Текст книги ""Фантастика 2026-68". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Николай Свечин

Соавторы: Сергей Карелин,,Алексей Андреев,Денис Нижегородцев,Лев Котляров,Диана Маш,Владлен Багрянцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 193 (всего у книги 349 страниц)

– Это с какого лешего? – начал заводиться Георгий.

– Слушайте и думайте. Если бы сейчас я убил Николая Второго, что бы случилось? С престола пропал бы слабый, злопамятный и не очень умный самодержец. Подкаблучник жены-немки и жертва манипуляций Распутина. Цесаревич Алексей еще ребенок, поэтому до достижения им совершеннолетия назначили бы регента, младшего брата сгинувшего государя, великого князя Михаила Александровича. У него амбиций самодержца нет. Вдову Алиску сразу на помойку, подальше от государственных дел. Гришку Распутина – в Сибирь, в родную деревню безвылазно. И что бы тогда началось?

– Что? – раздраженно спросил Жора. – Благоухание свободы? Самодержавие никуда бы не делось от перемены личностей.

– А вот и не так! Регент не стал бы отталкивать от себя все здоровые силы, как это делает его старший брат. Он сумел бы договориться с обществом. Правительство народного доверия, которого так и не добилась Государственная Дума от Николашки, стало бы при нем реальностью. Союз власти и общества, а не конфликт. Ведь скоро война! Если нет Николашки с его дурой-женой, нет Распутина, нет чехарды министров, нет негодяев во власти навроде Хвостова и Протопопова… Нет разрыва между Двором и воюющей армией. Нет заговора генералов. Земство, власть, Дума и армия действуют воедино…

Георгий хотел что-то вставить. Но оратор разошелся не на шутку и продолжил:

– Тогда и хлебного бунта в Петрограде в феврале семнадцатого тоже нет! Или его быстро гасят и воюют дальше. Понимаете? Россию не выгоняют из стана держав-победительниц. Война заканчивается победой, после которой окрепшая либеральная общественность требует демократических реформ. А именно конституционной монархии. Михаил Александрович умнее своего старшего брата, он не так властолюбив и согласится…

– А наследник? – перебили оратора.

– Он болен гемофилией и скоро так и так умрет. На престол взойдет Михаил Второй. Вспомните его женитьбу на любимой женщине госпоже Вульферт вопреки воле государя и законам. Любовь ему важнее трона! Потому он охотно уступит реальную власть, оставив себе лишь формальную, по принципу английской монархии. И тогда перед Россией открываются головокружительные перспективы!

– Ну что ж, давайте с этого места поподробнее…

– Мы победили в войне! У нас союзники – демократические Франция и Америка. Выборы в Учредительное собрание честнее не бывают. Приличные, человеческие партии в них участвуют на равных и борются за голоса избирателей, как и полагается. Большевиков – к ногтю! Ленина и Троцкого со всей их бандой упырей, рвущихся к власти любой ценой, – в Сибирь. Уяснили? И мы с вами в две тысячи двадцать третьем году живем в стране, которая является равноправным и процветающим членом мирового сообщества. А вы меня сегодня… сапогом в лицо.

– Не я, а Двуреченский, – поправил партизана охранитель истории. – Но как-то у вас все легко и гладко. Надо только шлепнуть помазанника Божия, и жизнь пойдет на лад. Так ведь не бывает.

– А вы дайте попробовать, и узнаете, бывает или нет. Ибо, если оставить как есть, сами знаете, что ждет Россию. Гражданская война, классовый террор, застенки ВЧК-ОГПУ-НКВД, Соловки, коллективизация с ее Голодомором, ГУЛАГ, страшные войны со множеством жертв. Гонения на все живое, борьба с инакомыслием, нищета населения, гонка ядерных вооружений. Мало?

– Но мои начальники говорят, что историю менять нельзя, – снова напомнил Ратманов. – Есть темы, куда со своими путаными мозгами и гибкой совестью люди лезть не должны. Это как овечка Долли – ее из любопытства создали безбожные ученые и вторглись в область Высшего Разума, который должен быть закрыт от человека. Проникли в Божественный замысел. Подменили собой Создателя.

