Текст книги ""Фантастика 2026-68". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Николай Свечин

Соавторы: Сергей Карелин,,Алексей Андреев,Денис Нижегородцев,Лев Котляров,Диана Маш,Владлен Багрянцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 202 (всего у книги 349 страниц)

Она смотрела на него, и в ее глазах читались боль и нерешительность. А Ратманов продолжал:

– Ты опустилась, ты снова вернулась к тому, откуда я тебя вытащил! Ты отвернулась от меня, хотя могла бы жить сейчас в достойных условиях и с любимым мужчиной… – Георгий осекся, потому что от волнения у него перехватило дыхание.

Рита же сидела и смотрела на него во все глаза, не решаясь произнести ни слова.

– Ты бросила меня! – заключил Георгий.

И тогда уже не выдержала и Рита. По ее каменному, сдержанному лицу полились потоки слез. И она заговорила:

– Да, я все помню… Я вспоминаю об этом каждый божий день. Я встаю с этими мыслями утром и засыпаю вечером. Я вспоминаю о тебе, когда вынуждена тащиться сюда, чтобы заработать себе на хлеб, и когда меня пользует очередной клиент наподобие того, что ты спустил с лестницы. Мы были вместе, и мне было лучше, чем с кем бы то ни было еще, Ратманов!

– Но зачем, зачем ты солгала мне?!

– Двуреченский, или Гнойный, называй его как хочешь, но это страшный человек! Ты видишь, в каких условиях я живу сейчас и жила раньше, до знакомства с тобой. А он запугал меня. У него есть отдельная папочка на всех, решительно на всех! Я боялась, очень боялась, что он сделает что-то плохое! И даже не со мной, я боялась, что он причинит вред тебе. Ведь он может уничтожить любого, кто встанет у него на пути!

Ратманов задумался. Да, это объясняло поведение Риты, ее бесчеловечное отношение к нему и к его чувствам. Но для верности спросил еще раз:

– Он приказал тебе молчать, не говорить, что ты знаешь меня и что мы были вместе?

– Да! – подтвердила Рита. – Ни в коем случае не говорить, что мы были вместе! Сказал, что заплатит мне за это большие деньги, но так и не заплатил.

– М…дак! – вырвалось у Георгия.

– Он страшный человек, Жоржик, намного страшнее всех, кого ты знаешь! Кстати, и Хряк, которого он потом хладнокровно прикончил в тюрьме, служил ему.

– Ты уже и об этом слышала.

– Да! И даже страшный Казак, можно ли было в это поверить, даже Казак выполняет какие-то поручения этого Двуреченского!

– Ух ты, – подивился Георгий. – Вот это уже интересно… Но, кажется, ты назвала Двуреченского еще и Гнойным?

– Да, раньше он частенько крутился здесь, на Хитровке, звался Гнойным, вел себя как запойный пьяница, имел мало общего с тем, знакомым тебе Двуреченским. Только разве выглядел так же. Не знаю, может, Двуреченский участвовал в полицейской операции под видом босяка.

– Не знаю, не знаю… – задумался Георгий.

Однако недостающие кусочки мозаики уже почти сложились для него в единый рисунок. Некто Гнойный, босяк с Хитровки, поразвлекался с какой-нибудь ендой, плехой, потаскухой, потом не поделил ее с другим таким же оборванцем или просто свернул себе шею, окончив дни в придорожной канаве. Да даже на свалке, последних хватало и в дореволюционной Москве. Дальше едва остывшим телом завладели агенты Службы эвакуации пропавших во времени. Ведь для переселения сознания из будущего нужен как минимум мозг покойника из прошлого, а еще лучше не только мозг, но и голова, туловище, руки и ноги.

Тело Гнойного подошло сразу по нескольким параметрам. Недавнее высокое, с худым носатым лицом, в котором после похода к брадобрею и некоторых манипуляций с цветом кожи – все-таки годы запойного пьянства просто так не вычеркнешь – можно было бы признать даже и дворянина. Так Гнойный стал Двуреченским. Лет пять назад, более ранних воспоминаний о нем у сотрудников сыскного управления, понятное дело, не сохранилось.

