Текст книги ""Фантастика 2026-68". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Николай Свечин

Соавторы: Сергей Карелин,,Алексей Андреев,Денис Нижегородцев,Лев Котляров,Диана Маш,Владлен Багрянцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 207 (всего у книги 349 страниц)

– Да, выходить сухим из воды – редкое умение, – подал голос Георгий и потряс цепью в третий раз.

– А, Ратманов, не спишь?

– Думаешь, самый умный, да?

– Иногда посещают подобные мысли, – признался Двуреченский.

После этих слов Жоржик выплюнул заранее припасенный за щекой небольшой ключ и быстро освободился с его помощью от наручников.

– Этого тоже следовало ожидать, – заметил Двуреченский, переворачивая страницу газеты. – Все одно и то же, во все времена пишут про нас одинаково!

– Но, кажется, мы собирались с утра в банк?

– Точно! Спасибо, что напомнил. Допью только местный кофий, и я весь твой!

Однако закончить дезертиру не дали. Из коридора послышался шум. Какие-то люди последовательно дубасили в каждую дверь на этаже и, представляясь сотрудниками Бюро расследований, требовали впустить их внутрь. Сомнений в том, что СЭПвВ уже совсем близко, не было, пожалуй, ни у кого. Особенно когда очередь дошла и до двери номера Двуреченского:

– Откройте, именем закона!

Тогда инициативу взял на себя Ратманов:

– Сколько этажей в «Савое»? – шепнул он соседу.

– Пятнадцать.

– А мы на каком?

– На четырнадцатом…

– Нормально!

Георгий выдохнул, отдернул занавеску и первым вылез на узкий уступ под окном. Двуреченский колебался, но тоже недолго. Успев прихватить с собой чемодан, вцепился другой рукой в руку Ратманова и гуськом двинулся вслед за ним. В этот момент они выглядели как настоящие напарники, готовые не только работать, но и умереть вместе.

– Ты не помнишь, какое по счету окно ведет в холл? – спросил Георгий.

– Без понятия.

– Кажется, вон то!

Без небольшого везения тоже никуда. И, испытав невероятные эмоции от высотной прогулки с панорамным видом на Центральный парк, подельники завалились в коридор гостиницы. Двуреченский тяжело дышал. Он думал дождаться лифта, но уже совсем рядом слышались топот ног и окрики местных «жандармов».

– Вниз, по лестнице! – скомандовал Ратманов.

После чего они на максимально возможной скорости преодолели четырнадцать пролетов. И под конец Викентий Саввич, чье немолодое тело к тому же было отягощено многочисленными болячками Гнойного, едва не испустил дух. Но он по-прежнему был верен себе и прижимал к груди чемодан с деньгами.

Покидали «Савой» через служебный вход, благо Двуреченский заранее изучил пути отхода. А оказавшись на улице, не останавливаясь, запрыгнули в такси.

– Куда едем? – недоверчиво спросил водила.

Ратманов ткнул Двуреченского локтем в бок, чем доставил ему еще большие страдания.

– Перекресток Бликер-стрит и Лагардия плейс, – пролепетал бывший инспектор СЭПвВ.

4

Но даже когда вышли в нужном районе и встали перед вывеской «Бэнк оф Америка», старший подельник все еще не мог прийти в себя.

– Твой выход, Викентий Саввич, вернее вход, – заметил Жора. – Я все понимаю, но, кажется, более ответственного момента, чтобы положить все деньги в банк, уже не будет.

– Знаешь что, – покачал тот головой, – посмотри на меня… Куда я пойду в таком состоянии?

– Бросим дело, ради которого проделали путь в десять тысяч километров, да и дело с концом?

– Ни в коем случае! Вместо меня в банк пойдешь ты и оформишь все на свое имя!

– Вот это поворот. И ты так просто мне это позволишь? – в этот момент Жоржику стало даже жалко напарника.

– Иного выхода не вижу. А уже потом соображу, как переправить мою часть денег с твоей помощью, хоть бы даже и через будущее.

