Текст книги ""Фантастика 2026-68". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Николай Свечин

Соавторы: Сергей Карелин,,Алексей Андреев,Денис Нижегородцев,Лев Котляров,Диана Маш,Владлен Багрянцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 206 (всего у книги 349 страниц)

Глава 10. Америка

1

– Здравствуйте, Юрии Владимирович! Давайте сразу представлюсь – Геращенков Дмитрий Никитич, руководитель подотдела «Б» отдела сто четырнадцать Первого Главного управления Федеральной службы безопасности. А по совместительству и один из основных кураторов операции по вашему возвращению домой.

Спецслужбист не по-военному протянул экс-попаданцу руку, и тому пришлось сделать до пары десятков шагов навстречу, чтобы ее пожать.

– Скажите, а что случилось с Двуреченским? – спросил Жора в ходе беседы, временами напоминающей допрос.

– Это вы нам скажите! – парировал Геращенков.

– Я не знаю.

– Эх! Все банально, вполне банально. Знаю я, куда он убежал! Все они бегут в Америку! Как будто там медом намазано… Мы сообщим нашим коллегам из аналогичной службы при ФБР, и они отыщут дезертира.

Ратманову вдруг припомнилась «давняя» сцена – из 2023-го. Но тут же ему пришло в голову, что в 1913-м ФБР еще даже не существовало[145]145
  Федеральное бюро расследований формально существует с 1935 года, однако организации-предшественницы начали свою работу еще в начале XX века.


[Закрыть], во всяком случае, это не была столь могущественная организация. А пока гораздо большей властью обладали инспектора таможни, расположенной на крохотном островке Эллис[146]146
  Остров Эллис был основным пунктом приема иммигрантов в США, действовавшим с 1892 по 1954 год.


[Закрыть] в бухте Нью-Йорка. В разное время его называли островом Чаек и даже Висельным – в течение ряда лет здесь вешали опасных преступников. Пока он не превратился в главные ворота Америки для мигрантов со всего света. И обрел свое нынешнее неофициальное название – остров Слез… Но обо всем по порядку.

Оставив за кормой океан, переполненный людьми «Царь» вошел в устье реки Гудзон и направился прямиком к Манхэттену, уже тогда поражавшему воображение своими футуристическими видами. Высотное строительство развернулось в Нью-Йорке еще в конце XIX века, а аккурат в 1913-м здесь вырос, к примеру, один из символов страны тех лет, 57-этажный Вулворт-билдинг.

Слева по борту проплыла статуя Свободы, установленная на острове с тем же названием. Пассажиры парохода смотрели по сторонам во все глаза и уже предвкушали начало новой жизни. Даже у таких бывалых людей, как Ратманов или Двуреченский, сердце забилось учащенно, в горле пересохло, а в глаза будто что-то попало.

Но ошибкой было бы не посмотреть и направо – на небольшой Эллис-Айленд, на котором высилось внушительных размеров здание из красного кирпича. Потому что едва океанский борт причаливал к Манхэттену, как людей грузили на паромы поменьше и свозили именно сюда.

Первым делом на борт поднимались миграционные инспектора и доктора. Словно стражи врат в рай – для многих Америка ассоциировалась именно с этим местом, – они придирчиво рассматривали понаехавших и отделяли от основного потока тех, кто останется за бортом новой жизни. У пассажиров первого класса проблемы возникали не часто. Тут даже по беглому взгляду можно было определить, что перед тобой люди – достойные, при деньгах, большого вреда американскому генофонду не нанесут.

Среди таковых, впрочем, вполне ожидаемо, оказался и Викентий Саввич Двуреченский. Он улыбался, играючи разобравшись с таможенными формальностями. И уже собирался на другой берег Гудзона. Сговорившись с одесскими ребятами, грузил двуреченско-ратмановские вещи и строил планы относительно того, к какому отелю закажет нью-йоркское такси.

А вот Георгий, что называется, лицом не вышел. Едва оправившись от лихорадки и морской болезни или что там у него было, он привлек внимание сначала врача, а потом и инспектора. Строгий офицер весом под 200 килограммов спросил по-английски:

– Откуда вы?

– Ай эм фром Рашэн… Эмпайр, – был ответ.

И отчего-то инспектору он не понравился.