Потом сознанию подполковника ФСБ Игоря Корнилова в теле Двуреченского придумали биографию. Относительно героическую, но без фанатизма, чтобы не возникало слишком много вопросов. По той же причине и чин дали не самый высокий – всего-то губернского секретаря, а это двенадцатый класс Табели о рангах, или второй с конца. Кошко, чьей правой рукой вскоре стал умный и опытный оперативник из будущего, не нарадовался новому подчиненному, а его низкий чин объяснял скромностью – не за деньги, мол, служит и не за регалии, а за Бога, Царя и Отечество! Ну да, конечно…

Параллельно Двуреченский возглавлял агентуру СЭПвВ в Москве 1913 года. Наверное, какое-то время действительно служил кому-то верой и правдой. Однако затем почувствовал себя вольным ландаутистом. Возможно, из-за невеликой зарплаты, бюрократических терок, которые присутствуют в любом большом ведомстве, и других недостатков пребывания в другом времени и другом теле, особенно когда тебе не объясняют всего и тупо посылают куда-то. Ратманов тоже это проходил, ему ли не знать?

В итоге Викентий Саввич начал вить собственную шпионскую сеть. По своей босяцко-полицейской памяти привлек к ней разных головорезов, от относительно мелкого «ивана» Хряка до почитавшегося некоторыми в качестве смотрящего за половиной Москвы Казака. Всем были отведены какие-то роли, все выполняли отдельные поручения чиновника для поручений при Кошко. Ну а что? Вероятно, кого-то подкупил деньгами, а кому-то и пригрозил компроматом, как Рите. Хотя, скорее, все вместе. И уж наверняка такой пройдоха и сребролюбец, как Двуреченский, обманул их всех, зажав обещанное. Как сделал это с Ритой, с Ратмановым, с его соседями по старой квартире.

В этот момент попаданец наконец вспомнил, что перед ним до сих пор сидит Рита. Любимая женщина, с которой он не был полгода, тянулась к нему, проводила рукой по его щекам, пыталась поцеловать его и уже отстегивала чулки, чтобы раздеться.

Однако Георгий, как бы ни любил ее – а он любил! – почувствовал, что уже не принадлежит самому себе. От его быстрых и точных решений здесь и сейчас зависели не только судьбы конкретного Ратманова и конкретной Риты, но нечто большее: перспективы сыскного отделения и бандитского подполья, СЭПвВ и партизан времени. Он ощутил себя ответственным ни много ни мало за ход истории! Поэтому отвел в сторону руку любимой и поднялся.

– Рита, я… не могу сейчас! – признался он. – У меня очень важное дело!

– Но… но… мы не виделись несколько месяцев! – женщина зарыдала в голос. – Ты опять меня бросаешь? Да сколько ж можно?!

– Нет. Извини. Я не бросаю, – крикнул Георгий, оборачиваясь на ходу. – Я вернусь. Как и обещал!

– Куда? Когда?

– Всему свое время! – прокричал он уже с лестницы.

– В образе барона Штемпеля? – вдруг спросила она.

И попаданец вынужден был остановиться. А действительно, кто ж его знает, в чьем обличье он придет за Ритой снова? Двуреченский намекал, что в будущем Георгий действительно подойдет к своей женщине и скажет: «Здравствуйте, я барон Штемпель!»

– Да, любимая, пусть это будет наш пароль! Но сейчас мне нужно действовать. Я вернусь, обещаю!

В голове крутилось, что многого Рите он еще не сказал. К примеру, о том, что вычитал в будущем ужасный факт из ее биографии – в конце 1922-го она должна была погибнуть под колесами трамвая… Но будет еще время, обязательно будет! И Ратманов пулей промчался не только по лестнице, но и мимо Гиляровского, все еще караулившего Георгия на улице.

– Жоржик, ты куда? – опешил журналист.

– Ой, Владимир Алексеевич! – как будто только сейчас вспомнив о нем, Георгий остановился и крепко пожал ему руку. – Спасибо тебе огромнейшее за все, что ты для меня сделал. Искренне, от души!