– Вы про ту овцу, которую клонировали британские ученые?

– Именно! И кто? Люди, которые не могут договориться между собой по куда более мелким вопросам. Все время воюют, грызутся, пихаются за власть и ресурсы, обирают дурачков, развращают себе подобных глупыми теориями… Как таким обормотам вручить ключи от машины времени? Они же передерутся. Такое нагородят, что станет хуже, чем было, а не лучше. Попаданец, скрывающийся под именем Талызина, лишь огорченно покачал головой:

– Какое неверие в человека… Все это в вашу голову вложили ваши начальники, которые сплошь выходцы из КГБ СССР. Они просто консервируют свою власть, давшую им в России столько прав, столько льгот.

Тут вдруг дверь распахнулась, и в камеру влетел Двуреченский в сопровождении ординарца Дули:

– Ну, раскололся? Сказал, кто его послал? А главное – сколько их еще в городе?

– Молчит, – соврал Ратманов.

– Да? Ну я развяжу ему язык.

Коллежский секретарь встал напротив арестованного, покачался на каблуках и заревел страшным голосом:

– Царя убивать?! У нас с такими разговор короткий! Сейчас начнут жечь тебе пятки огнем, сразу разнюнишься!

– Заткнись, дурак, – спокойно ответил ему «Талызин». – Ничего ты мне не сделаешь. Сейчас не тридцать седьмой год, все будет по закону.

Чиновник для поручений замолчал и с криком «Команда, за мной!» выбежал из камеры. Дуля и Ратманов – за ним.

Правда, по пути казак спросил:

– Жоржик, а об чем был у них разговор? Какой такой тридцать седьмой год?

– Наплюй. Не бери в голову, бери метром ниже.

– Каким метром?

– Ну в смысле аршином.

– А, теперь понял, – осклабился гигант. – И то правда. Викентий Саввич говорит, что думать мне противопоказано, голова начинает чесаться…

Глава 12. Копытный нож и деньги жандарма

1

По уму, конечно, следовало вернуться, вновь уединиться с «Талызиным» и, зацепившись за единственного, кто гарантированно знал о будущем, попробовать выяснить, как попаданцу отправиться домой! Не столь важно уже, в роли члена СЭПвВ – службы, которая его, по сути, кинула, или группы анархистов времени, которые с этой службой боролись. Однако перевесили природная порядочность и профессионализм. Ведь о грызне различных группировок и спецслужб времени Ратманов-Бурлак знал лишь понаслышке. А работа в полиции, неважно – будущего или прошлого, – была его настоящим призванием! И он нес ответственность за конкретных людей и перед конкретными людьми, вместе с которыми рисковал, лез под пули и потом получал по шапке от начальства…

Потому команда номер пять примчалась на Благовещенскую площадь в полном составе. И даже успела застать самое окончание торжеств, пристроившись около памятника Александру Второму, откуда открывался наиболее выигрышный вид.

Мимо бодрым шагом прочесали парадные ряды стоящей в Нижнем Новгороде Десятой пехотной дивизии: Тридцать седьмого Екатеринбургского и Тридцать восьмого Тобольского полков, а также Десятой артиллерийской бригады – эти шли хуже всех. Последними отстучали сапогами кадеты Аракчеевского корпуса. К тому времени в основание будущего памятника Минину и Пожарскому августейшими руками уже был заложен первый кирпич. А когда государь принял парад, можно было и расходиться.

О задержании подозрительного лица с двумя пистолетами уже было доложено на самый верх. Потому обратно в Кремль император с семейством не пошли пешком, а доехали в колясках. На ближайшие полтора часа они остановились в губернаторском дворце, где и позавтракали в семейном кругу.

А Двуреченский и его люди отправились в ресторан «Большой Московской гостиницы», где также перекусили, некоторые весьма плотно.

– Пока все идет хорошо, – констатировал коллежский секретарь, запивая приличный кусок яичницы чаем с молоком.

– Ну если не считать предотвращенного покушения на государя императора, – съязвил Георгий.