«Вот черт! Как-то по-другому тогда говорили, – мысленно отчитал себя Ратманов. – У дяди такое лицо, как будто я не из Российский империи, а из Римской или империи Александра Македонского!»

После чего у контролера возникли подозрения и относительно личности Иосифа Бермана. А Ратманову оставалось лишь проводить взглядом недоумевающего Двуреченского. Жоржика вместе с толпой других недостойных, среди которых, разумеется, преобладали пассажиры второго и третьего классов, отправили «по этапу» дальше.

Каждому новоприбывшему крепили на одежду особый ярлык с фамилией и названием парохода. И вскоре «Царь Берман» оказался в самом конце длинной очереди, ведущей в миграционный центр или таможенную тюрьму, как некоторые его называли.

То, что располагалось дальше, они же нарекли чистилищем для мигрантов. Оно включало помещения для медосмотра, оформления справок и своего рода отстойник для задержанных, а также так называемые лестницу разделения и столб поцелуев – о них чуть позже.

Первым делом Ратманова-Бермана осмотрел окулист. То ли медицина тогда была слабее, то ли отношение к людям было не очень, но врач едва не выдавил Жоржику глаз, при помощи особого крючка выворачивая его веко наизнанку! Хотя в итоге с диагнозом «годен», или «Ок», попаданец прошел дальше.

Затем отличник боевой и политической подготовки попал в руки целой банды в белых халатах. Георгий, а скорее даже Юрий, привык, что медкомиссия могла закрывать глаза на какие-то вещи там, в 2023-м. А тут наоборот – проверяющие будто не хотели, чтобы товарищ влился в ряды американцев. И опять эти ярлыки. Если у тебя грыжа, ты обозначался буквой «К» и вставал в соответствующую очередь, что-то с сердцем – «Н», если имела место беременность, то «Pg» и так далее. Двуреченский, с его прошлым босяка с Хитровки, в жизни бы таких врачей не прошел, но, очевидно, знал, кому и сколько дать, чтобы не стоять в этой очереди.

Жоржик в целом был поздоровее. Но после лихорадки на пароходе у него заподозрили и «Р» – что-то с легкими, и «G» – что-то с щитовидной железой, и «Ft» – проблемы с ногами. Вдобавок попаданец ничего не знал о том, чем болел до него налетчик Ратманов, и вынужден был много импровизировать, отвечая по-английски на соответствующие вопросы. А едва ли не самыми сложными оказались тест на психическое здоровье и финальное собеседование со все тем же недобрым инспектором, который с первого взгляда отнес приезжего к неблагонадежным.

Собеседование проводилось уже на следующем этаже, в так называемом Большом зале, который напомнил Ратманову аналогичное помещение в Хогвартсе из «Гарри Поттера». Вдобавок оно было разделено на части множеством перегородок, за каждой из которых сидели люди. Отовсюду доносились голоса, непонятная речь на десятках языков с самыми разными акцентами, рыдания тех, кого в «рай» не впустили, и победные возгласы тех, кому повезло.

Не утруждая себя лишними любезностями, инспектор начал спрашивать через переводчика, который выглядел не менее хмуро, чем он сам:

– Как вас зовут?

– Иосиф Берман.

– Вы многоженец? – без какого-либо перехода поинтересовался инспектор.

– Нет! – ответил «Иосиф». – У меня одна жена, и я очень ее люблю!

Всего подобных вопросов было с полсотни. И, по правде говоря, Ратманов не знал, что на многие из них отвечать.

– Вы анархист? – предположил инспектор.

«… времени?» – чуть не дополнил «Берман». Но вслух, конечно, этого не сказал. Зато решил немного поумничать:

– Нет, без власти ни одно общество существовать не смогло бы!

– В таком случае вы выступаете за насильственное свержение только нашего строя?

– Нет, что вы! Я не поддерживаю насилие! И очень ценю вашего президента Джо. Вудро Вильсона!

Инспектор что-то себе пометил и задал следующий вопрос:

– У вас есть связи с террористическими организациями?

Тут попаданца немного переклинило. Если считать всех ландаунутых, которые в 1913 году пошли против своих кураторов из 2023-го. Но он выбросил из головы подобные мысли и ответил в прежнем стиле:

– Нет, я даже не представляю, о ком вы говорите!

