Текст книги ""Фантастика 2026-68". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Николай Свечин

Соавторы: Сергей Карелин,,Алексей Андреев,Денис Нижегородцев,Лев Котляров,Диана Маш,Владлен Багрянцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 180 (всего у книги 349 страниц)

Он чувствует теперь, что едва ли не изменяет с собственной женой… Рите! Привык, что жена – это просто такое слово в свидетельстве о браке. А так – она никогда его не понимала и не поймет. И даже близость с ней – это сплошной компромисс, который не устраивает ни его, ни ее.

– Прости. – Юра решает остановить это безумие. – Я обещал встретиться с Петром. Мне нужно идти.

– Когда? Сейчас?! – не верит жена, выпуская из рук его наполовину расстегнутую рубашку.

– Прости.

Юра на ходу застегивает пуговицы рубашки. Хватает ветровку, чтобы надеть ее уже в лифте. И покидает квартиру, хлопнув дверью.

11

Он идет по улицам. И жадно разглядывает витрины. Как бы не приняли за сумасшедшего! Но если все-таки он что-то изменил в прошлом, то и магазины должны быть другие, и дома, вообще все…

Однако дома и магазины вроде все на месте. Во всяком случае, ничего такого особенного в глаза не бросается. Или просто он ничего не помнит? Блин, как он вообще здесь раньше ходил на работу и с работы, на автопилоте?! Или просто это были раннее утро и максимально поздний вечер, когда элементарно было темно…

До «Стендапа» на Трубной еще есть какое-то время. Можно покружить по центру Москвы. Сравнить век XXI с началом XX.

Вот тут еще недавно было здание, в котором он якшался с Хряком и компанией, а теперь стоит другое, современное. Пройдя мимо нескольких таких «было – стало», Бурлак отмечает, что в каждом времени в принципе можно найти свою красоту. И сейчас он даже не ответит, какая Москва ему больше нравится. Просто век назад она поражала его своей непривычностью и стариной. Теперь же поражает новизной. И где-то про себя он отмечает: вот Хитровку правильно снесли, такой клоаки Москве не надобно…

12

«Добрый вечер! Меня зовут Алексей Хохрев. И я резидент стендап-клуба».

Зал взрывается аплодисментами. Происходящее Бурлаку все еще непривычно. Но рядом сидит Петр. Улыбка до ушей и полная гармония с миром. Это немного передается даже Юре. Вдобавок Петр протягивает другу бокал и чокается своим.

А комик со сцены продолжает:

«Купили мы, значит, с женой дом в Подмосковье. И не где-нибудь, а в одном поселке с Natanом. Знаете Natanа? Прикиньте, а я еще недавно не знал Natanа!»

Зал снова взрывается аплодисментами и хохотом.

Но в памяти экс-попаданца вдруг всплывает зал дореволюционного кинотеатра «Волшебные грезы», куда он ходил с Ритой. Нет, он не знает Natanа. Да и знать не хочет! А немая черно-белая фильма ему даже ближе, чем творчество этого рэпера. Это же рэпер?

«Но жена вовремя провела со мной разъяснительную работу, каждый день ставила почти все известные треки Natanа. И примерно через пару недель… я понимаю, что это певец такой… а не ее гинеколог Натан Борисович Шульман…»

В зале снова хохот. Бурлак обводит глазами сытую, модно одетую московскую публику и еще явственнее чувствует себя осколком прошлого…

После вечера стендапа, от которого ни уму ни сердцу, друзьям выпадает возможность наконец поговорить по душам. Облокотившись на барную стойку, чуть захмелевший Петр уже какое-то время с увлечением рассказывает что-то из разряда «все бабы дуры». После чего для порядка интересуется:

– А с твоей все ок?

Но, пожалуй, это не та тема, которой Юра мечтал бы посвятить сегодняшний вечер… Чтобы настолько бездарно упустить возможность хоть с кем-то поделиться своим внутренним состоянием и рассказать о путешествиях во времени!

Вот только с чего начать? И как при этом не выглядеть сумасшедшим? Вот он, истинный casus electionis – казус выбора. Скажешь честно – не поверит, соврешь – будешь мучиться от того, что не сказал. Но какой-то выбор сделать нужно…

– Моя сегодня в игривом настроении. Пришел с работы, сижу, никого не трогаю. А эта вдруг накидывается на меня и давай раздевать, почти с порога, еле отбился… – рассказывает Бурлак, хотя на душе противно.