Но Двуреченского это не смутило:

– Вот именно, что предотвращенного! Как я и говорил, не бывать у нас промаху, как в случае с несчастным королем эллинов…

– Это которому башку проломили? – осведомился Дуля, он же Лакомкин.

– Уф, как некрасиво, Дормидонт. Не башку, а спину. Два месяца назад греческий король Георг, августейший брат вдовствующей императрицы Марии Федоровны, отправился гулять по Салоникам с одним лишь адъютантом. И получил от террориста пулю в спину.

Ратманов тоже что-то припоминал, но не из свежих знаний, а исторических книжек, какие во множестве перечитал в будущем. И снова подумав о XXI веке, решил все же закрыть гештальт с «Талызиным»:

– Викентий Саввич!

– Да, мой дорогой. – Чиновник пребывал в отличном расположении духа.

– Нельзя ли мне отлучиться?

– Надолго ли?

– Никак нет! Буквально на пару часов.

– Это зачем же?

– По личному делу, – почти не соврал попаданец. Но не говорить же в самом деле, что ему нужно дорасколоть одного партизана времени?!

Двуреченский нахмурился:

– Когда вы только успе…

– …Вы же знаете, – перебил Георгий. – Я родом из этих мест, окончил нижегородскую гимназию и вот хочу навестить одного старого товарища…

Двуреченский отчего-то мялся, с громким звуком железного ножа по фарфоровой тарелке принявшись делить на части яичницу.

– Так что?

Но дообсудить личный вопрос им так и не дали. Потому что в ресторан ворвался запыхавшийся помощник пристава.

– Здравия желаю, ваше благородие! – обратился он к коллежскому секретарю.

– И вам не хворать. Что стряслось? Нижегородский полицейский подлетел к Двуреченскому и что-то быстро нашептал ему в ухо. После чего Викентий Саввич вздохнул, утер рот салфеткой и встал.

– Что? – спросили хором Ратманов, Монахов и Лакомкин.

– Задержанный Талызин наложил на себя руки, – задумчиво изрек Двуреченский и пристально посмотрел на Георгия.

У Ратманова внутри аж все похолодело, но он взял в руки уже себя.

– Это дело нижегородских коллег. – Чиновник для поручений как будто предостерегал Георгия от бессмысленных действий. – А мы отправляемся дальше. Служба не ждет. И да, к огромному разочарованию, отпустить вас к однокурснику по гимназии я не смогу…

2

В губернаторском дворце царь с царицей разделились. Александра Федоровна приняла инокинь женских монастырей, воспитанниц Мариинского института благородных девиц и жен начальственного состава. Тогда как Николай Александрович первым делом удостоил аудиенции выборных от нижегородского духовенства. Вторыми были высшие военные чины. А затем депутации пошли косяком: от дворянства, земств, купеческого, ремесленного и мещанского обществ, от старообрядцев, мусульман, евреев, хоругвеносцев…

Последними августейшего внимания удостоились члены ученой архивной комиссии. Привычный к таким приемам государь успел еще спуститься в сад позади дворца, где сто с лишним волостных старшин поднесли ему очередные хлеб-соль. После чего высокие гости без отдыху отправились на Большую Покровскую улицу открывать новое здание Государственного банка.

Оно оказалось просто великолепным: в новорусском стиле по последней моде, с башенками, увенчанными двуглавыми орлами, с красивыми решетками и изящной каменной резьбой. У входа царя встречал премьер-министр, он же министр финансов, Коковцов. А в сам банк охрану не пустили, потому команда Двуреченского вместе с другими караульщиками осталась скучать на улице.

– Что именно с ним произошло? – спросил вдруг Ратманов.

– С кем? – не понял или сделал вид, что не понял, Двуреченский.

– С Талызиным.

– Ах, с этим… Говорят, расшиб голову об стену. Возможно, не захотел выдавать других террористов.

– Угу, – только и буркнул Георгий. Дальше разговор как-то не клеился.

