Текст книги ""Фантастика 2026-68". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Николай Свечин

Соавторы: Сергей Карелин,,Алексей Андреев,Денис Нижегородцев,Лев Котляров,Диана Маш,Владлен Багрянцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 175 (всего у книги 349 страниц)

– Уфф, – вздохнул попаданец.

– Именно… Как говорится, много будешь знать… А так вернешься домой, станешь снова опером, и зачем тебе лишние знания? Придется давать подписку о неразглашении. Или ты уже хочешь влиться в ряды СЭПвВ? А, барон Штемпель? Генетический сбой у тебя есть. А теперь уже и опыт накапливается…

Бурлак-Ратманов на секунду представил, как он переходит из оперов в загадочную лавочку эвакуаторов, и мотнул головой:

– Большего бреда не слышал… Но ты рассказывай дальше.

– Дальше? Ну, слушай. Кроме нас, четырех спецслужб, существует целое движение анархистов. У нас, понимаешь, правила, запреты, конвенции о невмешательстве в ход времени. А им все нипочем и никто не указ. Их мы еще называем партизанами, партизанами времени. Они-то и стараются поменять ход истории. Там тоже ландаутисты, только они активно продвигают свои взгляды на то, как правильно нужно жить. Некоторые террористические акты прошлого – дело их рук. Но это тебе тоже рано знать, точнее, совсем не полагается… Ну, я ответил на большинство твоих вопросов?

– Да, но не на все. – Георгий замялся. – Скажи, а могу я вернуться домой вместе с еще одним человеком?

– Ты имеешь в виду Риту? – сразу сообразил Двуреченский. – Лодыга рассказал мне о ваших отношениях. Нет, Рита обычный человек, ей этого никогда не сделать.

Ратман закручинился. Как жаль… В сердце кольнуло, но он задал следующий вопрос:

– А с материальными предметами? Могу я взять что-то с собой?

– Нет. Только если спрячешь здесь, а потом в будущем придешь и выкопаешь тайник. Если, конечно, за прошедшие сто одиннадцать лет его никто больше не отыщет.

«А это мысль, – задумался Георгий. – Золотые монеты действительно можно зарыть, а потом прийти и выкопать. Надо только не ошибиться с местом».

– Вот я с твоей помощью вернулся обратно, – продолжил он расспросы. – Покинул тело бандита по кличке Жора-Гимназист. А что станет с телом?

– В него вновь вселится душа налетчика Ратманова.

– А где она сейчас?

Двуреченский скривился:

– Да мы сами еще многого не знаем! Есть версия, что имеется некий накопитель, загадочная область, где временно обитают такие вот потерявшиеся души. Отстойник, буферная зона. Помнишь, люди раннего Средневековья были убеждены, будто бы вокруг Земли, выше неба, имеется сфера, наполненная водой?

– Нет, никогда не слышал. Какой еще водой?

– Наподобие морской, – уточнил Викентий Саввич. – Ну, так они думали. Причем наличие огромного резервуара у них сомнений не вызывало никаких. Спорили только о том, для чего сей гигантский запас H2O. А самой убедительной версией древние ученые считали такую – это запас воды для Всемирного потопа.

– Вот чудаки…

– А мы ведь с тех пор не так уж и далеко ушли в познании того, как на самом деле устроен мир. Может, там действительно имеется вода? В таком виде, который люди еще не научились распознавать? И возможно, существует сфера, в которой обитают временно потерявшие тело души?

– Значит, если я переселюсь домой, Ратманов вернется из твоего отстойника в свое прежнее тулово?

Двуреченский вновь ответил обстоятельно:

– Да, если это тело не убьют твои враги. Что вполне вероятно, учти. Один из способов перемещения как раз и связан с физической смертью тела, в котором жила душа ландаутиста. Так иногда бывает. Но до подобного лучше не доводить.

– Ясное дело.

– Но никто до конца не знает, как все это происходит. Ландаутисты – больные люди! Они живут-живут и неожиданно для самих себя оказываются то в семнадцатом веке, то еще где. Это хворь такая, кара неизведанная. То, что на себе сам опробовал, – знаю, то, что мои ребята делали, – видел, но за всех, как это происходит, не скажу! Не обессудь… У каждого своя жизнь, все проживают ее по-разному. И способы перемещения во времени также инвариантны. Но в любом случае речь идет о воздействии на мозг. И хоть, откуда это все пошло, мы до конца не понимаем, но вернуть назад, по крайней мере, – можем!

