунутых, Юра уж точно не ожидал увидеть будущего главу Временного правительства России. Более того, попаданец испытал настоящий шок: «Это что же получается?.. Если действиями Керенского руководили из будущего, в том числе из российских и советских спецслужб?.. Тогда понятно, почему осенью семнадцатого года он так просто передал власть коммунистам во главе со своим земляком-симбирцем Ульяновым-Лениным.»

Бурлак слушал остальных, но уже не понимал, что происходит. Его словно ударили обухом по голове, а собственная судьба отходила на второй план по сравнению с какими-то совершенно безумными конспирологическими теориями, в которые даже он сам никогда бы не поверил раньше! Он понимал, что является частью некоей большой игры, выйти из которой живым и здоровым шансов становилось все меньше.

– …Корнилова все мы хорошо знаем… – тем временем признался Керенский.

«Еще бы!» – правда, Бурлак подумал про совсем другого Корнилова[157]157
  За два месяца до Октябрьской революции Керенский подавил выступление генерала Л. Г. Корнилова, после чего Временному правительству нечего было противопоставить приходу к власти большевиков.


[Закрыть].

– …Все с ним понятно. Да, наше решение пока не завизировано «центром», – он посмотрел на «формалиста» Монахова. – Но там тоже работают неглупые люди. Потому никаких препятствий для его осуществления не вижу!

Бурлак напряг весь свой ум, пытаясь восполнить информацию, которую пропустил: «Что со мной понятно? И препятствий для чего он не видит? Они не собираются посылать меня на ковер к Геращенкову? Тогда куда?!»

– Ну что же, осталось провести церемонию… по форме вольных каменщиков![158]158
  Масоны, или вольные каменщики – одно из самых таинственных движений, зародившееся в Европе в XVI–XVII веках. К ним принадлежали известные личности. Многие считают их истинными правителями мира.


[Закрыть] – резюмировал Керенский.

«Что? Масонский обряд? Почему?!» – мелькнула мысль в голове попаданца, чувствующего, что сходит с ума. Разумеется, он был в курсе многочисленных слухов об этой таинственной организации. Знал даже о том, что Керенский через некоторое время возглавит верховный совет масонской ложи «Великий восток народов России». Но все же: «Неужели масоны и с ландаустистами заодно?!»

– Масоны – предтеча СЭПвВ, – пояснил Александр Федорович, словно читая его мысли. – Если бы не вольные каменщики, мы бы никогда не построили ту сеть, какую имеем сейчас. Масоны – тоже наши братья. А прощаясь с таким важным братом, – он посмотрел на Бурлака-Двуреченского, – мы должны провести красивый обряд, отдающий дань уважения и памяти…

«Дань памяти» звучало уже не просто как угроза, но как смертный приговор! Юра в теле Двуреченского ожидаемо стал сопротивляться, требовать немедленной отправки к Геращенкову, который был не столь пафосен и казался теперь намного более адекватным, чем здесь присутствующие. Но «подсудимого» не слушали. Керенский лишь кивнул Монахову:

– Александр Александрович.

– Вы правы, Александр Федорович, – отвечал тот. – Однако, чтобы соблюсти все необходимые формальности и на правах исполняющего обязанности руководителя ячейки, я предлагаю сперва успокоить дезертира. Тем более что проведению вашего обряда это не помешает, – добавил он.

После чего несколько человек заломили буйному ландаутисту руки и сделали укол в шею. Потому за масонским обрядом, анонсированным Александром Федоровичем, он следил уже с полузакрытыми глазами. Успел заметить лишь фигуру в черном балахоне, которая перемещалась по полутемной комнате от одного участника встречи к другому и, сделав каждому надрез острым клинком посреди ладони, сливала общую кровь на лист бумаги с неким общим решением перед Монаховым и Керенским.

6

Проснулся, как обычно… Не в 2023-м. И не на Лубянке. А в том же 1913-м. Да еще и в камере «Бутырки»! Боль в висках соперничала с болезненными последствиями от укола в шею. Но психологический дискомфорт был еще неприятнее. Хотя, слава тебе господи, он все еще был жив!

Правда, протерев глаза, захотелось закрыть их снова. Сверху – холодный серый потолок, вокруг – вызывающие даже не страх, а брезгливость вонючие сокамерники. На него одновременно вылупились сразу несколько пар глаз, полных грубого любопытства. Это были урки, которых он достаточно переловил, что в XXI веке, что в начале предыдущего.

А может, даже и среди этих есть его «клиенты»? Он напряг все свое неважнецкое зрение, доставшееся от Двуреченского, однако не обнаружил в обступившей его толпе ни Лодыги, ни Копра, ни еще кого-то из прежних знакомцев. «Даже не знаю, радоваться этому факту или наоборот», – успел подумать Юра, прежде чем услышал:

– Эй, желторотый! – раздался хриплый голос, и сокамерники расступились перед его обладателем – коренастым мужичком в тельняшке.