Глава 12
Новое назначение

1

Да, на душе не очень… Ведь так и не рассказал, даже лучшему другу. Возможно, стоит пока залечь на дно, уйти во внутреннюю эмиграцию, чтобы самому сначала все осмыслить. И уже потом, одному или с кем-то, со всем этим справиться.

Он проходит мимо витрины магазина редких книг на Петровке. Останавливается. Миловидная продавщица призывно улыбается старому знакомому. Жестом указывает на стеллаж – недавний привоз. В этом отношении ничего не поменялось. Бурлак – по-прежнему старый букинист, любитель книг и винтажных вещей. Хоть какая-то стабильность.

Опер спускается вниз, на Трубную. Чего ему не хватало в Москве 1912 года, так это привычного: «Осторожно, двери закрываются!» На машине по центру современной столицы с пробками и платными парковками особо не наездишься, а под землей он – свой человек.

На метро до Таганки, а вернее «Площади Ильича» – минут 10. Три остановки по салатовой ветке, и он уже там. Не то что до революции, где Георгий Ратманов час трясся бы туда на извозчике, огибая зловонную Хитровку и другие неблагополучные районы востока Первопрестольной.

Прямо за «Площадью Ильича» когда-то располагалась Рогожская застава. Ну а он вспоминает это место из-за кладбища старообрядцев белокриницкого согласия, где Двуреченский уже давным-давно спрятал клад Бугрова. Была там отписана доля и попаданцу, причем весьма существенная. По словам чиновника для поручений при сыскной полиции, на всю жизнь хватило бы, и даже на несколько жизней.

2

Кладбище и спустя столетие – намоленное место, где с утра до ночи идет своя жизнь. По аллеям гуляют парни в косоворотках и девушки в платках до самых глаз, словно сошедшие с экрана картины про старую Россию. Туда-сюда снуют богомольцы и батюшки, садовники разбивают клумбу.

Бурлак с трудом дожидается темноты, чтобы не привлечь к себе внимания. Входит в подвал Покровского собора, который высмотрел заранее. И, удостоверившись, что вокруг никого нет, проникает внутрь.

Так… Вон заветный угол. И так же завален всяким хламом, как и в 1912 году. Неужто за минувшее столетие никто сюда так и не забрался и не отыскал восемь мешков с золотом? У капитана даже немного кружится голова – от волнения и… немного от жадности.

С бьющимся сердцем он включает фонарик в мобильном телефоне. Посветив самому себе, забирается в дальний угол, раскидывает всякую рухлядь и застывает. Вместо восьми упитанных мешков остался только один, да и тот как будто не полный. Ах, Двуреченский, Двуреченский… Обокрал-таки партнера.

Капитан приподнимает мешок – и впрямь легкий. Вместо двадцати килограммов от силы восемь. А вдруг там лишь пара кирпичей – последняя шутка дезертира из СЭПвВ?

Опер оглядывается. Темно. Мокро. Грязно. Противно. Но не страшно. Чуть вдалеке пробегает застигнутая врасплох крыса. Если судить по облезлому хвосту, предательски торчащему из-за груды кирпичей. А где-то за стенкой ухает еще и летучая мышь. Не хватало еще коронавирусом заразиться. В прошлом веке, когда его еще не изобрели, такое было бы невозможно…

Но пора уходить. Хоть на душе и свербит – обманули дурака на четыре кулака… Так что все-таки внутри? А мешок зашит: не вспорешь – не проверишь. Опытный опер решает сделать это в другом месте.

3

Где легче всего спрятать мешок с деньгами и драгоценностями в современной Москве? Например, в большом пакете с ручками из гипермаркета «Лента». А еще лучше в двух или трех. И спрятано будет надежнее, и риск раскидать все по тротуару минимальный, и нести удобнее.

Ну а географически легче всего скрывать ценности… в полиции. Особенно если ты там работаешь и давно имеешь схроны для подобных вещей.

– Здравия желаю, товарищ капитан! – здоровается молодой ретивый сотрудник.