– Ни хрена себе… А кто сейчас в моем теле, теле капитана Бурлака?

Викентий Саввич пожал плечами:

– Шут его знает. Вероятно, ты лежишь в коме в госпитале. Вернешься – узнаешь.

– А может там оказаться Жоржик-Гимназист? Такой чейндж…

– Нет. Я же сказал – перемещение в будущее невозможно. Для Жоржа это было бы именно таким перемещением. И потом, он не ландаутист, а простой налетчик.

– Если я застрял тут, к примеру, на пять недель, значит, и дома я буду валяться в коме пять недель?

Инспектор невыразительно пожал плечами:

– Когда как. В семидесяти процентах случаев перемещений – мы ведем статистику – время и там и тут совпадает. Но в тридцати процентах – нет. Ты бегаешь тут с наганом пять недель, а когда возвращаешься в себя прежнего, там прошло лишь несколько часов. Или суток – по-всякому бывает. Я, когда возвращался из тысячи семьсот сорокового года, прожил в нем больше месяца. А на работе записали командировку в сорок восемь часов. И командировочные начислили соответственно, сволочи.

– А что ты делал в восемнадцатом веке?

– Готовил побег Ломоносова из прусской армии, куда его забрили рекрутом, – признался инспектор.

– Однако! Может, и впрямь перейти в эту вашу лавочку? Интересными вещами занимаетесь, ребята. Но погоди, погоди… Ведь ваша служба народилась относительно недавно. Стало быть, до ее появления Ломоносов так и застрял в прусской армии? И не стал великим ученым? Вы что, переделали историю задним числом? Не было первого русского гения? Не было его открытий, учреждения Академии наук и всего остального? А говоришь, ход истории нельзя менять! Как же «эффект бабочки» Брэдбери?

Двуреченский отмахнулся:

– Тут мягкое влияние, минимально переделывающее ход времени. До нашего вмешательства Михайло Васильич прослужил у пруссаков три с половиной года. А мы вытащили его через…

Он стал считать вслух:

– Вляпался он в мае, а в октябре уже был свободен… За полгода. Сэкономили русскому гению три года плодотворной жизни.

– Все равно ваша последняя задача противоречит первой, – укорил инспектора попаданец. – Если невмешательство, то во всем.

– А! Это не ко мне, это к начальству.

– А кто у вас главный? Секрет? Тогда расскажи про себя, что можешь. Где сейчас тело подполковника Корнилова?

– В Арзамасе-16[31]31
  Город Саров на юге Нижегородской области, секретный ядерный центр, ранее – Арзамас-16.


[Закрыть], в спецхранилище. Мы, оперативники, называем его реликварием.

– Почему так?

– Ну, реликварий у христиан – это такой сосуд, или ковчег, где хранятся мощи святых. Вот мы по аналогии… Там все наши, кто сейчас в прошлом. Ждут своего часа в искусственной коме.

– А куда вы дели душу настоящего Двуреченского для того, чтобы тебе было в кого вселиться?

– Не было никакого Двуреченского, его придумал человек, которого я сменил.

– Подделал документы, аттестат зрелости, диплом? – уточнил Ратманов.

– Вроде того. Из нашего времени ничего сюда перекинуть нельзя, все приходится лепить на месте.

– Погоди. Но тот, кого ты сменил, – он откуда разжился поддельными бумагами?

Викентий Саввич вздохнул:

– Не забывай, что службе уже шестьдесят лет. Мы имеем глубоко внедренную резидентуру. Первым инспекторам было очень трудно. Все только пробуется, масса ошибок… Несколько человек погибли, несколько пропали без вести. Потерялись во времени. Попадешь в нашу контору, увидишь на стене их портреты.

Ратман зябко повел плечами:

– Потерялись во времени… Б-р-р!

– Нам тоже тяжело, но, конечно, не как им, первопроходцам. Нас меняют. Мне, к слову сказать, осталось торчать тут до конца года. Потом вернусь домой – и два месяца отпуска. Хочу съездить на Алтай, никогда там не был, а все хвалят.