Ратманов поотнекивался для порядка, но делать нечего, пришлось принять план Двуреченского. Видно было, что последний не хотел отдавать чемодан с ценными бумагами и ассигнациями Георгию, но сделал над собой очередное усилие и снабдил подельника необходимыми инструкциями: о том, как открыть счет, отдать их общие накопления в доверительное управление и договориться о том, что когда-нибудь вкладчик либо его наследники придут в любой филиал «Бэнк оф Америка», скажут пароль «барон Штемпель» и заберут все причитающееся, да еще и с процентами!

– Баррон Стэмпэл? – не понял менеджер по работе с важными клиентами.

– Ба-рон Штем-пель, – несколько раз выговорил по слогам попаданец.

– О’кей, – последнее, что он услышал от работника банка.

А потом вышел из отделения с небольшим квитком вместо чемодана и помахал им перед носом Двуреченского, который сидел на лавочке под типичным нью-йоркским платаном:

– Молодец, Гимназист, моя школа! – прокомментировал тот.

– Что-то ты приуныл, Викентий Саввич, – Георгию уже во второй раз сделалось его жалко.

– Ты все сделал правильно, и надобность во мне практически отпала.

– Что ты хочешь этим сказать? Отправишь меня домой, а сам на заслуженный отдых?

– Вроде того, – Двуреченский с трудом поднялся с лавки. – Только не прямо здесь. Найдем сейчас более спокойное место… Для справки: вон там Нижний Ист-Сайд и Чайнатаун, это Ист-Виллидж, тут Маленькая Италия. Ну а прямо по курсу – район Бауэри…

– Тебе отдать документ из банка?

– Да нет, держи у себя пока.

Район Бауэри на поверку оказался самым злачным из увиденных Георгием в Нью-Йорке. Посреди Манхэттена будто разверзлась черная дыра, и не в смысле цвета кожи местной бедноты, хотя афроамериканцев здесь тоже хватало, а в смысле неожиданно высокой концентрации нищих и людей, в которых легко было заподозрить преступников. Хотя вроде бы совсем рядом был и Бродвей, и знаменитая «площадь времен», она же Таймс сквер. В Москве была Хитровка и Драчевка, в Питере – Вяземская лавра, ну а здесь Бауэри.

– Человек, какое сейчас время? – так можно было бы перевести обращение грязного гражданина к Двуреченскому, когда они уже почти прошли некрасивый район.

– Уважаемый, у меня нет часов, – буркнул Викентий Саввич.

Тогда рядом материализовался еще один оборвыш и обратился уже к Ратманову:

– Нет ли у вас сколько-нибудь долларов, мистер?

– К сожалению, нет, ничем помочь не могу, – ответил Георгий.

– А прикурить дай, дядь! – вокруг собиралась уже толпа.

Переглянувшись, подельники ускорили шаг. Хотя бежать Двуреченский не мог. И оба понимали, что драки вряд ли удастся избежать. Особенно когда в руках мелких гангстеров возникли ножи, и один из них попер на Ратманова.

Георгий сориентировался быстро. Обезоружив нападавшего и точным ударом под дых отправив того в глубокую отключку, он достал свой верный «веблей» и сделал предупредительный выстрел в воздух:

– Не на тех напали, пацаны!

– Да пошел ты! – можно было бы перевести с английского возглас самого неумного из толпы.

Вооружившись бейсбольной битой, он побежал на Георгия. Но был быстро остановлен пулей и даже двумя. Прицельным огнем Ратманов засадил их в обе ноги хулигана. И, корчась в муках, тот настолько напугал остальных, что толпа быстро разбежалась куда глаза глядят.

– А я предупреждал, – расстроился Жора.

– Прывэт от Алэксандра Алэксандровыча Монакхова, – процедил с сильнейшим акцентом раненый. – И от Гэрасчэнко!

– Ничего себе, ландаутисты повсюду! – присвистнул Георгий.

– Или анархисты, – буркнул себе под длинный нос Викентий Саввич.

И они быстрым шагом, насколько мог позволить себе Двуреченский, поспешили покинуть опасный район.