А через полчаса к зданию банка подогнали пароконные коляски, запряженные жеребцами гнедой масти. По регламенту царское семейство должно было проследовать в расположенное поблизости Дворянское собрание пешком – всего-то сто саженей! Но случай возле арки Леера и самоубийство предполагаемого террориста напугали главу Дворцовой полиции Спиридовича и шефа жандармов Джунковского. Поэтому даже столь короткий путь августейшие особы проехали в экипажах.

Ратманов стоял у самого выхода. Мимо него дядька пронес на руках наследника Алексея и посадил того в коляску. Девятилетний мальчик выглядел усталым – он еще не привык к изнурительным ритуалам, сопровождающим царскую жизнь с утра до вечера… Интересно, сколько бы он прожил, если бы не случилась революция?

Но долго думать об этом попаданцу было некогда. Он рысью помчался за царской семьей, крутя головой по сторонам. Покровка была вторым самым опасным местом из всех визитов, запланированных сегодня государем. Здесь проще простого было бы кинуть бомбу в окно на проезжающие внизу экипажи. А при удаче даже успеть убежать дворами. Поэтому караульщики были на взводе и пытались уследить за поведением толпы. А зевак все прибывало и прибывало – царский поезд с трудом проталкивался сквозь плотные массы людей. Чтобы преодолеть короткое расстояние, пришлось затратить целых десять минут. За это время чины охраны взмокли от напряжения. А некоторые чересчур взвинченные горожане чуть не убились под копытами лошадей.

Далее гостей встречал губернский предводитель дворянства фон Брин. Он вручил государю изящное резное блюдо с хлебом-солью, наследнику – икону, а императрице с дочерьми – букеты цветов. После чего внутри Дворянского собрания началось подлинное веселье. А стража снаружи снова могла ненадолго передохнуть.

– Чего нос повесил, Жоржик? – поинтересовался Дуля, он же Лакомкин. В сущности, гигант не был злым человеком и убивал когда-то Георгия не по собственной воле, а по приказу.

– А отчего мне радоваться? – ответил экс-Гимназист вопросом на вопрос.

– Ну ты жив-здоров, на службе, о которой мечтал…

– Откуда ты знаешь?

– Сам говорил.

– А еще что я говорил?

– Ну всего не упомнить!

– А про будущее я чего-нибудь говорил? И вообще выглядел странным, когда только появился у вас в банде? – Попаданец ухватился за старое, может, хоть Дуля немного прольет свет на его ситуацию.

– Скажу тебе по секрету. – Лакомкин пригнулся к самому уху Жоры. – Ты всегда казался мне немного того, и тогда, и сейчас! – ухмыльнулся гигант, который и сам не мог похвастаться какими-то выдающимися умственными способностями.

– Да ну тебя!

Оставив ненадолго коллег, Георгий успел полюбоваться украшением здания Дворянского собрания. Дом был увешан флагами, цветными гирляндами, а по обеим сторонам от входа декораторы лампами выложили цифры 1613 и 1913. Было красиво…

Тем временем нижегородское дворянство угостило царскую фамилию чаем и фруктами, ученики приюта спели гимн, который подхватили и стоящие на улицах зрители. И уже начало темнеть, когда гости снова вышли на крыльцо. В это время зажглась иллюминация. Августейшие визитеры сели в коляски и под приветственные крики горожан отбыли на пароходную пристань.

Там, на специальной барже, торжества продолжились. На палубе поставили огромный шатер, где собрались все судовладельцы Волги, Оки и Камы вместе с самыми заслуженными капитанами. Их дополнили биржевики. Хозяева сказали приветственные речи, а государь поднял тост за развитие волжской промышленности. И опять пошли в ход подарки, на этот раз весьма дорогие. Государыне и великим княжнам достались драгоценные украшения работы Фаберже, наследнику – большая, в аршин длиной, модель парохода, сделанная из серебра в той же мастерской. Лишь на самом царе устроители немного сэкономили – ему вручили альбом с акварельными изображениями волжских пароходов…

Закончив дела на барже, Николай Второй со свитой перебрался на пароход «Царь Михаил Федорович». Там состоялся прощальный обед на сто с лишним персон. А на берегу народ все это время пел «Боже, Царя храни» или кричал с перерывами «Ура!».