– А сколько вас всего? Или это тоже тайна?

Инспектор скривился, подумал, но все-таки ответил:

– Оперативный состав примерно сто человек. Все, как ты понимаешь, ландаутисты. В аппарате много обычных людей, которые никуда не перемещаются, а просто обеспечивают функционирование службы. Мы, кто с генетическим сбоем, рассеяны по ближайшим временным периодам, примерно в рамках новейшей истории. Например, в Москве тысяча девятьсот двенадцатого года размещена опергруппа СЭПвВ из шести человек. Почему-то именно в этот год часто попадают русские ландаутисты, их приходится искать и вытаскивать. А скоро Первая мировая война и революция! Люди будут под большой угрозой. Еще есть агенты в восьмидесятых годах девятнадцатого века, есть в эпоху Сталина. Залезать в лихолетье Ивана Грозного, насколько мне известно, мои шефы не планируют. Но это преждевременный для тебя разговор. Поскольку ты тоже со сбоем, тебя тоже обязательно попытаются уговорить поступить в нашу лавочку.

– Еще вопросы, – перевел разговор на другое Георгий. – Вот тебя переместили в прошлое. Твой предшественник подделал документы, слепил легенду, то да се. Настоящего Двуреченского не было. А где вы взяли тело, чтобы поместить в него нужную личину? И куда дели, так сказать, предыдущую душу?

– Тело, как правило, берется из пропащей братии, из галахов[32]32
  То же, что босяки – нищие, представители деклассированных слоев общества.


[Закрыть]. Так и так им погибать «от пьянства и от простуд». Кандидата подбирает местный инспектор и защищает перед начальством. Если решение принято, душу несчастного алкаша переселяют в отстойник, о котором никто ничего толком не знает… А новому инспектору приходится сначала лечиться, поскольку здоровье у золоторотцев часто оказывается неважным. А лекарства, сам понимаешь, какие – фармацевтика еще стоит на одной ноге.

– То есть вы фактически убили человека? – поразился попаданец. – Росчерком пера отправили живую душу в какой-то отстойник?

– Ну, так уж и человека, – легкомысленно рассмеялся инспектор. – Так, гниль, босяка-забулдыгу, который перед этим сам себя вычеркнул из нормальной жизни. И притом – ради высоких целей!

– Что-то знакомое… Цель оправдывает средства? Но ведь он все равно человек, божья душа, так сказать. Как вы можете стирать его ластиком? Кто вы такие для этого?

Собеседник Ратмана откинулся на спинку стула и сощурился:

– Капитан полиции, а говоришь как слюнтяй-интеллигент.

– Но…

– Это к начальству! Я лишь исполняю приказы.

– Тоже знакомая фраза, – рассердился Георгий. Но ему нужны были ответы на вопросы, и он сбавил тон: – Что будет с твоим телом, когда ты вернешься в наше время? В него снова вселится босяк? Как же он удивится, обнаружив себя губернским секретарем и чиновником для поручений сыскной полиции! А как удивятся сослуживцы Двуреченского!

– В моем случае меня заменит наш оперативник, я как раз сейчас готовлю его к переселению, чтобы он не напортачил. Но вообще бывает всякое. Если бы не смена, в тело Двуреченского действительно переехал бы, как в свою прежнюю квартиру, голодранец.

– Стой! – вдруг понял смысл этих слов попаданец. – Значит, когда я вернусь в двадцать третий год, мое место займет Жоржик-Гимназист???

– Конечно, – подтвердил Викентий Саввич. – А, ты про Риту… Да, она унаследует вместо тебя налетчика Ратмана, который ни сном ни духом. И я даже не представляю, как ты ей объяснишь, как подготовишь. Что бы ты ей ни сказал, она наверняка сочтет тебя сумасшедшим.

Оба надолго замолчали. Георгий переваривал новость. Как же так? А может, ему остаться здесь? Но служба по эвакуации уже все решила за него. Перекинут через сто одиннадцать лет, как мешок картошки через забор. А Риту Хряк забьет до смерти…

Тут Двуреченский неожиданно сказал:

– Впрочем, тебя могут убить. Тот же Хряк, к примеру, мечтает о подобном исходе.

– Меня – убить?

– Не совсем тебя. Налетчика Ратманова.