Попаданец уж было побежал дальше, но все же ненадолго вернулся:

– И вот еще что, дядь Гиляй, я человек скромный, к тому же при исполнении. Огромная у меня к тебе просьба будет. Не пиши, пожалуйста, ничего о наших совместных похождениях. Не нужно, чтобы кто-то еще влезал в это вот все со своим сопливым носом. Пусть оно останется только между нами, лады?!

– Само собой.

– Ну тогда бывай, дядь Гиляй! Ты – лучший журналист, которого я знал!

– Спасибо.

На том и расстались. С одной стороны, вошел в историю, с другой – попросил это не протоколировать.

5

Кошко отсиживался в служебном кабинете, заперевшись сразу на два замка и на цепочку сверху. Посреди стола, заваленного отчетами, высилась чаша, переполненная дымящимися папиросами. А статский советник морщил лоб, не веря своим глазам и ушам.

С час назад к нему ввалился один из заместителей, Ратманов, в буквальном смысле вытолкав за дверь другого сотрудника, сыскного надзирателя Тищенко. У Георгия, дескать, разговор к Кошко. Хотя на тот момент Аркадий Францевич был уверен, что важный доклад делает ему именно Тищенко, о хищениях золотых монет в одном из банков. Но Ратманов был напорист и уверен в себе. Устранив конкурента, Жора и запер дверь изнутри на все возможные замки, чтобы, как он выразился, «поговорить по душам».

И вот уже прошел примерно час, как начальник сыскного управления не мог прийти в себя от услышанного. Со слов Ратманова, выходило, что другой заместитель Кошко, Викентий Саввич Двуреченский, имел не только светлую, полицейскую, но и весьма темную сторону. А именно – фактически руководил преступным миром Москвы, в частности, группировками уголовных атаманов Хряка и Казака.

– Ай да Викентий Саввич, ай да сукин сын! – вырвалось у Кошко, и он затушил дрожащими пальцами очередную папиросу.

– Согласен! – подтвердил Ратманов.

Начальник управления принялся растирать пальцами свои виски, но по-прежнему не мог сосредоточиться.

– И у вас есть неопровержимые доказательства, Ратманов? – наконец спросил он, перейдя с подчиненным на «вы», хотя они давно были в более тесных отношениях. Просто когда Кошко нервничал, он предпочитал более официальный тон.

– Будут!

– Будут… Легко вам говорить, Ратманов… А что вы там сказали про Казака, то есть Матвея Ивановича Скурихина? – спросил вдруг он.

Ратманов помнил, что шеф жестко пресекал любые разговоры даже о гипотетической причастности этого уголовного атамана к покушению на царя. У Казака были покровители где-то на самом-самом верху. И Кошко честно признавался своему заму, что Скурихин сыскному управлению не по зубам, его даже допросить было нельзя, не то что задержать или арестовать. В свое время, к примеру, Монахов из охранки также жаловался, что едва не вылетел со службы, когда попытался перейти Казаку дорогу. И Кошко не хотел бы учиться на собственных ошибках, а хотел бы на чужих.

Однако Ратманов упомянул Казака и применительно к темным делишкам Двуреченского. Дескать, Скурихин был одной из марионеток Викентия Саввича. И якобы в новом особняке Двуреченского на Моховой улице имеется среди прочих и папочка с неким компроматом на атамана.

– Это уже очень серьезно, понимаете?! – почти накричал Кошко на подчиненного.

– Понимаю, Аркадий Францевич! – подтвердил Георгий. А при этом посмотрел на начальника так, будто недосказал чего-то не менее серьезного.

– Что?!

– Там и на вас папочка есть, Аркадий Францевич.

– Ратманов! – только и сумел сказать Кошко, закуривая новую папиросу. – Кто еще знает?

– Никто, только вы.

– Не знаю, что там на меня. И это даже не столь важно. Но Скурихин!

Кошко сделал несколько кругов по комнате.

В это время в дверь постучали.