– И тебе дай бог здоровья, – отвечает Бурлак, подходя к гаражам полицейских, прямо за зданием РУВД.

– Никак резину решили поменять? – предполагает лейтенантик, глядя на довольно внушительный, но все же не настолько огромный пакет в руках старшего офицера.

– Ага, на колеса игрушечного автомобиля, – огрызается бывший попаданец. – Тебе самому не пора шины сменить?

– Все-все, понял-понял. – Назойливый сослуживец поднимает руки вверх и идет к себе.

Бурлак отпирает гараж, который на поверку оказывается чем-то средним между пустым ремонтным боксом и музеем всякой всячины, в основном старины. Запирает за собой дверь на несколько засовов. Забрасывает мешок через квадратное отверстие в дощатом потолке между первым и вторым этажами. Буднично переодевается и моет руки в навесном умывальнике, как на даче.

Основная часть действа происходит уже на втором этаже гаража. Здесь располагается что-то вроде места, где вполне можно залечь на дно и даже неплохо жить какое-то время.

Честь вскрыть дореволюционный дуван выпадает обычному резаку из OBI. Бурлак аккуратно проходится по самым легко прошитым стежкам. И вскоре на газете «Утро России» черт знает какого года уже лежат золотые червонцы, полуимпериалы и империалы последнего русского императора. Довольно много, больше тысячи штук. Неплохо-неплохо…

Но, блин, это совсем не то, что он ожидал! Где обещанный миллиард? После того как Двуреченский провел его с мешками с золотом, оставив вместо восьми штук только один, оставалась еще слабая надежда, что хотя бы этот, последний мешок из прошлого, доверху набит рыжьем. Но нет… Обман… Везде обман…

И да, еще кое-чего не хватает. Записки с названием банка и номером счета. Юра шарит на дне мешка и находит искомую бумажку. А на ней какие-то каракули. Бурлак сразу понимает, что это почерк Двуреченского. Остается только прочитать, устранив противоречия между дореволюционными нормами русского языка – чиновник почему-то решил, что так писать из прошлого будет надежнее, – и элементарными потертостями от времени, которые вымарали из предложений целые слова.

Для этого Бурлак перемещается еще на несколько метров вглубь тайного жилища. После чего в доселе темном углу обнаруживается большой письменный стол, оборудованный самыми разными причиндалами: от токарного станка и паяльника до наждака с набором заточенных кинжалов и настольной лампы на длинной «руке», сложенной в «локте».

Сев под лампу и наполнив клетушку ярким светом, опер довольно споро разбирается с дореволюционной грамматикой и полностью восстанавливает смысл раритетной бумаги.

Из послания Двуреченского следует вот что:

«Дорогой ЮБ!

Надеюсь, ты жив-здоров и отыскал этот мешок с сокровищами. Для начала тебе хватит. Остальная твоя доля помещена, как я и обещал, в „Бэнк оф Америка“, можешь идти в любое удобное для тебя отделение. Номер NX 3278 03272/0004. Пароль, надеюсь, ты помнишь! Без него ни тебе, ни кому другому денег не дадут. Знаю, что расстались мы внезапно и раньше, чем ты мог бы этого хотеть, но жизнь полна сюрпризов. Особенно когда все в первый раз. За меня не беспокойся. Все хорошо. И согласно означенному плану. Твой ИК».

Вот пройдоха. Бурлак даже улыбается. Злость куда-то улетучивается. А глядя на добро, рассыпанное на газете, можно предположить, что тут все равно миллионов на сорок современных рублей, если пойти в скупку. Действительно, по сравнению с обычной зарплатой полицейского – хватит на всю жизнь, а то и больше. На домик в Гороховце точно хватит. Корнилов-Двуреченский оставил ему «хоть что-то». А если еще и наведаться в США…

А за какой хоть год газета под кладом? Юрий с трудом находит на почерневшей странице «шапку» за январь 1914-го.

Но не став углубляться в теорию временных перемещений, Бурлак сует мешок под старые покрышки и решает съездить еще по одному адресу. У него остается последняя надежда – что второй его «маленький кладик», спрятанный в Политехническом музее, никто не тронул.