Но Бурлак не отреагировал на неподобающее приветствие, продолжая при этом смотреть на «моряка».

– Ты меня не услышал? – мужичок обернулся к остальным, словно вводя их в курс дела: гляньте, мол, на чудака. После чего снова обратился к новенькому. – Кто ты таков, говорю, откуда?

– Илья Семашко, – недолго думая, попаданец назвал чужое имя, которым уже пользовался во время путешествия в Америку.

– Семашко, говоришь? – переспросил урка. – Не знаем такого. Пацаны, кто знает Семашку?

В ответ послышался лишь неодобрительный гул.

– За что сидишь? – тем не менее продолжил «морячок».

– Как и все, ни за что, – ответил Юра и вновь услышал шум.

– Ни за что! Эка невидаль! Наш постреленыш попал в «Бутырку» случайно!

Камера наполнилась гоготом. А Бурлак, будучи опытным опером, успевшим поработать в двух временах, быстро смекнул, что «морячок» с заплывшим глазом и несколькими шрамами по всему телу наверняка побывал в каких-то переделках. Однако настоящий босс никогда бы не пошел первым выяснять отношения с новеньким. Значит, это не та фигура, на которую стоит тратить время.

– Слушай, мил человек, – обратился к нему Юра, – поучи-ка лучше жену щи варить, а не лезь к уставшему с дороги с расспросами.

– Чего?!! – взорвался крепыш.

Его лицо перекосило от ярости. И вместе с еще парочкой подонкообразных подручных он кинулся на Бурлака. Впрочем, Юра довольно неплохо, если не сказать виртуозно, владел приемами самбо, карате и рукопашного боя. И даже в теле немощного Двуреченского мог показать мастер-класс. Посему он быстро раскидал недалеких сокамерников, а потом и повторно навалял особо несговорчивым.

– Ладно, ладно, хватит! – раздался голос с самой дальней койки. И в его обладателе уже можно было угадать преступного авторитета как минимум средней руки. – Ты это, брат, не горячись. И мои ушлепки тоже тогда успокоятся…

Немолодой мужчина слез на пол, дошаркал до попаданца и протянул ему руку:

– Витя. Балахна. Располагайся где хочешь и разрешения спрашивай только у меня. Я вот тоже попал сюда ни за что.

Камера оценила шутку. После чего довольный собой Балахна продолжил:

– Тут все ни за что. Но я всех низаштее. В десятый раз уж тут, и каждый раз ни за что!

В целом напряжение спало. Инцидент, как говорится, был исчерпан. Но одновременно Бурлак понимал, что это лишь временное затишье. Он чувствовал себя как в террариуме с крокодилами, которые только что поели и пока просто недостаточно проголодались, чтобы сожрать первого попавшегося человека. За такими нужен глаз да глаз! Но главное – нужен был план, как отсюда выбраться. Долго оставаться в камере Юра не собирался!

Причем кое-что ему стало понятно уже сейчас: «Тюрьма явно призвана проучить меня за грехи. А инспекторы СЭПвВ не побоялись, что я начну смущать народ историями про ландаутистов, поскольку всякий нормальный сокамерник сочтет меня за сумасшедшего! При этом никто не отправил бы самого опасного дезертира в обычную ходку, чтобы я якшался здесь с обычными урками и, чего доброго, словил от них ножичек под ребро, да в обход санкции из “центра”. Значит, тут обязательно должен быть свой человек, ландаунутый, который в случае чего впрягся бы за Двуреченского. Кто из них? Морячок? Балахна? Или кто-то, кого я встречу завтра?»

Примерно с этими мыслями Юра поздно вечером отходил ко сну. Но вдобавок дал себе один сумасшедший зарок, впрочем, не так сильно выделяющийся на фоне всей той дикой ситуации, в какой он оказался: «Завтра до полуночи я выберусь отсюда, чего бы мне это ни стоило! Так что думай, Бурлак, думай!»

7

И действительно, уже на следующий день, во время прогулки в тюремном дворе, к Бурлаку, как он и предсказывал, пристроился некий доброжелатель. Поначалу принялся корчить из себя кого-то значительного, но быстро понял, что его раскусили. При этом дружбу водить пожелал непременно с новеньким, мол, вместе они станут силой против стареньких. Кстати, представился Афанасием, Афишей… А Юра возьми да прысни от смеха, вспомнив культовый одноименный фильм из 1970-х.

– Не волнуйся, – успокоил он «доброжелателя». – Просто ты мне одного знакомого напоминаешь.

Новый «друг» хотел было обидеться, но посудил-порядил, да передумал. В целом Афоню можно было назвать даже приятным собеседником, особенно на фоне других сокамерников Бурлака. Это был смешливый парень, который на протяжении почти всего времени их знакомства сыпал дореволюционными анекдотами. К примеру:

– Офицер говорит денщику: «Вот тебе, Иван, рубль. Сходи в город, найди себе бабу, только смотри, чтобы здоровая была…» Возвращается денщик на следующее утро. Офицер у него и спрашивает: «Ну что, нашел себе бабу, здоровая была?..» – «Так точно, ваше высокородие, еле рубль отнял!»