– Как думаешь, тому «солдату неудачи» вызовут врача? – спросил Георгий напоследок.

– Уверен, что нет, люди для них – разменный материал.

– Тогда… – и Георгий наклонился к женщине, которая продавала «горячих собак» с самодельного лотка по дороге. – Миссис, кажется, там человеку плохо, найдите ему доктора!

5

Они заскочили в первый попавшийся «бас», следующий из Нью-Йорка. Тогда междугороднее автобусное сообщение было людям еще в новинку, и выбирать особо не приходилось. Сели на то, что было, и покатили на север, к границе с Канадой. Впрочем, оба понимали, что вряд ли доберутся до конечной станции.

– Какой у нас план, Викентий Саввич? – Ратманову было больно смотреть на Двуреченского, который держался за низ живота. Но и понимания, что будет происходить потом, не было никакого.

– Уехать подальше от наших заклятых друзей.

– Ты отправишь меня домой?

– Если не я, то кто? – буркнул он.

А спустя еще некоторое время признался: – Все, Гимназист, больше не могу. Вите надо выйти.

– Где? В чистом поле?!

– Где хочешь.

– Мистер, моему другу плохо, – крикнул Георгий водителю, – остановите автобус!

Шофер еще немного попререкался. Но в самом деле высадил обоих в чистом поле. Недалеко от указателя, сообщающего о наличии городка Фармингтон, штат Коннектикут, в пяти милях далее по трассе.

– Ты как? – спросил Жора.

– Нормально, до свадьбы заживет. Найди только, где можно сесть, а лучше сразу лечь…

– Я, кстати, не спросил, способен ли ландаутист в чужом теле умереть по естественным причинам? Без всяких пуль и тому подобного, а просто от старости или болезней? – выпалил Георгий и тут же понял, как по-идиотски это прозвучало.

– Да иди ты.

В поисках пристанища подельники прошли еще несколько миль по грязной, глинистой земле, пока не наткнулись, наконец, на добротный американский дом посреди обширного участка. В окнах жилища горел свет и мелькали силуэты гостей, люди праздновали не то День отца, не то День флага – Георгий плохо разбирался в американских праздниках. Ясно было одно – их вряд ли там ждали.

Однако, обойдя участок кругом, Ратманов наткнулся на небольшое подсобное строение на опушке начинающегося леса. По виду там никто не жил, во всяком случае прямо сейчас. Это был знак.

Внутри домика оказались целых две комнаты. В той, что поменьше, было отхожее место, а также печка, умывальник и осколок зеркала на стене, тогда как во второй – гигантский сеновал. Умывшись холодной водой, беглецы упали в сухую траву и забылись мертвецким сном.

6

На новом месте Жоржик наблюдал ставший привычным ночной кошмар. Старые знакомцы: Монахов, Казак, Дуля, Геращенков, Каллистрат, Кисловский и Двуреченский в качестве вишенки на торте почти уже догнали его! Они все здесь, в городке Фармингтон, штат Коннектикут, в каких-то ста двадцати милях к северу от Нью-Йорка, докуда только и смогли добраться беглецы.

На этом галерея призраков из прошлого не заканчивалась. Сквозь ночную тьму проступали и исторические фигуры, с которыми Ратманов успел пересечься или просто читал о них в газетах: Вырубова с ее загадочной улыбкой, Распутин с его гипнотическим взглядом, Юсупов, Керенский, Протопопов, Брусилов…

Но впереди всех шел Геращенков, как символ длинной руки СЭПвВ. Его глаза со стальным блеском выглядели не менее устрашающими, чем наган в руке. Подполковник угрожал и обещал добраться до дезертира во что бы то ни стало!

– Сделать ему еще укольчик? – слышались голоса и из лаборатории будущего. – Вон как хорошо на пароходе схватилось, чуть сам концы не отдал! Зато теперь сидит в своей Америке на попе ровно и никуда не рыпается, ни в Древний Египет, ни в Японию эпохи Эдо… А, Дмитрий Никитич?