Только Ратманов этого не видел. Команда номер пять завершила свои сегодняшние дела, как только царь ступил на баржу. На пароходе гости шли по спискам, а охрану несли немногочисленные чины Дворцовой полиции.

3

Своих людей Двуреченский повел в ресторан «Восточный базар». Заведение располагалось на горе, нависающей над Похвалихинским съездом. Оттуда открывался чудный вид на слияние Волги и Оки и пустую пока еще ярмарочную территорию. На другом берегу Волги, вокруг села Бор, крестьяне разложили костры. А внизу бурлила, не желая расходиться, толпа.

В воздухе витал дух праздника, люди испытывали большой патриотический подъем.

Георгий тоже немного отходил от треволнений сегодняшнего дня. Пил крымское вино, любовался открывающимися видами и думал: как же быстро все это закончится! Люди, шумящие на улицах и дежурившие у костров, лишь бы только увидеть царский пароход, готовы были отдать жизнь за самодержца. А всего через четыре года они же его и проклянут. А еще через год порфироносную семью расстреляют в подвалах Ипатьевского дома…

Но никто из окружающих попаданца людей об этом не догадывался. Или один человек тоже был в курсе будущего? Георгий опять начал приглядываться к своему начальнику. А тот был навеселе и, будто нарочно, завел с ним необычный разговор:

– Слыхал, Джордж, что случилось в октябре прошлого года в Петербурге? Там застрелился контр-адмирал Чагин!

– Нет, не слышал. А кто это?

– О! – Викентий Саввич поднял указательный палец. – Капитан царской яхты «Штандарт»! Человек, близкий к государю. Баловень судьбы. В тысяча девятьсот первом году Иван Иваныч командовал русским десантным отрядом в составе международного войска под общим началом британского адмирала Сеймура. Войско шло на Пекин выручать осажденные там европейские дипломатические миссии. Все офицеры отряда погибли, все до единого. А Чагин уцелел.

– Что-то припоминаю…

– Что-то припоминаю! – повторил коллежский секретарь с укоризной и продолжил: – Во время войны с японцами он командовал крейсером «Алмаз». И в Цусимском сражении крейсер под его рукой сумел прорваться во Владивосток – единственный из крупных кораблей. Капитан получил за это Георгиевский крест, а потом встал на мостик «Штандарта». За четыре года из кавторангов сделался контр-адмиралом свиты. Храбрый моряк, умный человек – и пустил себе пулю в лоб…

– Из-за чего? – заинтересовался наконец Георгий, почувствовав, что начальник не просто так рассказывает ему эту историю.

– Да разное говорят. Будто бы подоплека самоубийства романтическая. Неразделенная любовь якобы. А иные, более осведомленные, утверждают, что он бахнул в себя из-за эсеров, которые пробрались в экипаж «Штандарта». Там замышлялось цареубийство, а капитан прошляпил.

Вдруг, как молния, в голове Ратманова блеснула догадка:

– А может, партизаны времени вселили в его тело своего активиста? А вы, Служба эвакуации пропавших во времени, узнали это и прикончили баловня судьбы?

Двуреченский посмотрел косо и отстранился:

– Я вас не понимаю.

Затем допил вино, потребовал счет и сказал подчиненным:

– Пора на вокзал!

Команда приехала к поезду и еще долго ждала Джунковского, который пировал на борту «Царя Михаила Федоровича». Пока начальство развлекалось, на дебаркадере собралось больше ста человек охраны. Люди курили, тихо переговаривались – все чувствовали себя уставшими.

Наконец генерал приехал. Махнул рукой – «по вагонам» – и первым полез в купе. Литер «Б» отправился в Кострому кружным путем, через Новки и Нерехту.

4

Днем 18 мая охрана прибыла в Кострому и стала изучать свои посты. Команда номер пять должна была встретить государя у пристани, которую специально к его приезду соорудили у Ипатьевского монастыря. А сами празднования в городе должны были растянуться на целых два дня.