– А я?

– Ты перенесешься в свое время целый и невредимый, это мы умеем. Рита сочтет, что ты мертв. Все лучше, чем любить то же тело, но населенное другой душой. Да еще такой, как у бандита Жоржика.

Консильери крутил головой, которую заломило с новой силой.

– А другой вариант есть?

– Какой другой?

– Я остаюсь в тысяча девятьсот двенадцатом году, записываюсь в вашу опергруппу…

Губернский секретарь напомнил:

– У меня приказ вернуть тебя.

– А если я сбегу? Поменяю документы, исчезну из виду?

– Юрий! Возьми себя в руки. Ты болен редкой и страшной болезнью – ландаутизмом. Пока мы рядом, можем помочь сохранить себя. Ты будешь под надзором, есть наработки, смягчающие приступы болезни и делающие их более редкими…

На этих словах Двуреченский закашлялся. Жора даже вызвался помочь, потянулся налить чиновнику воды. Но тот жестом показал – не надо, сам. А потом достал из шкафа синюю колбочку, откупорил крышечку и выпил ее содержимое до дна. После чего продолжил как ни в чем не бывало:

– Я сам постоянно принимаю особые препараты, чтобы не оказаться против своей воли в чужом времени. Ты их тоже получишь. А если убежишь? И через неделю окажешься в године нашествия на Русь татаро-монголов? В тринадцатом веке где-нибудь в Старой Рязани? Что тогда будешь делать? Локти кусать? И потом – все малодушие из-за гулящей девки? Ты полагаешь, это любовь на всю оставшуюся жизнь? И можно ломать жизнь себе и окружающим ради какой-то потаскухи?

Капитан сжал кулаки, но сдержался. А инспектор добавил в голос металла:

– Ты на службе. У тебя есть обязанности. А еще жена и мать. Сначала вернись, доложи начальству, где ты пропадал две недели, а потом оно распорядится. Ты не турист, а капитан, старший оперуполномоченный ОРППЛ[33]33
  Отдел расследования преступлений против личности, в просторечье – убойный отдел.


[Закрыть], ты присягу давал.

– Разрешите последний вопрос, товарищ подполковник. – Бурлак-Ратманов встал.

– Спрашивайте.

– Могу я вернуться, перевестись из полиции к вам и попроситься обратно сюда, но уже как оперативник СЭПвВ?

– Возможно. Нам нужны опытные кадры, имеющие генетический сбой. Я доложу руководству о вашем желании.

Тогда Юрий-Георгий задал самый главный для него на сегодня вопрос:

– А Рита? Она увидит перед собой другого человека, когда я вновь разыщу ее?

– Да. И нам придется убить настоящего Ратманова, чтобы он не претендовал на вашу личину.

– Убивать нельзя даже бандита, – тихо возразил попаданец.

– Тогда у тебя есть всего один вариант. Понимаешь какой?

– Так точно, товарищ подполковник. Провести с ней разъяснительную беседу. Доказать, что я уйду, чтобы вернуться. С именем, лицом и телом другого человека.

– Но с прежней душой, – уточнил Двуреченский.

– Но с прежней душой, – повторил Георгий. – Ну и влип я…

Инспектор смотрел на него со смесью жалости и удивления:

– Неужели она действительно так много для тебя значит? Дочь вора, любовница бандита…

Георгий молчал. Викентий Саввич развернул его к двери и слегка подтолкнул в спину:

– Иди, перевари все, что услышал. Я подумаю, как тебе помочь. Но и ты мне поможешь тоже.

– Как? – обернулся консильери.

– Я хотел сообщить все сразу. Но вижу, что тебе надо прийти в себя. Жду здесь завтра утром, к семи до полудня. Сумеешь? Тогда услышишь мой план и поищешь в нем оптимальное место.

– Договорились.

– К Рите пока не ходи, Хряк за ней следит, чтобы она вывела его на тебя. Сними номер в гостинице на краю города, вот тебе другой паспорт. Жду в семь, нам предстоит еще один серьезный разговор.

– Серьезнее этого? – вскинулся Георгий.

– Для меня – да. И еще совет, – инспектор вдруг улыбнулся, – когда будешь объясняться с Ритой, скажи: я приду к тебе с новым лицом и назову пароль.