– Вы когда-нибудь бывали в тюрьме?

– Бывал. – «эх, и зачем я это сказал?!» – Однажды носил передачу одному знакомому. В России принято помогать людям, попавшим в трудную жизненную ситуацию, знаете ли.

– Вы больны?

– Хм-м. У меня аллергия на морепродукты. Но в остальном я здоров как бык!

– Вы верите в Бога?

– Конечно! Все мы под ним ходим!

«Господи боже, сделай же так, чтобы этот янки поскорее от меня отстал!» – подумал Георгий и был услышан.

В конце концов инспектор, по-видимому, просто устав задавать вопросы, вытер пот со лба и протянул Жоржу какую-то бумагу. Это было обязательство «веровать в Бога, не быть бандитом на территории Соединенных Штатов Америки, а также не убивать представителей правительства и дипломатов дружественных стран», написанное на плохом дореволюционном русском языке и являясь, по всей видимости, точной калькой с английского.

«Словно через гугл-переводчик прогнали», – подумал Ратманов. Но обязательство подписал и спустя еще какое-то время услышал:

– Хорошо, вы можете идти, господин Берман. Но помните, что здесь, в Америке, мы будем пристально за вами наблюдать и не потерпим никаких нарушений!

– О’кей!

После чего Георгия «спустили» вниз по лестнице разделения – по одной ее стороне шли те, кому разрешили въезд, по другой – получившие бан, а также так называемые временно задержанные. Последние составляли едва ли не пятую часть от всех пассажиров. К ним относились больные, подозрительные, слишком громкие, последователи левых идей, бедняки, те, кто приплыл в Америку зайцами, и так далее и тому подобное. И если тех, кто получил запрет на въезд в страну, отправляли ближайшим пароходом на родину, задержанные могли провести на Эллис-Айленде до нескольких месяцев, пока их не распределяли по двум оставшимся группам.

Ратманову повезло. Он провел на острове всего одну ночь. И, несмотря на жесткую койку, антисанитарию и порой враждебное окружение, состоящее из горячих сицилийцев, хитрых евреев и ирландской бедноты, на следующий день встретился у так называемого столба поцелуев с Двуреченским. Викентий Саввич даже обнял его в знак приветствия на американской земле.

– Ратманов! Ты меня напугал, – признался тот немного даже извинительным тоном. – Местные церберы не отбили печенку?

– А ты где скучал все это время? – ответил Георгий вопросом на вопрос.

– Да, перекантовался как-то, – отмахнулся тот. – Не так я представлял себе нашу встречу, твою так уж точно! Но давай уже ноги в руки, нам еще надо в банк…

– А где наши вещи?

– Вещи в лучшем виде! Считай, путешествуют в первом классе! – ответил Двуреченский. – Для этого пришлось, конечно, расстаться с еще некоторой частью бугровского наследства, но, думаю, оно того стоило. А каких трудов мне стоило упаковать твой «веблей»…

– Я слышал, что за меня можно было внести залог? – перебил Георгий.

– Да? – Викентий Саввич придал своей физиономии выражение, будто он и не в курсе. – Впрочем, я был уверен, что тебя выпустят! Свобода – наше все!

«С другой стороны, Двуреченский хотя бы не убег, хотя мог бы», – рассудил про себя Жоржик, когда проплывали мимо статуи Свободы в сторону Манхэттена.

2

Остановиться решили, вернее решил Викентий Саввич, в одном из самых фешенебельных отелей города – в «Савое» на углу Пятой авеню и 59-й улицы. И в отличие от парохода, здесь взяли два отдельных, хотя и соседних номера. В одном из них уже успел «как-то перекантоваться» Двуреченский, поэтому сейчас с видом знатока рассказывал вновь прибывшему о миллиардерах, наследных принцах и звездах немого кино, которые также квартировали здесь.

– У тебя деньги лишние? – пробурчал Ратманов.

– И чой-то ты такой серьезный, Жоржик? – Двуреченский, наоборот, пребывал в приподнятом настроении. – Живем один раз!

Георгий бросил на подельника вопросительный взгляд. И когда смысл сказанного дошел до обоих, оба рассмеялись.