– Давайте, только быстро!

– Хм-м… Еще сопротивляется. Это уже не тот Юрик, что раньше. Но ничего, еще немного растворчика не помешает… Пока наши не подойдут…

Вскоре агенты-эвакуаторы нашли и участок американского фермера близ Фармингтона, и отдельно стоящую лесную хижину. Стрельба… Кровь… Крики… Кошмар…

7

А утром следующего дня Георгий уже не во сне, а наяву обнаружил над собой зловещий силуэт с револьвером в руке. Правда, перед ним стоял не агент СЭПвВ, вернее, недействующий сотрудник. И сцена зеркально повторяла ту, что однажды уже происходила в каюте «Царя». Только тогда над Двуреченским возвышался с «веблеем» Ратманов, а теперь все было ровно наоборот.

– Дежавю, – констатировал Жоржик. – И что ты этим хочешь сказать?

– Не думал, откровенно говоря, что до этого дойдет так быстро, – ответил Викентий Саввич. – Но, как и обещал, отправляю тебя в будущее.

– Ой ли? – Георгий попытался встать.

Но Двуреченский жестом свободной руки предостерег Ратманова от резких движений, продолжая держать его на мушке.

– Значит, решил отправить меня домой насильственным способом?

– Зришь в корень, Гимназист, – подтвердил Двуреченский и отчего-то сглотнул слюну, как будто сильно переживал в этот момент.

– А что ты нервничаешь? Все же идет по плану, – усмехнулся Ратманов. – Чик, и все! Или я чего-то не знаю? И обычная практика насильственного перемещения во времени может и не сработать? А кстати, почему именно насильственная? Может, лучше зачитаешь числовой код?

– Нет. Одним кодом тут не обойдешься. Код иногда дает сбои. Эта штука понадежнее.

– Понятно, что понадежнее, я сам же ее и чистил, и заряжал, – подтвердил Георгий, кивнув на револьвер в руке оппонента.

– А я перезаряжал.

– Никому не доверяй и проверяй! – напомнил Ратманов девиз Двуреченского.

– Да. Но заболтались мы с тобой, – Викентий Саввич отчего-то не был расположен к общению.

– Да погоди ты! Совсем забыл, есть же еще один способ. Неужто у тебя нет с собой инъекции Геращенкова, хотя бы маленькой баночки, а?

– Нет, – отрезал Двуреченский, – как-то не захватил с собой. Но ты много болтаешь!

– Что ж еще мне прикажешь делать?

– Встань… это… спиной ко мне… – Двуреченский тяжело дышал.

– А может, сразу к стенке? – Георгия прошиб нервный смех. – Тебе, думаю, не привыкать? В тридцатые годы ты уже служил в органах или еще нет?

– Дошутишься, Ратманов. Говорю же, встань ко мне спиной, – устало попросил Двуреченский.

– То есть сейчас ты проделаешь мне дырку в затылке, и я преспокойненько проснусь в кабинете Геращенкова в Москве две тысячи двадцать третьего года? – Ратманов как будто заговаривал Викентию Саввичу зубы.

И тот тоже это понимал. А потому не выдержал:

– Да заткнись ты уже, Ратманов! Руки за голову! Лицом к стене! – скомандовал он.

Однако Жорик неожиданно проделал почти акробатический трюк, на ходу вытянул из копны сена «смит и вессон» – еще один пистолет, о котором кто-то мог уже и забыть, – и направил ствол на Двуреченского.

И вот они стояли друг против друга, с взведенными курками, как два ковбоя на Диком Западе. Пат. Ничья. Почти что мексиканская дуэль[150]150
  Мексиканская дуэль – ситуация, в которой трое и более соперников одновременно угрожают друг другу и не могут выйти из конфликта победителями без риска понести непоправимый ущерб.


[Закрыть].

– Вот гаденыш, – прокомментировал Викентий Саввич.