– Пароль?

– Конечно. Ключевая фраза, по которой она тебя узнает.

– И какая это фраза? – хмуро поинтересовался попаданец.

– «Здравствуйте, я барон Штемпель».

– Ха! Ну, до завтра, – обдумал и согласился Ратманов-Бурлак.

Глава 8
Бугровские миллионы

1

А за сто лет до описываемых событий другой бурлак тащил по Волге баржу с солью. Неграмотный мужик, сирота, да еще и старообрядец, которых официальная власть и церковь загнали в дремучие леса Нижегородской губернии, нищий оборванец – он почти разменял четвертый десяток, но еще ничего не добился в жизни. А в округе был известен просто как Петруха-балалаечник.

Бойкий, но трезвый и смирный, весной он появлялся на пристани одним из самых первых, еще до прилета жаворонков, лишь только лед на Волге начинал синеть и подтаивать. За плечами – старый мешок, на лямке – ложка да торчащая из мешка балалайка – все, что и было у него тогда за душой.

Но был один коллега по самому тяжелому бурлацкому промыслу, который уже тогда выделял кряжистого нижегородца среди прочих. Сам в артели недавно, явно приезжий, по собственным словам – с верховьев Камы, но особо на эту тему не распространялся. Просил звать его просто – Андреем. Но однажды под воздействием паров браги в местном кабаке проговорился и вдруг назвал себя… Сталкером. Хотя потом и отрицал это.

А в другой раз стояли они с Петрухой на восточной окраине Рождественской стороны Нижнего Новгорода. Смотрели вместе вдаль, где темные потоки Оки разбавляли основное течение Волги-матушки. Наблюдали за разгрузкой соли на казенных складах, разбросанных по окскому берегу вверх по течению. Да за баржами, которые их собратья тащили по реке.

Петруха привычно взялся за балалайку. Какой отдых без песни?

– Дубина, дубинушка… Подернем, подернем… Эй, ухнем… Эх, зеленая, сама пойдет… – заголосил балалаечник.

К слову, знаменитой «Дубинушки», исполнением которой прославился великий бас Федор Шаляпин, тогда еще не было. Как и самого Шаляпина. Но были отдельные напевы про дубинушку у местных бурлаков и лесорубов, которые впоследствии и сложились в известнейшее музыкальное произведение.

Андрей в очередной раз прослушал «Дубинушку» и задумчиво произнес, указывая на ближайшую баржу – или расшиву, как тогда говорили:

– Никогда не задумывался, что сам мог бы управлять расшивой, а не работать на дядю?

– На дядю? – перестал бренчать Петруха.

– Ну, на Шастуна. – Андрей упомянул старосту бурлацкой артели.

– Шастун – большой человек, много весен за плечами, я не знаю другого такого бурлака.

– Ну а ты сколько?

– Сколько-сколько… Я-то грамоте не обучен. Пущай другие считают, – засмеялся балалаечник. – Но всяко меньше его-то.

– Ну да, ну да.

Затем взгляд Андрея, а вслед за ним и Петрухи, упал на ближайший соляной склад, где все это время шла бойкая разгрузка.

– А ты не… – начал было Андрей.

– Эка смущаешь ты меня, Андрюха, – признался балалаечник, улыбаясь. – Сейчас спросишь, не хочу ли я себе такой же склад, да заправлять в нем, как барин…

– А не хочешь? – Провокатор сделал все, чтобы такая мысль уже начала циркулировать в голове бедного крестьянина, мало что зарабатывающего на отхожих бурлацких промыслах.

– Ну, смотри. – Петруха помахал перед ним балалайкой. – Все, что у меня есть, – заплечный мешок да вот это… Пою я плохо, все больше для себя. Ну да есть еще руки да ноги. Только они меня и кормят, не дают с голоду помереть. Никто мне денег на обзаведение не даст, нищий я потому что… А случись с руками чего, придется, наверное, и головой поработать. Тогда уж загадывать не буду, сгину ли совсем с бела света, или найдется какое другое мне применение. Сие – на усмотрение Господа Бога!

– Просто так денег тебе действительно не дадут, а только под заклад, – возразил собеседник.

– Ха-ха! А что мне заложить-то? Медный крестик-чертогон с шеи, а? Пустой у нас с тобой разговор получается, Андрюха.