– Я занят! – заорал начальник отделения. А после повернулся к Ратманову и признался, снова перейдя на «ты»: – Мне не нравится то, что ты говоришь, знай это! Викентий Саввич поступил сюда на службу пять лет назад…

– Пять с половиной, – поправил Георгий.

– Что?! – взревел начальник.

– Пять с половиной лет назад, но это не важно.

– Знаешь что. Но не важно! Так вот. Он поступил к нам в отделение в момент, когда мне совершенно не на кого было опереться. И стал моим незаменимым помощником на все эти годы. Стал моей правой рукой, пока не пришел ты. И ты предлагаешь отрубить мне руку?!

Жора вздохнул – что тут скажешь?

– Погоди, – продолжал Кошко, – вдобавок ты не приводишь никаких неопровержимых доказательств вины этого золотого и безгрешного человека! Вот откуда, откуда у тебя все эти сведения, ты был у него дома, видел эти папки, слышал от него рассказы о бандитах? Да ты сам бандит! Хоть и бывший! Хотя лично я уверен, что бывших бандитов, как и полицейских, не бывает!

Начальник выговорился и подостыл. Но это был сильный ход с его стороны.

А Ратманов снова вспомнил, как одной мерзкой ночью полз по водосточной трубе к окнам гостиной Двуреченского. И сейчас он практически не соврет, если скажет, что был у Викентия Саввича дома, видел все то непотребство, которое там сейчас происходит, а когда-то и выпивал с ним, наслушавшись всякого, в том числе и о вышеперечисленных бандитах. Только папочек не видел. О них сказала ему Рита, которой он очень хотел бы верить…

– Откуда я знаю? Мы выпивали вместе. Сильно. Много. К слову о золотом и безгрешном Викентии Саввиче. – Ратманов прозрачно намекнул на «болезнь» Двуреченского. – И сейчас ведь он тоже «болеет»?

Тут уже Кошко состроил снисходительную мину, мол, да, кто из нас не без греха?

– Но в итоге, Аркадий Францевич, все в ваших руках, – резюмировал попаданец. – А обыск в его доме – это единственная стопроцентная возможность установить истину, подтвердив или опровергнув мои догадки. Мои слова против дел Двуреченского.

Кошко затушил последнюю папиросу, резко поднялся и куда-то пошел.

– Да, с этим прескверным делом пора кончать! И если все подтвердится или не подтвердится, прижать одного из вас к ногтю, невзирая на лица! – объявил начальник.

Однако Ратманов вновь нарушил субординацию, остановив его вопросом:

– Аркадий Францевич, а кому вы собираетесь об этом доложить?

– Что? Ратманов, ты совсем берега попутал? Ты как ко мне обращаешься? – вспылил Кошко.

– Прошу меня извинить, Аркадий Францевич, – пошел на попятную Георгий, – просто хотел поделиться опасением, что, если о ваших планах узнает много людей, велик риск, что среди них будут и нынешние подельники Викентия Саввича.

– Что ты мелешь? Я ж тоже не дурак, не буду говорить кому ни попадя.

– Хорошо, Аркадий Францевич!

– Будь готов! – и Кошко побежал организовывать облаву, даже забыв, что в его кабинете остался подчиненный.

А Ратманов не спеша вышел в коридор, где встретил симпатичную Софью из канцелярии. Они, как всегда, поулыбались друг другу. Однако в этот раз Георгий улыбался не без задней мысли. И даже спросил:

– А что это, Софочка, вы тут делаете?

– А ничего такого, Жорочка! – передразнила она его. – Хотела занести Аркадию Францевичу чай, да он оказался занят, не пустил.

– А что-то я не вижу в ваших руках чая? Или, может быть, я ослеп? – столь же приторно-деликатно осведомился Георгий.

– А я уже передала его Маше, все равно остынет, так пусть заварит новый, – пояснила барышня, гордая тем, что на любой вопрос у нее найдется ответ.

– Всего хорошего, Софья!

– И вам того же, Георгий Константинович!