– Смешно, – признался Бурлак.

– Угу!

– Только маленькое замечание. Офицер тот вряд ли статским советником-то был, скорее уж каким-нибудь штабс-капитаном или ротмистром. А значит, не высокородие, которое относилось исключительно к чинам пятого класса Табели о рангах, а высокоблагородие!

Афоня стушевался, конечно. Но Бурлак его подбодрил, заставив рассказать еще несколько «исторических анекдотов». А потом и сам перешел в нападение, вспомнив один бородатый и несмешной анекдот, который тем не менее очень точно отражал сегодняшнее положение Юры:

– Штирлиц вел двойную жизнь и очень надеялся, что хоть одна из них сложится удачно!

Незавидная участь разведчика, который будет придуман писателем Юлианом Семеновым только в 1960-е, чудесным образом нашла отклик в душах двух других «нелегалов». Оба посмеялись. А Бурлак сделал теперь уже однозначный вывод, что именно Афоню приставили к нему СЭПвВ-шники, дабы дезертир случайно не помер в «Бутырке», так и не дождавшись отмашки из «центра»! Впрочем, у Юры были совсем другие планы, он поспешил распрощаться с молодым человеком, по крайней мере до конца дня. У попаданца оставалось еще полсуток, и в его голове созрел план.

Он напросился на разговор с Балахной. Подручные с подозрением смотрели на новенького – но он был очень настойчив! И даже добился, чтобы местный «иван» на время отослал остальных сокамерников подальше от себя. Далее, рассказав авторитету несколько пошлых дореволюционных анекдотов, которые только сегодня услышал от Афони, Юра вкрадчиво поинтересовался, а не знает ли его собеседник, кто именно сажал его в тюрьму все последние разы?

– Тут к бабке не ходи… Полиция!

– Нет, бабки обычно знают больше. А какая именно полиция, какого уезда, города?

– Сыскная – какая. Нашинская, московская. Кошко, вражина, будь он неладен!

Бурлак почувствовал, что рыба вот-вот заглотит его наживку:

– Кошко отдельными делами почти и не занимается. Но я тебе скажу, кто именно из его архаровцев[159]159
  Просторечное название полицейских, образовано от фамилии Н. П. Архарова, московского обер-полицмейстера конца XVIII века.


[Закрыть] тебя сюда упек, хочешь послушать?

– А то!

– Двуреченский Викентий Саввич! Чиновник для поручений при Кошко. Слышал о таком?

– Что-то вроде слыхал. Сущий черт?

– Сущий! – с удовольствием подтвердил Юра. – Как только таких земля носит?!

Балахна принялся ходить взад-вперед:

– Если б встретил его – убил бы на месте! Он мне десять лет жизни должен! Эх. Только где его я сейчас сыщу.

– А я знаю где!

– Ну?!

– Двуреченский – это я, – не без гордости заявил Бурлак. – Просто в камеру меня поместили под другим именем, чтобы вопросов поменьше возникало.

– Да ты…

– Да – я! А такой ушлепок, как ты, ничего мне даже и не сделает!

Балахна прямо рычал от невозможности немедленно напасть и прикончить своего оппонента – он был помельче, чем Бурлак-Двуреченский, да и не такой тупой, как предыдущий «морячок».

– Ты не знаешь, с кем связался! – только и вымолвил он.

– А что мне знать-то надо? – беспечно прокомментировал Юра. – Что у тебя руки коротки, чтобы до меня дотянуться? Или что ты зассал при одном виде полицейского агента в твоей уютной камере?

– Зря ты так со мной, ох, зря.

– Ах, сколько таких желторотиков, как ты, мне подобное уже говорили.

– Капец тебе, гнида, – сообщил Балахна. – До полуночи не доживешь.

– Ой ли? – почти удивился Юра. – Иди умойся лучше, да слюни подотри! – и Бурлак смачно харкнул под ноги преступному авторитету.

Дело было сделано. Топор войны вырыт. Оставалось только ждать.

Под вечер в камере стало неприлично тихо. Словно все животные леса в один момент решили вдруг поспать, причем завалились на свои койки еще до отбоя. А Юра лежал на своей и представлял во всех красках, как оно будет.

Истекали уже последние минуты отведенного что Балахной, что им самым времени. И когда показалось, что он уже не выполнит данного самому себе обещания, урки неожиданно повскакивали со своих мест и бросились на него! Почти у каждого в руках было что-то тяжелое или колюще-режущее: от самодельных кастетов до заточенных ложек. А били и резали так, словно мстили за любимую женщину.

Афоня тоже вскочил как ужаленный, но не для того, чтобы убивать Бурлака-Двуреченского, а ровно наоборот! Он пытался что-то предпринять, метался по камере, орал и призывал всех остальных к ответу, особенно Балахну: «Мы же договаривались!!!» На что преступный авторитет хмуро отвечал: «На такое – нет.»