– У тебя дома иконы древнего письма имеются?

– Дониконианские? Полный киот. От дедов-прадедов достались. И что?

– И еще, наверное, рукописные книги есть, с поучениями Аввакума и других честных веротерпимцев?

– Есть и книги. Но что с того?

– А ты их, Петруха, и заложи другим двоеданам[34]34
  Двоедан – старообрядец, раскольник.


[Закрыть], которые побогаче тебя будут. Такие образа да книги в Москве и на Иргизе тысячи стоят. А ты попроси пятьсот рублей ассигнациями. Тебе их хватит, чтобы расшиву нанять и верховым товаром ее нагрузить. В Астрахань доставишь лес, продашь, а на выручку купишь балыков да икры. Потянешь икру вверх, чаще меняй лед в леднике. Чтобы не испортилась. Ежели раньше всех спуститься да с икрой и балыками обратно подняться, лучшую цену сорвешь. Да выйдешь в люди.

Петруха смотрел на приятеля и шевелил губами, повторяя его слова. Потом спохватился:

– Как же я образа дедовские заложу?! Грех-то какой! А ежели не верну долг?

– Тогда останешься без икон. Но ты не робей, действуй смело. Греха нет в том, чтобы старые иконы помогли людям жизнь улучшить.

– Страшные советы ты даешь, Андрей. А еще друг называется…

– Не бойся. Ничего никогда не бойся, верь в себя. И у тебя получится.

Андрей замолчал и стал смотреть на место слияния Оки и Волги. Проходят годы, десятилетия и даже века, но глобально ничего ведь не меняется…

2

Странный гость с верховьев Камы пробыл в бурлацкой артели Петрухи-балалаечника недолго. Куда дальше завела его судьбина – одному Богу известно. Но память о себе чужак все-таки оставил. Во всяком случае, в воображении молодого неграмотного бурлака.

А вскоре с Петрухой случилась пренеприятная история, которая могла бы поставить крест и на его «карьере», и даже на всей жизни. Если б не было того разговора.

Стояла ненастная погода. Несмотря на конец лета, вдруг ударили заморозки. Деревянные мостки между очередной расшивой и складом заиндевели. И в какой-то момент Петруха поскользнулся с двумя тяжеленными мешками за спиной.

Упал Петруха под своей непосильной ношей в холодную воду, вдобавок сильно расшибся. И упустил мешки с солью, которая пошла на корм рыбам.

В следующие несколько дней он еле ходил. Но, сцепив зубы, даром таскал все новые партии соли, отрабатывая утрату прежней. И нет-нет да и вспоминал тот разговор с приезжим, который теперь уже не выходил у него из головы.

«А ты никогда не задумывался?..»

«А управлять расшивой?..»

«Не хочешь такой же склад?..»

«Заложи дедовы образа…»

Наутро, отработав положенное перед Шастуном и помолившись на удачу перед старообрядческой иконой священномученику Аввакуму, Петруха-балалаечник пошел не к расшиве, где его все ждали, а к складу на берегу.

Знакомый приказчик Никодим не удивился. Петруха был одним из самых трудолюбивых бурлаков, которых он знал, брался за любую работу и вообще проводил здесь больше времени, чем все остальные. Но все же…

– Ты чего здесь? – спросил Никодим. – Шастун вроде в Кунавине сейчас.

Петруха кивнул.

– Ну так, а ты чего здесь? – повторил приказчик, повышая голос.

– Слухай, Никодим, хочу в приказчики…

– Чего?!

– Хочу пойти в приказчики. Как ты, – тихо, но уверенно повторил бурлак.

– Какие тебе приказчики?! – вспылил Никодим. – Ты ж неграмотный!

– Выучусь…

– Ты ж… Ты ж… У тебя ж за душой ничего нет!

– Есть. Желание работать и честность.

– Дык, приказчик у нас уже есть. А на честности далеко не уедешь. – Никодим не мог поверить метаморфозе, произошедшей с Петрухой. Он разглядывал его, словно впервые видел, пытаясь найти ответы где-то во внешности старого знакомца.

– Ты не боись, я изрядно смотрел за разгрузкой соли, знаю, что приказчиков много не бывает.

– Я… Я не…

– Я буду твоей правой рукой, твоим первым помощником, мне точно можно доверять.