– Получается, не один, ладно, – Двуреченский пошел на попятную. – Считай это моим подарком за некоторые неудобства, через которые тебе пришлось пройти. Из моей доли!

– А вот это дело хорошее, – согласился Георгий.

– А я и не знал, что ты такой меркантильный!

Заселившись в два почти идентичных и великолепных номера с видом на Центральный парк, у Двуреченского только немного побольше, подельники не смогли позволить себе расслабиться, хотя все к тому и располагало. А вместо этого отправились обозревать окрестности.

Небоскребы уже стали частью городского пейзажа. Может, и не такие высокие, как впоследствии, но Нью-Йорк заметно контрастировал с тогдашней широкой и низкой Москвой. Были здесь и полунебоскребы – здания высотой до двадцати этажей. А также бедные миллионеры, которые не дотягивали до уровня тогдашнего самого богатого человека в мире Джона Рокфеллера и еще дюжины магнатов. Повсюду продавались горячие собаки, то есть хот-доги. А простые американцы совмещали обед с походом в аптеку за лекарствами – в так называемых драгсторах можно было купить и то и другое. Были здесь и свои 10-центовые магазины, напоминающие наши «Фикс Прайсы» и «Все по…». И весь город утопал в рекламе, пусть знаменитых неоновых вывесок и не изобрели еще.

А вот такси представлялись пока что роскошью, а не средством передвижения. Цена в 50 центов за милю позволяла заказывать их только состоятельным клиентам. Впрочем, Ратманов с Двуреченским принадлежали сейчас как раз к таким, а потому преспокойно меняли желтую машину на зеленую, а потом зеленую на красную – в 1913 году нью-йоркское такси еще не имело единой цветовой гаммы.

Обо всем этом позже напишут Ильф и Петров в своей «Одноэтажной Америке»[147]147
  «Одноэтажная Америка» – книга И. Ильфа и Е. Петрова об их визите в США в 1935–1936 годах, когда за два месяца они пересекли на автомобиле всю страну от Атлантики до Тихого океана и обратно.


[Закрыть], а также Борис Пильняк в «Американском романе»[148]148
  «О кэй. Американский роман» – книга Б. Пильняка о поездке в США в 1931 году. Как и коллеги, он активно сравнивал коммунистическую и капиталистическую модели, и, будучи советским писателем, разумеется, не в пользу последней.


[Закрыть]. Наряду с мемуарами Кошко и воспоминаниями о Москве Гиляровского это были настольные книги опера Бурлака. Потому, идя по той или иной стрит и сворачивая на очередную авеню, Жоржик заново переживал уже знакомые впечатления юности. Вот здесь – прямо как у Пильняка. А здесь – Ильф с Петровым не подкачали. Это было потрясающе, будто попадаешь в книгу и сам становишься ее героем! На какое-то время что Ратманов, что Двуреченский забыли о Геращенкове, Монахове, ностальгии и прочих житейских неурядицах. В гостиницу возвращались в абсолютном восторге.

– Но ты так и не дорассказал мне про попаданцев, – Ратманов снова включил заезженную пластинку.

– Завтра, все завтра, утро вечера мудренее, – в ответ вновь пообещал манипулятор.

Однако Георгий стал уже опытным путешественником во времени. Ему надоело бесконечное кормление завтраками. А еще он пообещал себе кое-что. Поэтому сейчас Жора не ушел к себе, а… застегнул на запястье подельника наручник, или «ручные связки», как тогда говорили, и потом другое кольцо – на своей руке.

– Жоржик, ты с дуба рухнул?!

– Никак нет, Викентий Саввич! Просто дал себе зарок пристегнуть тебя наручниками к чему-нибудь тяжелому, чтобы мотивировать, наконец, рассказать мне все – все без остатка!

– Откуда у тебя наручники?

– Эхо войны. Шучу. Наследие вольнонаемного агента сыскной полиции второго разряда. Но не суть. А суть в том, что мы – банда, и если не хочешь провести эту ночь вместе со мной, то ответишь за все!

Двуреченский думал обидеться. Но, видимо, настолько хотел спать, что отдался на милость победителя и даже припомнил один дурацкий анекдот:

– В Америке поступил в продажу набор «Юный полицейский». В него входят пистолет, полицейский значок, наручники и труп напарника, чтобы мстить за него…

– Смешно, – невесело заметил Ратманов. – Но мы отвлеклись.