Костромичи устроили кустарно-промышленную выставку, собирались открыть особый Романовский музей и заложить памятник правящему дому. В город прибыло много войск. Тринадцатый лейб-гренадерский Эриванский полк явился в полном составе. Подъехала и сотня Семнадцатого Кизляро-Гребенского полка Терского казачьего войска, поражая горожан кавказскими чекменями и кинжалами. Эти две части считались прямыми потомками старейших русских полков времен Михаила Федоровича и потому заняли столь почетное место.

А пока стража готовилась к новым испытаниям, царь и свита отдыхали. Их флотилия встала на якорь в тридцати верстах ниже Костромы. Джунковский на моторной лодке доплыл до нее и сделал доклад министру внутренних дел Маклакову. После чего «раздавил» с ним бутылку шампанского. Но чуть позже вернулся обратно. Самое волнительное начиналось на следующий день.

19 мая вся древняя Кострома стояла на ушах. В девять утра на реке показалась царская флотилия из восьми вымпелов. Яхта «Межень» под императорским штандартом причалила к монастырю, ее встретили звон колоколов и салют с батареи на Городищенской высоте. Николай Второй сошел на берег в мундире Эриванского полка, принял рапорт губернатора Стремоухова и отправился прямиком к Зеленым воротам Ипатьевской обители.

Там его уже дожидался архиепископ Тихон с братией. Держа список[70]70
  Список – повтор почитаемой иконы, но в отличие от копии не воспроизводящий оригинал в точности.


[Закрыть] иконы Федоровской Божией Матери, которым инокиня Марфа 300 лет назад благословила на царство своего сына Михаила, пастырь сказал приветственное слово. Царь приложился к родовой иконе, а затем вышел к крестному ходу и добрался с ним до Успенского собора. Осмотрев древности храма, самодержец перешел в Романовские палаты, после чего вернулся на пароход, где позавтракал в кругу семьи.

Отдохнув совсем немного, царская фамилия на той же «Межени» переместилась уже к городской пристани. Там ее приветствовали городской голова и почетный караул расквартированного в Костроме Сто восемьдесят третьего пехотного Пултусского полка.

Все это время команда номер пять буквально сбивалась с ног… А далее еще были Романовский музей и Дворянское собрание с большим концертным отделением. Благородное сословие Костромы не ударило в грязь лицом. Сначала дворянин Красильников торжественно, в царском присутствии, объявил, что в память о посещении жертвует 25 тысяч рублей на учебно-воспитательные цели. А затем общее собрание учредило на те же цели особый капитал в полмиллиона, названный Романовским.

Вечером гости вернулись на яхту, а потом отужинали на пароходе «Царь Михаил Федорович». Присутствовали все особы царской фамилии, включая подъехавшую сестру государыни, великую княгиню Елизавету Федоровну. Их дополнили высшие военные и гражданские чины, представители сословных учреждений, города и земств.

Правда, всего этого Георгий не видел. Его не пустили на пароход. Потому он решил прикорнуть на несколько часов в паршивых номерах, отведенных охране. Ноги гудели от усталости, а в глазах мелькали картины увиденного. И единственной мыслью было уже не возвращение в будущее, а вопрос – когда же эта каторга закончится? Ведь завтра будет еще один день в Костроме. Затем Ярославль, Ростов, Переяславль-Залесский, Сергиев Посад и три дня торжеств в Москве… Господи, дожить бы хотя бы до 301-летия Романовской династии!

И даже поспать попаданцу не давали. Так, на Сусанинской площади разместился оркестр учащихся из Кинешмы, которые раз за разом, по требованию толпы, играли «Боже, Царя храни».

Пытаясь заглушить громкую музыку собственными мыслями, Георгий вспомнил разговор с Двуреченским насчет застрелившегося адмирала. Как уж его? Чагин, кажется. Зачем коллежский секретарь рассказал подчиненному эту историю? А поняв догадку Ратманова, тут же перевел разговор на другое. Подозрительно. Или, услышав от Талызина слова про 37-й год, вообще выбежал из камеры. Для сыщика царского разлива фраза про год Большого террора – пустой звук. Но для подполковника Корнилова, офицера ФСБ и инспектора СЭПвВ, – это уже живая история страны.