4

Большая удача, что подвал Покровского собора за сто одиннадцать лет никто не обыскал. Когда конфисковывали церковные ценности, наверняка гэпэушники обшарили в Рогоже все углы. А этот пропустили! Музей – совсем другое дело, здесь жизнь никогда не останавливалась. Надо только отыскать конно-саперный чемодан…

Так, уговаривая себя, опер заявляется в музей возле Лубянской площади. Показывает сторожу на входе удостоверение и спускается вниз, где опять бьется его сердце, словно паровой молот. Ну? Ну?

Найдя заветную дверь, Бурлак не верит своим глазам. Сама по себе облезлая, давно не чищенная… Но на петлях висит тот самый замок, который подвесил еще Жора-Гимназист! Пусть и закрашенный так, что в замочную скважину ключ не просунешь. Вот это чудеса. Или там пусто?

Капитан фомкой сбивает замок, распахивает дверь и видит свой чемодан. Пыльный, серый, отмеривший целое столетие. Щелчок замков. Все на месте. Блестят монеты, много монет… Вот это да. Вторая удача подряд, как в сказке!

Он с трудом запихивает чемодан в прихваченный чехол от палатки, взваливает на плечи и идет к лестнице. Тяжело, но приятно…

Как вдруг сверху слышит грозный окрик:

– Кто здесь?

Дьявол! Бурлак чуть было не берется за табельное оружие, но вовремя соображает. Голос ему знаком. Это начальник охраны музея, отставной майор милиции Вася Леонтьев.

– Вась, это я, Бурлак. Чего разорался?

– Бурлак? – Начальник охраны, лысый и полный, с трудом сбегает вниз. – А чего тащишь из подведомственного мне учреждения?

– Аппаратуру слежения. Велели сдать обратно в хозчасть.

– Юра, какую нахрен аппаратуру? Почему я ничего о ней не знаю? Ну-ка, раскрой чехол.

Но капитан и не думает этого сделать. Решив «поучить» собеседника:

– Потому не знаешь, Васек, что ты в это время ловил рыбу на Селигере. Обошлись без тебя, товарищ майор в отставке…

Опешив от такой бесцеремонности, майор стоит и беззвучно, как рыба, шевелит губами.

– А в подведомственном тебе учреждении наркоманы какие-то шустрят, скорее всего. Распустил ты их… – добивает Бурлак знакомого.

И, кряхтя под тяжестью «аппаратуры», лезет вверх по лестнице.

Где можно спрятать пятьдесят шесть кило золота девятисотой пробы? В квартире – ну нет… У мамы? Она не удержится от любопытства и залезет внутрь. Дачи нет, гараж под боком у уважаемых коллег тоже может быть небезопасным. В банковскую ячейку груду драгметаллов не положишь. Ситуация…

А еще большей проблемой будет обратить царский чекан в российские рубли. Снести антикварам можно дюжину-другую монет. А остальные? Даже если бы Юре удалось вывезти чемодан со всем содержимым, например, в США, там трудности только усилятся. Это раньше америкосы брали от русских олигархов и мафиков все подряд. А сейчас требуют доказательств, что ценности нажиты законным путем. Э-хе-хе…

В конце концов капитан запирает саперный чемодан на ключ и все ж таки отвозит его матери. Мол, служебная аппаратура для прослушивания, которую он потом как-нибудь заберет, а пока пусть полежит у нее… Опер сует в карман лишь десять червонцев, хотя и те позвякивают приятно.

5

Вечер заканчивается на мажорной ноте. Бурлак обменивает червонцы у антиквара – сорок тысяч за штуку, итого четыреста тысяч рублей.

Хитрый семит предлагает на этом не останавливаться:

– Если вдруг окажутся у вас такие же желтые кружочки, но от тысяча девятьсот шестого года – возьму и заплачу в разы дороже.

– Это отчего?

– А там тираж маленький, им и цена другая.

– Буду иметь в виду, – кивает опер. И идет домой.

А по дороге погружается в размышления. Как ему легализовать такую прорву золотых кружочков, сколько можно их безнаказанно носить антикварам? Ведь рано или поздно об этом узнают его коллеги. И тогда спросят: «Юра, откуда все это?»