Для начала Жоржик спросил о том, как налажена связь между агентами службы в прошлом и их кураторами в будущем. Ответ Двуреченского огорошил:

– Никак не налажена. Как ты себе это представляешь? Почта, мессенджеры или телефонные звонки с разницей больше чем в век? Ни один абонент столько не провисит на проводе. Есть, конечно, израильские ноу-хау, позволяющие связываться в форс-мажорной ситуации. Но это на самый крайний случай, потом объяснительные писать замучаешься! Поэтому стараемся обходиться дедовскими методами, собирая в прошлом электрочайник из обычного тульского самовара или изобретая диктофон на войлочной ленте.

Выходило, что единственным гарантированным способом связи оставалось… переселение душ. И когда очередной инспектор из будущего отправлялся в прошлое, он и снабжал проживавших в чужих телах коллег свежими вводными. Но отсюда и ропот тех, кто застрял в командировке на несколько лет, долго не получал из «центра» инструкций, был предоставлен сам себе и в лучшем случае становился частью спящей ячейки, а в худшем – пускался во все тяжкие.

– Погоди, а как же мои «сеансы связи» с кураторами во сне? – напомнил Георгий.

– Что, опять? – Двуреченский придал своему лицу максимально сердобольное выражение. – Сочувствую, брат.

Однако сочувствие Жоре нужно было меньше всего, он хотел разобраться! Они уже не раз поднимали эту тему. И неизменно Викентий Саввич либо отшучивался, либо говорил, что кошмары – обычное дело, даже и у него иногда бывают. А если кто-то из будущего спит и видит, как бы сделать Ратманову лишнюю инъекцию Геращенкова, к этому-де стоит отнестись философски. Захотят – вколют, и ничего не попишешь, а может, и вовсе все это Георгию только снится…

В этот момент Жоржик вспомнил свой сон про бордель и Двуреченского, выходящего от его любимой женщины.

– Ты спал с Ритой? – огорошил он подельника.

– Господи боже!

– Мне приснилось, что ты провел с ней ночь. И я, как ты понимаешь, хотел бы знать наверняка, было или не было. Чтобы потом уже сделать и какие-то более общие выводы про «вещесть» моих снов.

– Ратманов, да ни с кем я не спал! – заверил уязвленный Викентий Саввич. А бросив взгляд на их близкое соседство и скованные наручниками руки, даже немного отсел от Георгия. – Не сплю и спать не собираюсь!

– А как же твоя женщина в прошлом?

– Осталась в прошлом! И хватит об этом. Это мое личное дело, никого не касающееся! Не суйте свой сопливый нос куда не просят, господин Ратманов.

Но если без эмоций, выходило, что во сне классический ландаутист не столько видит будущее или общается со своими кураторами оттуда, сколько пребывает в особом липком состоянии сознания, одной ногой здесь, а другой немножечко там. Поэтому и может реагировать на происходящее со своим прежним телом, воздействие на него высоких температур, введение растворов и так далее. Что касается именно инъекции Геращенкова, состав придуман в том числе для того, чтобы удерживать попаданца в том времени, где он сейчас. А единственное, что остается агенту, – молча вкушать раствор ну или морщиться после его введения. Встать и сказать: «Коллеги, перестаньте колоть мне всякую гадость!» – не получится. Таким образом, и связь с кураторами из будущего в большей степени односторонняя. Своим прежним телом ты можешь что-то чувствовать или слышать их голоса здесь, но они уже вряд ли услышат или увидят то, что ты транслируешь им отсюда.

– Значит, я зря им каждую ночь средний палец показываю! – расстроился Георгий.

– Не зря, – поспешил успокоить Викентий Саввич. – Но это больше психологическая штука, просто тебе самому от этого легче. Хотя, в теории, ты можешь даже улыбнуться или оскалиться, лежа на кушетке в лаборатории СЭПвВ, да и неприличный жест коллегам показать. Но это опять же будет не прямой канал общения, а что-то похожее на тот бессвязный бред, который мы порой несем, разговаривая во сне… Ну и отвечая на твой вопрос – во сне ландаутист оперирует образами, какие видит в реальной жизни, и теми, что рождает его воспаленное воображение. Поэтому Рита у тебя и проводит ночи с Двуреченским…

– …Или с Гнойным! А может, и с Корниловым!