Так где же ты, товарищ подполковник? И где золото, обещанное капитану Бурлаку? А Рита! Она не узнает любимого человека и видит только удачливого налетчика Жорку Гимназиста, сделавшегося сыщиком. Эх, жизнь-жестянка… Надо было остаться в своем времени… На этой невеселой ноте агент второго разряда и провалился в тяжелый сон.

5

К 10 утра 20 мая команда номер пять уже рассыпалась по берегу Волги. «Межень» переместилась от Ипатьевской пристани к городской, а царь с семьей и свитой сошел к собравшемуся народу.

Далее коляски поехали вверх, к Успенскому собору. Где уже стояли гимназисты с реалистами[71]71
  Реалисты – ученики реального училища.


[Закрыть] и отряды потешных с деревянными ружьями. За ними правильными квадратами выстроились действующие войска. Отслужив молебен, с очередным крестным ходом государь двинулся к месту закладки памятника Дому Романовых. А Ратманов оказался едва ли не ближе всех к церемонии. И увидел то, чего не сумел разглядеть в Нижнем Новгороде, – как закладывались памятники.

Царь заступил на специальный помост, выслушал молебствие и водоосвящение, после чего протодиакон громко зачитал надпись на закладной доске. Затем Государю и ярославскому архиепископу Тихону, кстати, будущему патриарху Московскому и всея Руси, помогли забраться на уже готовый фундамент. Его величеству поднесли на блюде юбилейный рубль. Он опустил его в заранее подготовленную закладную чашу, а следом это сделали и все остальные Романовы. Тихон окропил святой водой доску, накрыл ею чашу с монетами, и рабочие залили все цементом.

Да, еще Булыгин вручил Николаю Второму именной кирпич, тоже окропленный, а строитель памятника – молоток. При помощи последнего кирпич был благополучно уложен. А после царя своих кирпичей добавили еще государыня, великие князья, министры и сановники помельче.

Наблюдая по должности всю эту публику, Жорж вдруг увидел стоящего неподалеку от царя Распутина! Тот пристроился сбоку, под конвоем чина Дворцовой полиции. Сыщик вспомнил разговоры за завтраком о том, что вчера Гришка демонстративно ввалился в Ипатьевский монастырь, куда государыня лично приказала пропустить мужика. Вот он какой, не то хлыст, не то гипнотизер, не то конокрад… Георгий в очередной раз подумал, как интересно родиться ландаутистом. Таких чудес повидаешь, самого царя под локоть будешь таскать и с самим Распутиным при желании будет шанс парой слов переброситься… Кому рассказать – не поверят!

Тем временем крестный ход отправился назад, к собору, а высокие гости перешли в павильон на высоком берегу Волги. Грянуло мощное «Ура!», забили колокола, мимо павильона двинулись церемониальным маршем полки.

Ратманов отошел за ряды оцепления и стал разглядывать зевак. Отчего-то возникло знакомое чувство беспокойства. Что-то было не так. Но что? Вдруг он увидел, как сквозь толпу пробирается высокий человек в черной шляпе и летнем черном же пальто. Но, перехватив взгляд охранника, тот смутился, повернул обратно и попытался скрыться.

Но не тут-то было! В бывшем Жоре Гимназисте снова проснулся капитан Бурлак. Он проследил за человеком в шляпе и увидел, что долговязый сунулся в соседний двор. А там была и подворотня, что выходила на площадь.

– Дуля, за мной! – приказал сыщик.

А казак, неожиданно не усомнившись в праве Георгия командовать им, пошел следом.

Они оказались в подворотне как раз в тот момент, когда подозрительный элемент выбирался из нее на площадь.

– А ну стой! Предъявите паспортную книжку!

– Кто вы такой и по каком праву даете мне распоряжения? – возмутился мужчина.

Ратманов показал ему свой билет. Тот изучил его и вернул обратно:

– И что? При чем здесь градоначальник Москвы?