Подозрительно…

6

Под занавес непростого дня на Моховой было не протолкнуться. Из-за множества полицейских экипажей на улице образовался затор. В рамках масштабной облавы сотрудники сыскного управления окружили дом Викентия Саввича со всех сторон. Ломились в главный и черный входы, при помощи приставной пожарной лестницы разбивали окно второго этажа и залезали непосредственно в гостиную к Двуреченскому.

В первых рядах вместе с Кошко в дом входил и Ратманов. А навстречу им уже бежал расхристанный человек с обезумевшим взглядом – дворник Двуреченского Филипп.

– Что происходит, Франц Аркадьевич?! – от переживаний тот даже поменял местами имя и отчество Кошко, которого должен был неплохо знать. – За что вы так с нами? Что мы сделали?!

Но как бы ни было жаль дворника, главный московский сыщик ничего ему не ответил, а только распорядился, чтобы Филиппа увели и допросили.

Дальше начальники сыскного проследовали внутрь, поднялись по лестнице на второй этаж и оказались в просторной гостиной. Там среди множества пустых бутылок – с момента последнего «посещения» этого места Ратмановым мало что изменилось – уже со связанными за спиной руками и в окружении двоих дюжих молодцов на диване возлежал Двуреченский.

– «Каберне», «Мадера», «Ром», «Ликер Бенедиктин», – поморщившись, перечислил Кошко, последовательно поднимая уже пустые или основательно опустошенные бутылки.

– Это запрещено? – осведомился Двуреченский, пытаясь казаться трезвым. – И вообще, Аркадий Францевич, что здесь происходит? – повторил он вопрос своего дворника. – И в чем меня обвиняют, стесняюсь спросить?

Но Кошко лишь проскрежетал зубами, не желая разговаривать с подчиненным.

Тогда Двуреченский попробовал переключиться на Ратманова:

– Жорик, может, ты мне что-нибудь расскажешь? Мы всегда были с тобой очень близки! Я поверял тебе все свои тайны! Так расскажи, зачем вы пришли ко мне без приглашения и даже без стука? И в чем моя вина, если она есть?

– У меня есть что порассказать, Викентий Саввич, – признался Георгий, – только вряд ли тебя это обрадует. И гораздо лучше за нас скажут не слова, а дела…

При этих словах оба оглянулись. По всему дому работали сыскные надзиратели. Тищенко и компания методично рылись в бумагах Двуреченского и складывали все, что могло представлять интерес, на большую железную тележку.

Но внезапно все встрепенулись от шума на улице. Вслед за этим на второй этаж поднялся Александр Монахов, сопровождаемый внушительной «свитой» из охранного отделения. Георгий пересчитал вошедших по головам – их было явно не меньше, чем сыскных. Между двумя правоохранительными ведомствами назревал конфликт.

Тогда Кошко, ощерившись, словно пес, у которого отбирают мосол, ехидно поинтересовался у Монахова, а на каком, собственно, основании люди из охранки присутствуют в доме его помощника, Викентия Саввича Двуреченского?

На что очень усталый, наверняка давно не спавший Монахов с заметными уже всем кругами под глазами достал какую-то бумагу и протянул конкуренту:

– У нас все полномочия находиться здесь и проводить обыски. Подтверждены подписью московского градоначальника Адрианова.

Монахов напомнил, что Адрианов является старшим офицером для всех присутствующих – и из сыскного, и из охранки. А бумага за его подписью свидетельствует о том, что делом Двуреченского, как особо важным и политическим, должно заниматься исключительно охранное отделение. После чего сыскарей попросили покинуть помещение.

Ратманов с болью посмотрел на шефа. Крыть тому было нечем. Впрочем, Аркадий Францевич никогда ничего не боялся и сумел с помощью ряда нецензурных, но очень точных выражений донести до Монахова свое мнение о происходящем:

– Это пи…ц!

Разговор на повышенных тонах прервал новый шум с улицы. А вскоре в гостиную влетел и барон фон Штемпель. Будто сегодня каждый считал своим долгом отметиться здесь. Еще раз подтвердив полномочия Монахова, хотя подпись Адрианова уже сделала это за него, ротмистр также призвал Кошко и других сыщиков очистить помещение.