– Да-да. Мне вот давеча приснилось, что, проснувшись, Ратманов превратился в огромного мерзкого таракана[149]149
  Явная отсылка к знаменитой повести «Превращение» (1912) Ф. Кафки, где главный герой проснулся и обнаружил, что стал страшным насекомым.


[Закрыть]! – и подельник захохотал в голос.

Не меньше Георгия интересовало и то, что происходило сейчас с его телом в будущем. По мысли Двуреченского, впрочем, тот сразу оговорился, что может быть не в курсе последних изменений, туловище Юры Бурлака находилось в своего рода коме, либо в лаборатории СЭПвВ на Лубянке, либо в морге службы, также носящем неофициальное название реликварий, – в Сарове, бывшем Арзамасе-16. Закрытый город разделен пополам между Нижегородской областью и Мордовией. Это вотчина атомщиков, военных и всевозможных спецслужб. И если Георгий когда-нибудь там окажется, в смысле в бодрствующем состоянии, ему следует держаться нижегородской половины Сарова.

– А что с душами тех, чье тело умерло окончательно?

– Они умирают! – снова хохотнул Викентий Саввич.

То есть если это обычный человек, то он отправляется на тот свет как можно быстрее, а если с генетическим сбоем, умирает как бы не до конца. Его душа еще довольно долго может томиться в особенном месте, что-то навроде чистилища у католиков, в ожидании своей дальнейшей участи. Но Двуреченский сам там якобы не был, потому ничего определенного сказать об отстойнике душ – так еще прозвали это место ландаунутые – не сможет.

– Хорошо, тогда о генетических сбоях… Ты говорил, что все ландаутисты – представители всего тридцати восьми родов, разбросанных по планете. Какие это роды, ты можешь перечислить?

– Эх, Ратманов, вернешься домой – загугли! А если серьезно, ты в самом деле думаешь, что я помню наизусть все тридцать восемь фамилий и сейчас стану перечислять их, загибая пальцы? Ну, давай попробуем… Фон Штемпель. Иванов. Джонсон. Санчес… – бывший инспектор СЭПвВ будто намеренно растягивал слова, говоря слишком медленно.

Так что Жоржик посмотрел на настольные часы, показывающие уже два часа ночи, и прервал соседа:

– Ладно, позже пришлешь списком.

– Есть!

– Тогда главный вопрос! Как технически происходит перемещение во времени? Вот, допустим, я ландаунутый. Как я это пойму? Как вы это поймете? Существуют какие-то особые признаки, отличающие нас от обычных людей? И что значит – оказаться пропавшим во времени? Грубо говоря, залететь куда-то можно и случайно, даже без помощи СЭПвВ и официальных способов перемещений во времени?

– Очень много вопросов. А нам завтра с утра в банк, делать вклад, который мог бы кормить в том числе и тебя всю оставшуюся жизнь.

– Чем быстрее ты ответишь, тем раньше я нас освобожу! – Георгий был тверд.

– Как скажешь. Никаких особых признаков у ландаутистов нет, с виду так и вовсе обычные люди! Проявляется ген по-разному, при разных обстоятельствах, в разном возрасте. Залететь, как ты выразился, можно и случайно, но, как правило, при трагических обстоятельствах. Когда после смерти ты вдруг очухаешься не в раю и даже не в аду, а в каком-нибудь параграфе из учебника истории. Именно так мы и поймем, что ты из наших, встретив чудаковатого парня, спрашивающего, откуда здесь можно позвонить, находясь в какой-нибудь Древней Греции.

– Но меня-то вы вели заранее! Ты упоминал, что СЭПвВ, и не без твоего участия даже, организовала нападение на Юрия Бурлака, после которого я и оказался первый раз в Москве девятьсот двенадцатого года…

Здесь Двуреченский ненадолго замялся, но потом все же что-то припомнил и продолжил.

– Я так говорил? А, да, вспомнил, в моем доме во время облавы. Тут как. Был у тебя однажды уже краткосрочный опыт пребывания в прошедшем времени. Там и заметили твою особость. Только хоть убей, не помню, в каком году. Карибский кризис? Или космическая гонка двух держав? – он вопросительно посмотрел на Ратманова. – Ты сам ничего не помнишь?