Петруха смотрел на Никодима с надеждой, почти с мольбой. И тот не устоял.

– Ну… Ну… Ладно… Только енто, Петрух…

– Петр, Егоров сын, – поправил бывший Петруха-балалаечник. Тихо, но в то же время уверенно.

3

Дела Петра Егоровича Бугрова довольно быстро пошли в гору. Так и не выучившись грамоте – ну, не дано, – предприимчивый мужик тем не менее довольно быстро сколотил вокруг себя сплоченную ватагу из числа старых знакомцев, бурлаков и лесорубов. Некоторое время искал и Андрея. И даже хотел его отблагодарить за «правильные слова». Но тот словно в воду канул. Никто его больше не видел.

Петр же рискнул и сделал так, как посоветовал ему приятель – заложил старые иконы и рукописные древлеправославные книги богатому одноверцу. Получил за них полтыщи! Нанял расшиву, нагрузил ее ветлужским лесом и пошел вниз по Волге. Продавать лес в Козьмодемьянске, на бирже, не стал, а спустился в самую Астрахань. Где и выручил за дерево втрое больше.

Тут же, не теряя ни дня, приобрел на весь доход лучших балыков, икры, и потянули бурлаки расшиву обратно в Нижний Новгород. Петр менял лед как можно чаще, довез дорогой груз в целости и сохранности, и опять не стал его продавать по местным низким ценам. А доставил в Москву, где и сорвал куш как самый первый продавец деликатесов нового улова. Ссуду он смог вернуть полностью и еще остался в прибыли, с которой и продолжил деловые операции.

Никодим же вскоре начал артачиться. Завидовал успеху вчерашнего балалаечника. Не мог взять в толк, как тому удалось настолько измениться. Ну и оплакивал собственную судьбинушку, те годы, что он верой и правдой служил приказчиком, думая, что это его призвание. Теперь уже он не был в этом уверен, проигрывая по всем статьям более молодому «выскочке».

Но потом состоялся тяжелый разговор в кабаке возле Ивановской башни Нижегородского кремля. Спустя сто лет эти места воспоет Максим Горький. Расскажет всей России и всему просвещенному миру о жизни на дне, босяках и прочих маргиналах. А тогда тут… просто были босяки, без Горького. Да медовуха, которую Бугров почти не потреблял, только если ради дела.

За крынкой пенного Никодим и высказал ему все, что наболело. Бугров выслушал и хотел было ответить так же громко, хлестко, по-мужски. Но отчего-то вспомнил последний разговор с Андреем. И сумел найти правильные слова уже для Никодима:

– Бог указал пчеле соты строить, и не станет она землю копать или в навозе рыться, как жук. Коли дал Бог человеку ум, так надо работать и им.

– Чего?! – Никодим даже хмельной удивлялся новым, мессианским ноткам в характере старого знакомого.

– Я говорю: мужику выгоднее работать смыслом своим, чем спиною или, по крайности, прилагать к делу и разум свой, а не одни плеча.

– Ну а я что? – не понимал Никодим.

– Ты все правильно делаешь. Только сам рассуди – куда ты пойдешь от меня, да в обиде великой? Кому ты там так нужен, как мне? Не лучше ли тебе стать правой рукою моей да сообща все дела и вершить?

Никодим задумался. В обиде своей он даже не видел такого простого выхода из положения. А ведь действительно – кому он там нужен? Простой мелкий приказчик, каким он был годами до встречи с Бугровым. А теперь может стать хоть и вторым, но участником все разрастающегося предприятия. Работать не на дядю, а на уже многими уважаемого Петра Егоровича.

В том же трактире два сметливых русских мужика пожали друг другу руки и с тех пор вершили дела вместе, постепенно наращивая влияние рода Бугровых в Нижнем Новгороде, да и во всей России.

А кроме прочего грамотный и сильный в цифрах Никодим стал первым счетоводом, бухгалтером и главным финансовым советником Петра Егоровича. Отвечал он и за особую кассу, скрытую ото всех посторонних в рогоже. Похожей на тот мешок из-под соли, что пошла на корм рыбам.