Вспоминается сцена из «Бриллиантовой руки», где главный злодей якобы нашел клад и сдал государству с единственной целью легализовать свои доходы. За что получил 25 процентов от стоимости находки. А по нынешнему Гражданскому кодексу отыскавшему клад полагается уже половина. Может, пойти по этому пути? Лучше, чем ничего.

Однако предыдущую мысль вытесняет новая. Как к этому отнесутся «друзья» из СЭПвВ? Они же наверняка догадаются, что это золото из прошлого. Неужели и тогда дадут ему половину? Им же нужны ландаутисты – ручные и нищие, которыми легко управлять. Как там у французов? Поэты и лошади должны быть тощими. Кто же ему после всего случившегося позволит неожиданно разбогатеть…

Посудив-порядив, но так ничего и не решив, Юра решает отложить этот вопрос на потом, на будущее.

Ведь еще его волнует кое-что другое. Вот он, честный капитан, гордость и оплот убойного отдела, угодил в прошлое. Как в полынью. И что оказалось? Вроде бы Бурлак был с правильным знаком. И, став бандитом, вел себя соответственно. Не давал убивать штымпов – так раньше на уголовном жаргоне назывались жертвы нападения. А сколько сил он потратил, чтобы спасти дурака и пьяницу Лодыгу! Потому лишь, что тот осведомитель полиции.

Опер много в этой жизни общался с секретной агентурой. Без нее – как без глаз. Показатели будут ниже плинтуса. Когда-то гений агентурной работы, начальник Московского охранного отделения надворный советник Зубатов учил жандармов так: «Вы, господа, должны смотреть на сотрудника как на любимую женщину, с которой находитесь в нелегальной связи. Берегите ее как зеницу ока. Один неосторожный ваш шаг, и вы ее опозорите».

Этот совет капитан вычитал из мемуаров генерал-майора ОКЖ[40]40
  ОКЖ – Отдельный корпус жандармов.


[Закрыть] Спиридовича и взял на вооружение. Сексоты чувствовали такое к себе отношение и честно отрабатывали свой хлеб, не врали и не бездельничали. В трудную минуту Жора-Гимназист рискнул жизнью, чтобы уберечь от казни Лодыгу. Это оттого, что в нем тогда сидел опер с правильным знаком.

Но вот выпал шанс безнаказанно украсть чужие деньги, и Бурлак оскоромился! Как же это вышло? Куда делись его принципы? Потом были эйфория от успешного ограбления, пачки легких денег в кармане, обаяние фартовой жизни… Все это нравилось и кружило голову, если честно. Так кто ты, Бурлак, белый или черный? Наверное, нет одноцветных людей, все в них перемешано, и хорошее, и плохое. Все дело в пропорции. Как там у Булгакова? «Люди как люди…» И капитан – тоже обычный человек, со своими слабостями, ошибками и недостатками. Ну, хоть этим можно утешиться…

6

Оксана все еще дуется. И понять ее можно. Но и Бурлак ничего не может с собой поделать. Жена стала ему как неродная. И больше, чем ее судьба, его интересует, к примеру, судьба Риты. Да и других недавних друзей и недругов.

Проведя подготовительную работу, через пару недель после возвращения Юра наведывается в Российский государственный военно-исторический архив, что на Второй Бауманской. Здесь он нашел материалы на Скурихина Матвея Иваныча.

Казак, уроженец Хабаровска. 1862 года рождения. Таким образом, в дни их знакомства ему было 50 лет. Выглядел бодрячком. Одно слово – казак… Все звания и регалии перечислять было бы очень долго. Но можно ограничиться только самыми значимыми – полковник Уссурийского казачьего войска, участник Англо-бурской войны, похода в Китай, Русско-японской войны, первой Балканской и затем Первой мировой. Награжден орденом Святого Георгия 4-й степени, Владимирскими крестами 2-й и 3-й степеней (оба с мечами), Георгиевским оружием. Проявил особенную доблесть во время Брусиловского прорыва 1916-го. Произведен в генерал-майоры. После большевистского переворота – или Октябрьской революции, это кому как нравится – примкнул к Белому движению. Сражался под началом Деникина, потом Врангеля. Следы господина Скурихина терялись в конце 1920 года в Крыму. Эвакуация оставшихся на полуострове частей Русской армии проводилась в большой спешке. Вот Скурихин и стал одним из тех, кого недосчиталась Родина. То ли уплыл, то ли утоп, может, и остался в стране, переодевшись, побрившись, сменив имя и фамилию.