– Нет! – опешил тот. Это была новая для него информация.

– Ну, это был совсем краткосрочный опыт. А опытному инспектору Службы эвакуации достаточно получаса, чтобы определить – гражданин-де не отсюда. После чего легла мне на стол бумага, мол, такой-то такой-то, Бурлак Юрий Владимирович подпадает под критерии возможной службы у нас!

– После чего вы меня убили в две тысячи двадцать третьем году, – почти обиделся Юра.

– Ну не убили же! – «оправдался» подполковник Корнилов. – А отправили в прошлое наиболее действенным способом.

– Пустив мне пулю в голову!

– Между нами, девочками, – Викентий Саввич доверительно пригнулся к Жоржику и пожаловался: – Нас всех в службе за людей не считают. Мы пешки в руках Геращенкова и ему подобных. Был приказ – «грохнуть» Бурлака. Точно так же, как и меня за много лет до этого отправили к праотцам, ничего не поясняя и следуя идиотскому принципу «захочешь жить – выплывешь». Давно пора у них там все поменять. Бесчеловечная организация!

– Хорошо. А как вы выбираете год, месяц, день попадания в прошлое? И выцеливаете мертвое тело, в какое должен вселиться разум попаданца?

– Чистая алхимия. Ну и физика немного. Товарищ Ландау тебе лучше бы ответил, здесь я не специалист. Могу сказать только, что тела в прошлом подбирают местные агенты СЭПвВ, заброшенные туда ранее. Возвращение в будущее – вообще не проблема, грубо говоря, мы просто нажимаем кнопку отката назад. А что касается выцеливания конкретного года и дня, этим специально занимаются специальные специалисты, – Двуреченский стал уже заговариваться. – Особый фармакологический состав, смоченная им пуля…

– Или код…

– Или код.

– Так, а почему именно в это время? Что я здесь забыл? И почему именно я?

– С этим попроще, – заверил Викентий Саввич. – Тут у нас как бы развилка истории, впереди война и две революции. Можно, конечно, спорить, но, на мой скромный взгляд, важнее времени за последние лет этак сто пятьдесят в истории страны и не было. Ну а рабочих рук и, не побоюсь этого слова, мозгов нам всегда не хватает!

– И какой же вам виделась моя роль? Зачем меня закинули в прошлое?

– Ну как зачем? Сначала чтобы проверить, без этого никуда: что ты можешь, как реагируешь на нестандартные ситуации и так далее и тому подобное.

– И что, оправдал я доверие, став вором-рецидивистом? – поддел подельника Ратманов.

Но тот пропустил укол мимо ушей:

– Во второй присест посылали уже более целенаправленно, накануне Романовских торжеств, охранять священную особу Его Императорского Величества…

– Вот молодцы!

– Ну и, конечно, чтобы добраться до меня. Это же очевидно, – устало улыбнулся Викентий Саввич. – Я не первый год замужем. Все понимаю. И они тоже знают, с кем имеют дело. Такая вот у нас честная дуэль! Кстати, Жоржик, у меня к тебе деловое предложение. Понимаю, что это может не вписываться в твои планы, но мне страшно хочется спать!

Откровенно говоря, Георгию хотелось ровно того же. Оставалось только придумать, как красиво выйти из положения: снять наручники и при этом не выглядеть проигравшим. Выход придумал уже главный дезертир из СЭПвВ:

– У меня к тебе деловое предложение, – повторил он. – Завтра с утра мы пойдем в банк, где, как я и обещал, положим деньги из клада Бугрова, чтобы потом, через сто с лишним лет, можно было снять огромную сумму с набежавшими процентами! И можно как угодно ко мне относиться, но все же признай, что я никогда не врал тебе напрямую.

Это было спорное утверждение, однако Георгию стало даже интересно, к чему тот ведет, и он решил дослушать.

– …И когда мы выносили мешки с Бугровским золотом из подклети старообрядческой церкви, я говорил, что ратмановская доля никуда не денется, а будет ждать его в будущем. Потом ты обиделся, не обнаружив сразу всех денег. Но, как видишь, я не соврал, осталось только отдать бумаги в доверительное управление, чтобы в будущем горя не знать.