– Аркадий Францевич, сами посудите, – добавил он примирительно, – как-то даже не с руки вам заниматься делом собственного зама, это как отрезать самому себе правую руку, ей-богу!

«Где-то я это уже слышал сегодня, про руку, – подумал Ратманов. – Все-таки и в сыскном у стен есть уши.»

В итоге сыщики покинули дом Двуреченского, передав коллегам из другого правоохранительного ведомства в том числе и железную тележку с наиболее ценными бумагами. Кошко лишь снова выругался напоследок, схватив Ратманова за руку и увлекая за собой на улицу. Однако Монахов и Штемпель и тут помешали планам Аркадия Францевича.

– А вас, Георгий Константинович, мы попросили бы остаться, – неожиданно сказал Монахов. – Вы можете нам еще понадобиться!

В сердцах Кошко сплюнул прямо на ковровую дорожку в доме Викентия Саввича и хмурый, как московское грозовое небо, быстрым шагом удалился. Оставив Ратманова единственным представителем сыскного, если не считать самого Двуреченского, разумеется. А Жора не придумал ничего лучше, чем сесть на диван рядом с опальным коллегой.

Затем, что любопытно, Штемпель и Монахов на пару отдали новое распоряжение. Они отпустили и почти всех сотрудников охранки, объявив, что слишком много народу на столь секретном мероприятии – тоже ни к чему. Остались только самые доверенные. Последним ушел барон, сославшись на другие важные дела по линии политической полиции и напутствуя Монахова:

– Дальше сами, Александр Александрович! Действуйте, как посчитаете нужным… И поспали бы уже, наконец, на ваш изможденный вид нам всем больно смотреть!

– Ничего страшного, Борис Александрович! Покой нам только снится, – отрапортовал Монахов и загадочно улыбнулся.

7

И только сейчас, когда ушли все лишние люди, Александр Монахов, стоя у окна и глядя на вечернюю Москву 1913 года, наконец признался, что настал момент раскрыть карты. Ведь он представляет здесь не столько охранное отделение, сколько Службу эвакуации пропавших во времени, московскую ячейку которой в ранге исполняющего обязанности агент возглавил после дезертирства небезызвестного Викентия Саввича Двуреченского.

– А точнее, Игоря Корнилова, конечно, кого мы обманываем?

Георгий поначалу даже не поверил. Неужели все сейчас и закончится? Монахов вскроет карты, они поговорят с Двуреченским, а потом запустят Ратманова, а точнее Юру Бурлака, обратно в будущее? С помощью «инъекции Геращенкова» ли, числового кода Ландау или даже пули в голову – уже не так важно!

И Монахов уже начал подтверждать его мысли:

– Наша основная миссия, можно сказать, закончена. У моих людей на руках неопровержимые доказательства вины Викентия Саввича, а вернее Корнилова, конечно же. В бумагах, найденных в этом доме, есть все. Компромат не только и не столько на всех нас, сколько на самого Двуреченского-Корнилова. И что важно, все это мы нашли уже в новом вашем доме, Игорь… Уже после того, как вы начали клясться, что я не я и лошадь не моя. Дескать, никакого Корнилова в вашем теле нет и в помине, а благодаря уникальным способностям к перемещению во времени и наработкам товарища Ландау то же самое туловище якобы – я подчеркиваю, якобы! – занял уже другой, неизвестный нам персонаж. Но нет, все это тоже вы – Игорь Иванович Корнилов, самый опасный и самый ценный перебежчик и провокатор в рядах СЭПвВ, за последние пару десятков лет так уж точно!

Ратманов сидел рядом с Двуреченским – или кто там сейчас находился в его теле – и слушал этот разговор с открытым ртом. А с не меньшим интересом наблюдал и за реакцией бывшего сослуживца. На какую-то секунду Георгию стало его даже жаль. Это же Двуреченский, он же должен что-то придумать! Неужели сдастся?