Следом за военно-историческим архивом, где нужный документ нашелся чуть быстрее, Юра наведывается и в Центральный архив МВД на Новочеремушкинской. И, признаться, здесь его сердце бьется чуть учащеннее.

– Здоровенько, – из-за кафедры при входе учтиво поднимается седовласый охранник. – Давненько вас тут не было. Я уж думал, все в ентернетах ваших ищете…

– Приветствую, Ильич. Там и ищем! Все, да не все, кое-что остается только в бумажном виде. Например, картотеки дореволюционных преступников и иже с ними.

– Господи, а кому они сдалися?

– Да мне, Ильич, мне, вот такой вот вкус у меня извращенный.

– Зря вы на себя наговариваете. Чую, крупную рыбу вы там у них словите. Не просто же так…

– Мелкую, Ильич, мелкую!

– Ну, и идите с богом, барин, не буду вас отвлекать!

Бурлак, улыбаясь, прикладывает к считывателю электронное удостоверение, проходит через обязательную рамку досмотра и уже думает оставить старика, но останавливается:

– Ильич?

– Чевось, ваше высокоблагородие?

– А ты какого года рождения?

– Я-то? А шут его знает! – Старик в сердцах и абсолютно искренне машет рукой.

– Шут-то его знает, – заключает Юрий довольно серьезным тоном. – Ну а по правде? Ну или хотя б по паспорту? Какой год в документе записан?

– В паспорте-то? В паспорте сорок третий.

Поняв, что из старика больше ничего не выудить, и улыбнувшись чему-то своему, Бурлак углубляется в сердце главного полицейского архива.

Сотни квадратных метров полезной площади. Тысячи рядов и полок. И десятки тысяч папок с делами. От 1718 года, когда Петр Великий основал в Санкт-Петербурге Главную полицию, – и до наших дней. В том числе про ВЧК-ОГПУ, НКВД, советскую милицию, российскую милицию и снова полицию, начиная с 2011 года.

Предварительная работа не проходит даром. Капитан заранее дал запрос, изучив описи по электронному каталогу и указав нужные дела. И теперь у него на руках все запрашиваемые материалы.

Итак. Макар Родионович Свинов, он же Свин, он же Хрящ, он же Хряк. Место рождения – Гжатский уезд Смоленской губернии. Год рождения – 1878-й от Рождества Христова. Надо же! Да ему всего 34 года было в 1912 году. Выглядел намного старше. Люди в те времена взрослели раньше. Да и умирали быстрее. Год смерти – 1938-й. Редко кто из его поколения доживал еще и до сталинских репрессий. При Романовых был сослан на вечную каторгу в Нерчинск. Как раз за убийство господина Ратманова Г.К., а также покушение на жизнь Двуреченского В.С. Но меж двух революций, в редкий период относительной свободы, был выпущен на волю. Доживал он свои дни – а это ни много ни мало 21 год – в деревне под жизнеутверждающим названием Надежда в родном для себя уезде на Смоленщине. Жил с матерью, тремя сестрами и многочисленными племянниками. Пока не украл роковой колосок у соседа-колхозника с инициалами Рожин А.Г. Тот, разумеется, донес, но, вероятно, без мысли о том, что непременно уж расстреляют. Однако вскрылось богатое прошлое Макара Свинова, и чекистская тройка посчитала, что тот вполне заработал и на крайнюю меру. Ну и для полноты картины: Рожина самого расстреляли через год – никогда не выезжавший из деревни крестьянин оказался агентом фашистской Албании.

Идем дальше. Лодыга. Он же Савватий Семенович Пискунов. 1872 года рождения. Уроженец города Москвы. Получается, ему было 40, а выглядел на все 60. Также отправился на каторгу после инцидента в Сандунах. Но по дороге получил шальную пулю от конвоя на каком-то из пересыльных этапов, когда также хорошо знакомый Бурлаку Копер удумал бежать.