– Эка ты завернул, – подивился Жоржик.

– Да… И вот теперь я вижу, что мой подельник по-настоящему… достоин! И не просто небольшой доли, как младший партнер, а как равный. Хочешь пятьдесят на пятьдесят? По рукам? Согласен? – и он позвенел своим кольцом от наручников.

– И зачем это тебе? – не поверил Георгий. – Груз с души решил снять?

– А хоть бы и так, – не исключил Двуреченский. – А еще я просто хочу спать!

– Ладно, но почему я должен тебе поверить? – не унимался Ратманов. – На этот раз?!

– Потому что я заявляю тебе официально: доля в пятьдесят процентов будет принадлежать не Двуреченскому, а Ратманову! А хочешь, даже и сам назови ту пропорцию от нашего клада, какую считаешь справедливой, и я соглашусь на твои условия! Ну а если обману – пусть Ратманов кроет меня какими угодно словами, проклянет, вычеркнет мое имя из истории, я готов ко всему! Только дай сейчас поспать!!!

Георгий знал, что Викентий Саввич опять мудрит и в любом случае выйдет сухим из воды. Однако рациональное зерно в его словах все-таки было. И про изменение пропорции будущего банковского вклада приятно было послушать, и спать обоим хотелось страшно!

– Согласен, – утвердил решение Ратманов.

– Отлично! – обрадовался хитрый Двуреченский. – Тогда можешь отстегивать свои причиндалы и идти спать!

– Не согласен, – Георгий в ответ лишь пересел в кресло по соседству с кроватью Двуреченского. – Я здесь посижу.

«Что, хитрая морда, вот это поворот, да?» – подумал Жора и в этот момент сильно собой загордился.

– Как скажешь, – был ответ.

Так подельники, не расставаясь ни днем ни ночью, скоротали свои вторые сутки в Америке. И, несмотря на не самую удобную позу в кресле, скованное запястье и затекшую правую руку, это была едва ли не лучшая ночь, проведенная Юрой Бурлаком в прошлом.

Он спал безмятежно, как младенец, гуляя до рассвета с Ритой. А после успел забежать домой, уже в будущем, созвониться и поделиться последними новостями с лучшим другом Петькой, увидеться с мамой.

В конце он снова услышал голоса работников морга. Санитары на службе СЭПвВ так и не приняли решения относительно необходимости новой инъекции, когда «труп» Бурлака неожиданно пошевелился, а потом и вовсе продемонстрировал средний палец.

– Ты видел? – ошалело спросил один из санитаров.

– Обычная судорога, – ответил второй, но в его голосе слышалось сомнение.

– Да он просто издевается над нами! Надо сообщить Дмитрию Никитичу!

3

Утром Георгий проснулся от звона цепи… Он был прикован наручниками к массивной чугунной батарее. Тогда как освобожденный от пут Викентий Саввич сидел в кресле, положив ногу на ногу, и безмятежно просматривал свежую американскую прессу.

– Так… – поморщил лоб Двуреченский. – «Зэ Нью-Йорк Таймс» сообщает, что русские люди по-прежнему ходят в валенках и редко пользуются достижениями техники. В статье о гигантских расстояниях в России отмечается, что путь между Москвой и Петербургом пешком занимает у русского крестьянина не меньше чем две недели.

Ратманов потряс кандалами. Но его пленитель как ни в чем не бывало продолжил чтение:

– Посмотрим теперь, что пишет о нас «Нью-Йорк Уорлд». Семья российского императора окружена нитями заговора. Так, фрейлина Анна Вырубова представляется не только самой приближенной фигурой к императрице Александре Федоровне, но и ключевой фигурой заговора российских анархистов, – здесь Двуреченский сделал паузу, чтобы отпить еще кофе, и, причмокивая, добавил: – А вот это даже похоже на правду…

Следом он прочитал и про Распутина. Якобы знаменитый старец умеет двигать своим демоническим взглядом даже мебель. А со ссылкой на неназванного американского дипломата в Санкт-Петербурге утверждалось, что тот лично наблюдал, как Распутин вышел на улицу в дождь и вернулся совершенно сухой.