– А ты думал, просто так избавишься от подельника, завладеешь его, то есть моими, последними деньгами, пустишь ему, то есть мне, пулю в голову, да и дело с концом? А куда уж потом попадет моя душа – дело десятое! Свою часть клада Бугровых Двуреченскому даже не придется забирать из банка, все положено на имя Бермана-Ратманова… И эти накопления ты приберешь потом, когда для начала вернешься в будущее, а оттуда – снова в прошлое, но только уже не в свое, а в мое тело.

– А ты неглупый, Ратманов, даже убивать тебя жалко, но ничего не поделаешь, – и Двуреченский вдруг принялся нашептывать числовой код, не убирая при этом пистолета.

«Думай, Юра, думай!» – мысленно скомандовал себе Бурлак, после чего обратился в слух. В «проповеди» Викентия Саввича с большим трудом, но все же можно было разобрать: «Три шестнадцать двести шестьдесят восемь, пять одиннадцать двести четыре, семь семнадцать пятьсот пятьдесят пять, шесть девятнадцать тысяча девятьсот тринадцать». И затем повторил еще раз: «Шесть девятнадцать тысяча девятьсот тринадцать».

В этот момент Двуреченский и спустил курок. «Ну ты псих!» – последнее, что подумал Георгий, прежде чем нажать в рамках почти мексиканской дуэли на свой.

Изображение перед глазами поплыло. Вернее, он вдруг перестал видеть одним глазом. И словно в старом вестерне, какие показывали в 1913-м, снятом на мутную пленку с мелькающими черточками и пятнами, наблюдал за падающим телом врага – попал. И не просто попал, а в самое сердце! По-другому и не мог Юра Бурлак, отличник боевой и политической подготовки. Правда, и сам чувствовал, что получил тяжелое ранение, возможно, даже и несовместимое с жизнью. Шторка перед глазами окончательно закрылась, сознание покидало тело. Но при этом умирал Георгий с улыбкой. Наконец-то он попадет домой, в две тысячи двадцать третий год!

8

Но не тут-то было. Открыв глаза и продолжая испытывать адскую боль, только теперь… в области грудины, попаданец обнаружил себя лежащим на полу в той же хибаре, где они устроили выяснение отношений с Двуреченским. Вот только Викентия Саввича рядом уже не было. Да и тело самого Георгия кто-то перетащил на несколько метров, размазав кровь обоих дуэлянтов по полу.

Можно сказать, это было страшное зрелище. Но Жора видел в этой жизни всякое. А потому, удостоверившись, что он, по крайней мере, не мертв, с трудом, зажимая рукой дырку в теле, прополз еще немного вперед.

На деревянном ящике, который высился посреди амбара, лежала записка. Читать ее в положении Ратманова было особенно неудобно, но он не смог перебороть любопытство и все же попытался разобрать, что там написано. Текст был следующего содержания:

«Дорогой Юра! – именно Юра, а не Гимназист, не Жора, не Георгий и не Ратманов, отметил он про себя. – Пардон, но лучшего времени, чтобы снова разбежаться, у нас не будет. Теперь уже окончательно! Знакомство с тобой многое мне дало. Пожалуй, при других обстоятельствах мы могли бы стать настоящими друзьями! Но история не терпит сослагательного наклонения. Винить в этом некого. Желаю удачи, которая, уверен, тебе понадобится. А прежде чем отправиться на новые приключения, советую посмотреться в зеркало! За сим откланиваюсь. Твой Игорь Иванович (экс-Викентий Саввич)».

Ниже еще была приписка: «П. С. Запись сделана чернилами с химически нестабильным пигментом, выделяемым телом каракатицы[151]151
  В момент опасности каракатица и некоторые другие головоногие моллюски выделяют чернила. О том, могут ли они быть еще и исчезающими, история умалчивает.


[Закрыть]. Прочесть мое послание успеешь только ты».

И действительно, вскоре буквы расплылись перед глазами Ратманова. Охваченный тревожным предчувствием и все еще с дикой болью в сердце, он предпринял крайнее усилие и дополз до соседней комнатушки, где до этого подельники обнаружили осколок старого зеркала.