Копер. Он же Николай Михайлович Коперников. Уродился в Казани в 1880 году. Аж из дворян, правда, отец – директор местной гимназии – выслужил дворянство только в первом поколении. Но факта это не отменяет. Копер мог бы вести вполне приличную жизнь в царской России, если бы в свое время не связался с дурной компанией и не имел бедового характера, который тянул его во все тяжкие. Правда, после побега с этапа в 1912-м Копер успел еще дважды сесть и дважды сбежать, примкнуть к левым эсерам, а с конца 1917-го уже и к большевикам и даже сделать относительно успешную карьеру красного комиссара. Следы Копра затерялись в 1923-м. Человек просто пропал, занимая пост заместителя начальника отдела ГПУ при НКВД РСФСР по Сокольническому району Москвы. Тогда люди нередко пропадали. И товарищ Коперников Н. М. лишь пополнил общую статистику.

И наконец, Рита, или Маргарита Евсеевна Коржавина. 1887 года рождения. То есть на момент известных событий было ей 25 лет от роду. Дочь известного московского вора Евсея Коржавина, человека буйного нрава, которого боялись даже на преступной Хитровке, где она и выросла. Там же познакомилась с Хряком, введя его в круг более высоких по положению бандитов. Мать – местная проститутка – умерла при родах. В основном воспитанием Риты занимался брат. Петр Евсеевич. Коммерсант. Держал в Москве две лавки скобяных изделий. Дал Рите гимназическое образование и попытался вывести в люди. Однако залез в долги и разорился. Именно тогда еще юная Рита впервые продала себя, стремясь помочь любимому брату. Тем самым ступив на скользкую дорожку, как когда-то ее отец и мать. «Цветок, выросший на помойке» – так можно было бы сказать о Рите, если бы она вовремя остановилась. Но банда Хряка оказалась лишь одним из звеньев в этой цепи. Потом Рита вышла замуж за другого бандита – некоего Ромашкевича А.Д. И скончалась в конце 1922-го в Петрограде. Несчастный случай. Задавило трамваем… Да и брат плохо кончил – застрелили в дни Октябрьского восстания в Москве в 1917-м.

Бурлак мысленно возвращается к последнему разговору с Ритой. Ну я же тебе говорил! Ты больше не вернешься в банду и начнешь новую жизнь. У тебя все есть для этого: деньги, красота, ум… Но нет же! Оставила одного бандита и вскорости вышла за другого…

Настроение капитана заметно ухудшается. Но есть еще один человек, досье на которого он попросил раскопать. Да, это Двуреченский Викентий Саввич, 1873 года рождения. В приснопамятном 1912 году, когда его должны были подстрелить в Сандуновских банях, а опер из будущего в коллаборации с телом бандита из прошлого в буквальном смысле закрыл его грудью, Двуреченский… нет, не исчез. Исчезли страницы из его дела. На месте соответствующего досье зияет пустота. И лишь небольшой кусочек вырванной бумаги, без всякого текста, сигнализирует о том, что здесь когда-то что-то было. Ай да Викентий Саввич… Вернее, ай да Игорь Иваныч Корнилов…

За окнами уже почти стемнело. Бурлак хочет уже уходить из пустого читального зала. Но слышит из коридора чьи-то шаркающие шаги.

В дверях сначала показывается знакомая седая борода. И только потом появляется весь Ильич, целиком. Тот, что древний охранник архива.

– Простите меня, ваше высокоблагородие, – говорит старик, чуть не плача.

– Да за что же, Ильич, мне тебя прощать?

– Простите, уж простите меня, но… Вас тут ищут, и не очень хорошие люди, надо полагать…

– Кто же это?

– А вот мне сие неведомо.

– Как же ты решил?..

– Ну, глаз-то наметанный, – уклончиво объясняет старик. – Зато могу вас вывести отсюда по служебному коридору, который им недоступен. Только дела сдайте.

Быстро оценив ситуацию, Бурлак командует:

– Веди!

Коридор оказывается не просто служебным, секретным и мало кому известным, но еще и разветвляющимся – целый подземный лабиринт.

Наконец, Бурлак и его провожатый выходят из здания архива во двор.