4

Вскоре торговец солью спустил на воду собственную новую баржу, сначала одну, потом вторую, третью. Продолжая держать суда, Бугров стал активно приторговывать и хлебом. А потом начал брать у государства подряды на строительство дорог и домов, присутственных заведений и храмов, стал едва ли не монополистом в деле расширения уже гремевшей к тому времени Нижегородской ярмарки.

Никодим аккуратно все записывал. И откладывал процент от всего в рогожу, а потом еще одну, и еще. На черный день, так сказать. Хотя пока бизнесу Петра Егоровича почти всегда светило солнце и ничто, как говорится, не предвещало.

В Нижнем Бугрова запомнили исполнительным и максимально точным в делах, из-за чего его предприятие, как правило, избегало претензий со стороны властей. Об этом писал в воспоминаниях знаменитый составитель «Толкового словаря живого великорусского языка» Владимир Даль. Он лично и довольно хорошо знал Бугрова.

К взяткам Петр Егорович относился очень по-своему, творчески. Деньгами предпочитал не давать, но мог отблагодарить властей предержащих мукой.

– Ты приди ко мне завтра, – говаривал он кому-то из чиновников, – я дам тебе записочку, по которой тебе из лавки и отпустят пшеничной мучки.

А когда чиновник приходил, разыгрывалась следующая картина.

– А, ты пришел, здорово, барин! Вот тебе бумага, перо и чернила, и пиши, что я скажу: «Отпустить сему подателю один пуд третьего сорта пшеничной муки». Что, написал? Ну давай теперь я подпишу…

После чего каракулями выводил едва ли не единственную выученную надпись – «Бугровъ». До конца жизни он оставался совершенно безграмотным. А те же чиновники, пользуясь этим, писали в записке от всесильного магната не то, что он диктовал, а, к примеру, – «отпустить пять пудов пшеничной муки первого сорту» вместо одного пуда третьего.

Плюс иногда некоторые чиновники приходили в дом Бугрова и выпрашивали… денег на похмелье. И он давал. Только не более двух двугривенных, которые всегда имелись в большой деревянной чашке, стоявшей на полке в кухне.

А еще больше Петр Егорович раскрывался на торгах – самом главном источнике своего благосостояния. Все-таки он был не прост. Иначе бы уже давно развалилась вся его империя. По свидетельствам современников, наряду с безграмотностью у бывшего крестьянина невероятным образом были развиты сметливость и сообразительность. В пальцах двух его рук заключалась чуть ли не высшая математика, благодаря которой он очень быстро соображал число потребного материала или денег и едва ли потерпел в своей многолетней предпринимательской практике хотя бы одну неудачу или убыток…

Не менее оригинален Бугров был и в быту. Притрагивался ли бывший Петруха-балалаечник к музыкальному инструменту на склоне своих лет, свидетельств не осталось. Но осталось – о сверхбережливом и аскетичном отношении к собственной персоне, несмотря на огромное состояние и все наполняющуюся рогожу.

Вот как о миллионере и вершителе судеб делового мира Нижегородчины вспоминал современник Бугрова-старшего, чиновник местной палаты государственных имуществ Василий Глориантов:

«Петр Егорыч Бугров, удельный крестьянин Семеновского уезда, в Н. Новгороде имел дома, производил в широких размерах хлебную торговлю и в то же время занимался казенными подрядами, в которых по своим большим денежным средствам всегда и везде считался главным действующим лицом. Несмотря на свои громадные денежные средства, он по наружности нисколько не отличался от обыкновенного крестьянина и не допускал по отношению к себе никакой роскоши.

Жилище свое он пристроил в кухне, где его часто находили лежащим или на печи, или на полатях. Пища его была – щи с черным хлебом и каша, а в виде роскоши – белый хлеб, испеченный из самого низкого сорта пшеничной муки, в посты же заставали его за большою деревянною чашкою, наполненною квасом, капустою с луком и солеными огурцами. Чаю он не пил, считая за грех… По городу ездил на дрянной лошаденке, запряженной в дроги, с висячею для ног подножкою; сбруя на лошади была тоже незавидная…»

Уже в преклонном возрасте, за семьдесят, с воцарением Царя-освободителя, Петр Егорыч передал накопленные миллионы и все движимое и недвижимое имущество единственному сыну Александру. А сам удалился доживать свой век в деревню Попово той же Нижегородской губернии.