После чего уже Монахов для проформы спросил, есть ли у Игоря Ивановича что сказать, как-то оправдаться? На что Корнилов-Двуреченский неожиданно кивнул на Ратманова:

– Правильно ли я понимаю, что именно этот человек привел всех вас сюда? – спросил он.

«Этот человек! – возмутился Георгий в душе. – По имени слабо назвать?!»

– Все верно, – подтвердил Монахов. – Эта огромная и сложная операция, которую одновременно готовили и специалисты службы в Москве в две тысячи двадцать третьем году, и здесь, в девятьсот тринадцатом, никогда бы не увенчалась успехом без Бурлака-Ратманова!

«Вот оно как!» – Бурлак-Ратманов пребывал в некотором удивлении.

– А стоило ли ради этого так… бесцеремонно поступать со мной, закидывать в прошлое практически безо всякой подготовки и даже предупреждения, без гарантии вернуться назад и без каких-либо контактов «своих» людей в чужом времени? – поинтересовался он настолько вежливо, насколько сумел, учитывая, что изнутри его переполнял гнев.

– Все мы – офицеры СЭПвВ и должны подчиняться приказам, какими бы эти приказы ни были, – ответил Монахов. – Даже если нас о чем-то не предупреждают, используют, так сказать, втемную… посылая тогда и туда, куда нужно службе.

Ратманову-Бурлаку было что возразить. Но Монахов, к его чести, сам развил нужную мысль:

– Хотя, – добавил он, подчеркивая, что высказывает только свое личное мнение, – я согласен не со всеми методами подполковника Геращенкова. При этом не могу не признать, что в данной конкретной ситуации его стратегия сработала…

Слова Монахова прервало неожиданное появление… еще и Казака, «страшного атамана» Матвея Скурихина. Тот буквально материализовался на глазах остальных, бесшумно выйдя из соседней комнаты. Даже Монахов, который вроде бы контролировал всю операцию, выглядел немного удивленным.

– Какими судьбами здесь, Матвей Иванович? – спросил он.

На что Казак, с характерной для него ухмылкой и сверкающим боевым шрамом в свете электрической лампы – дом был оборудован по последнему слову тогдашней техники, – ответил, что хотел еще раз своими глазами посмотреть на эту «шкуру» Двуреченского, а вернее Корнилова. Викентий Саввич же, осознав, что его положение становится все более трагикомическим, приветствовал очередного старого подельника так:

– Здрасьте, Матвей Иванович!

– Забор покрасьте! – ответил тот, выражая свое отношение к хозяину дома.

Ратманов все еще не мог поверить в происходящее. Перед ним стоял Казак – опаснейший уголовник, которого к тому же подозревали в покушении на императора! Жора не сумел совладать с любопытством и все-таки спросил:

– Матвей Иванович, а зачем вы на Николая Александровича покушались? Что он вам такого сделал?

Казак вздохнул, будто он сам не знает зачем, и кивнул на Двуреченского:

– А это вы лучше у него спросите!

– Я не знаю, – спокойно ответил Двуреченский-Корнилов и пожал плечами.

Все выглядело настолько дико и абсурдно, что в комнате повисла неловкая пауза. А потом все, кто находился там… зашлись смехом.

«М-да. Ситуация. Но неужели Викентий Саввич ничего не придумает, чтобы из нее выкарабкаться? Не верю! Это же Двуреченский!» – успел подумать Георгий.

Хихикнул и хозяин дома, несмотря на всю тяжесть предъявленных обвинений. А потом везде погас свет. По особняку забегали «охранители» и агенты СЭПвВ. В темноте раздавались указания Монахова немедленно решить проблему. Кто-то метнулся за спичками, кто-то искал свечи и керосиновую лампу в доме, который был полностью переведен на электричество. Все это сопровождалось матерной бранью Казака. А самыми вежливыми словами были уже знакомые: «Ай да Двуреченский, ай да сукин сын!»

В общей суматохе кто-то схватил Ратманова за руку и потащил за собой в неизвестном направлении. В конце пути был странный звук, напоминающий раскрытие дверей лифта. После чего Георгий очутился в незнакомом помещении. Все также в темноте. И на пару с «подельником».