– Вам туда, к Нахимовскому проспекту, – показал старик. – Авось не заметят…

– Спасибо, Ильич! Но ты мне все-таки шепни, кто это был, да?

Помявшись, Ильич прислоняет тонкие губы к уху оперативника и по слогам произносит:

– Кэ-Гэ-Бэ.

Бурлак оборачивается на сторожа. Они многозначительно смотрят друг на друга.

7

Уйти от КГБ было весьма проблематично и до официального расформирования этой структуры в 1991-м. Но, как выяснилось, не сделать этого и в 2023-м.

Капитан Юрий Бурлак обнаруживает себя сидящим в кабинете необычной формы на Лубянке. Узкий, но порядка тридцати метров в длину и вдобавок с четырехметровыми потолками – все вместе производит впечатление огромной залы, снятой камерой типа «рыбий глаз».

А во главе уходящего вдаль стола восседает человек с погонами подполковника ФСБ.

– Здравствуйте, Юрий Владимирович! Давайте сразу представлюсь – Геращенков Дмитрий Никитич, руководитель подотдела «Б» отдела сто четырнадцать Первого Главного управления Федеральной службы безопасности. А также один из основных кураторов операции по вашему возвращению домой.

Спецслужбист не по-военному протягивает экс-попаданцу руку, тот делает пару десятков шагов навстречу и пожимает ее.

Так… Геращенков Дмитрий Никитич. Сын полковника Никиты Юрьевича Геращенкова, который в ранге и.о. возглавлял весь 114-й отдел КГБ, самый секретный во всей службе. Если верить Двуреченскому, то есть Корнилову.

– Вы все верно поняли. – Геращенков-младший смотрит Бурлаку прямо в глаза и как будто читает его мысли. – Отец скончался в 1996-м. От старости. Теперь часть его функций доверены мне.

– А как же… – хочет что-то добавить Бурлак.

– Ничего подобного. – Геращенков-младший умеет снимать даже не заданные вслух вопросы. – Садитесь, пожалуйста.

Бурлак садится. Но невольно продолжает рассматривать необычный кабинет. Хотя и не столь явно, как это сделал бы иной обыватель. У оперативника в гораздо большей степени, чем у последнего, развито, к примеру, периферическое зрение.

– Хорошо добрались?

– Сюда или… – переспрашивает Юрий. И сам же осознает, насколько глупо, наверное, он сейчас выглядит.

– Или, – уточняет офицер ФСБ.

– Ну, более-менее.

– Хорошо. Что-то смущает?

– Эээ… Вообще или…

– Вообще.

Юра вздыхает. Попробовали бы сами такое сформулировать.

– Ну же, не стесняйтесь. У вас есть два вопроса. Задавайте. – Бесстрастный чекист впервые демонстрирует легкую степень нетерпения.

– Хорошо. Скажите, что случилось с Двуреченским?

– Это вы нам скажите!

– Я не знаю.

– Эх! – Подполковник дергает плечом. – Все банально, вполне банально. Знаю я, куда он убежал! Все они бегут в Америку! Как будто там медом намазано… Мы сообщим нашим коллегам из аналогичной службы при ФБР, и они отыщут дезертира.

– И вернут вам? – предполагает Бурлак, испугавшись как за товарища, так и за свои деньги.

– Если бы… Возьмут его за горло и заставят стать донатором. Помогать своим американским гениям, как мы в России помогаем своим. А нам – шиш!

На какое-то время оба замолкают. После чего собеседник продолжает:

– Следующий вопрос.

– Викентий Саввич хотя бы жив?

– А как вы себе это представляете для человека тысяча восемьсот семьдесят третьего года рождения? – столь же буднично интересуется визави.

– Ну да, ну да…

– А здесь вас все устраивает? – в свою очередь спрашивает спецслужбист.

А вот это интересный вопрос.

– Некоторые вещи как будто поменялись после моего возвращения, – признается Бурлак.

– Возможно.

– Возможно, своими действиями в прошлом я поменял будущее?

– Я этого не говорил. – Офицер ФСБ дает обратную. – Я сказал, что, возможно, какие-то вещи, уточню также, что довольно незначительные, которые не носят характера жизни и смерти, могли поменяться. Но я не говорил, что из-за ваших действий там.

– Ну, хоть так…