Мы в Костроме.

Георгий кивнул рослому помощнику, и тот обхватил «шляпу» за плечи.

– Покажите свои карманы. Ну-ка?

Жора обыскал долговязого и нашел у него спрятанный в пальто копытный нож.

– Что это? Зачем вы пронесли его с собой на высочайшую церемонию?

По предъявлении ножа у задержанного началась форменная истерика. Он вырывался, кричал и пытался ударить москвичей. На крики подбежали уже и чины общей полиции:

– В чем дело?

Георгий предъявил им находку. Копытный нож, который использовался для исправления дефектов ног крупного рогатого скота, был больше похож на изогнутую отвертку, чем на холодное оружие. Но при желании таким можно и человека убить, особенно если ударить в шею, глаз или висок. В любом случае лезть с этой штукой к царю никому не позволено. Нервного господина увели, и вид у него был как у помешанного. Ну и от такого вряд ли добьешься ответа, является ли он партизаном времени…

В то же время на другом конце площади отличился Монахов. Он задержал сразу двух реалистов, карманы которых были набиты железнодорожными петардами. Этими хлопушками вооружали путейных сторожей. Если при обходе они обнаруживали лопнувший рельс, то бежали навстречу поезду и укладывали петарды в определенном порядке. А машинист, заслышав хлопки под колесами, включал экстренное торможение. Вещь полезная и неопасная, но в лихолетье пятого года петарды повадились использовать и революционеры во время эксов[72]72
  Экспроприации, ограбления.


[Закрыть]. Глушили и слепили ими жертв, после чего начинали стрелять…

Меж тем программа пребывания царского семейства в Костроме медленно, но верно подходила к концу. Государь поехал в губернаторский дом, а государыня с детьми – в Богоявленский женский монастырь. Затем царь принял очередные депутации, в числе коих явились и прямые потомки Ивана Сусанина. Далее были осмотр древней церкви Воскресения в Дебрях, посещение больницы Красного Креста и офицерского собрания Пултусского полка, изучение земской кустарно-промышленной выставки… И как только у самодержца хватало на все сил? Охрана валилась с ног, а он был неизменно приветлив и внимателен ко всем. Эх, и тяжелая у царей работа…

Затем на борту «Царя Михаила Федоровича» состоялся парадный обед с представителями местной знати. Только по его завершении августейшее семейство вернулось на «Межень», и яхта во главе флотилии наконец взяла курс на Ярославль. Колокола всех церквей Костромы гудели, город был украшен дивной иллюминацией, люди на улицах опять без устали пели «Боже, Царя храни». Единение царя с народом казалось идеальным. И лишь один человек здесь гарантированно знал, насколько хрупким оно окажется…

6

Пароходы резали волну, а по суше мчался литерный поезд с охраной, стараясь успеть в Ярославль раньше государя…

Императорская «Межень» причалила к царской пристани в девять утра. Ее приветствовали залпы батареи, установленной около Демидовского лицея, и звон колоколов семидесяти семи храмов города. Николай Второй сошел на берег и принял рапорты губернатора графа Татищева и предводителя дворянства князя Куракина. А царица встретилась с их женами. Затем в открытых колясках Романовы поехали в местный Успенский собор. Двигались очень медленно, что радовало обывателей, но держало в серьезном напряжении охрану. И вообще все мероприятия, предусмотренные в Ярославле, как нарочно, были составлены в подобном ключе!

Так, многочисленные храмы – Спасо-Преображенский собор, Спасо-Пробоинскую церковь, церковь Иоанна Предтечи в Толчкове, Ильинскую церковь – царская чета осматривала в плотном окружении народа. А стража, порядком измотавшаяся за предшествующие дни, едва поспевала обеспечивать их безопасность.

После завтрака на «Царе Михаиле Федоровиче» снова последовал рискованный выезд – на этот раз на осмотр сиротского приюта. Люди на улицах стояли так близко, что при желании могли коснуться самодержца руками. По счастью, это просто никому не пришло в голову, а пьяных оказалось совсем немного, и они вели себя сдержанно.