Проделав над собой теперь уже точно последнее неимоверное усилие, он ухватился за стену, поднялся на ноги, запрокинул голову и… почти даже не удивился. Увидев грязное, запачканное кровью и до боли знакомое лицо с длинным носом. На него глядел не Ратманов, но Двуреченский.

«Ай да Викентий Саввич, ай да.» – успел подумать попаданец, прежде чем хлопнулся в обморок.

Глава 11. Домашний арест

1

Георгии… или Викентии… Кто он сейчас? С наибольшей вероятностью можно было утверждать, что, по крайней мере, это был человек, наделенный душой Юры Бурлака, капитана полиции из будущего. Но и на этот раз он открыл глаза не в 2023-м, а в чертовом 1913-м! «Да сколько ж можно?!» – подумал он про себя и осмотрелся.

Больничная палата. Вроде бы ничем не примечательная, похожая на другие. Но все здесь было как-то не по-нашему. А вон и бейджи на белых халатах врачей: «Мистер Бэнкс», «Мисс Уотэрспун» и другие в том же духе. Ага, вероятно, он все еще в городке Фармингтон, штат Коннектикут, США.

Вот и местная медицинская бригада стояла неподалеку и продолжала обсуждать его состояние. Американский английский и в обычной-то ситуации может вызвать затруднения, а с непривычки, да по неизвестным правилам фонетики столетней давности, так и вовсе. Но Бурлак собрался и разобрал основные тезисы.

– Он был на волосок от смерти, – констатировали врачи. – С такими травмами обычно не выживают. Первый подобный случай в моей практике… – дальше что-то непереводимое и. – Потерял слишком много крови. Пуля едва не проделала дырку в его сердце. Но каким-то чудом он выкарабкался. И теперь идет на поправку!

«В который раз уже, – пронеслось в голове Бурлака. А следом возникла и еще более дурацкая мысль. – Интересно, а можно ли привыкнуть к смерти в принципе?»

Однако порефлексировать ему, как всегда, не дали. Как только бригада врачей очистила помещение, дверь снова открылась, и в палату быстрым шагом прошли еще двое незнакомцев. Они были одеты в строгие костюмы, накинув белые халаты поверх. Перед Бурлаком стояли типические добрый и злой следователи, ну или хороший и плохой полицейские. Тот, что вошел первым, с индейским разрезом глаз, протянул пациенту удостоверение личности – какой-то Джон Джонсон из Бюро расследований. В то время как второй, классический хмурый янки, остался караулить у двери.

– Хэллоу, мистер Сэмашко. Май нэйм из Джон Джонсон. Впрочем, кого мы обманываем? – индеец неожиданно перешел на хороший русский. – Геращенков Дмитрий Никитич, руководитель сами знаете чего и по совместительству куратор вашего возвращения, Викентий Саввич. А правильнее сказать – Игорь Иванович, конечно же.

Бурлак опешил. Не так он себе представлял эту встречу. А вернее сказать – не здесь.

– Полагаю, наша многомесячная шахматная партия завершена, – констатировал гость с Лубянки. – Остались только формальности. А я спрошу по-простому: вам есть что сказать мне на данный момент?

– Да… – произнес Бурлак, после чего пришлось откашляться, потому как непривычно было разговаривать голосом Двуреченского. Но затем продолжил: – В девятьсот тринадцатом ФБР еще не принимала на службу афроамериканцев, как и коренных представителей континента, то есть сотрудников с индейскими корнями.

– Благодарю за историческую справку, – подчеркнуто вежливый Геращенков раздражал не меньше, чем если бы принялся орать на всю палату. – Но если быть дотошным, то и службы под названием ФБР пока еще тоже не существует. В тринадцатом она называлась просто – Бюро расследований. А что касается этого тела, какое уж нашли. Не буду рассказывать, скольких людей вы отвлекли от не менее важных дел и сколько из них работало непосредственно над моим внеплановым визитом сюда.

– Послали бы Монахова, – буркнул Бурлак.

– Александр Александрович вами и займется, как только доберется до Коннектикута, – собеседник вытащил из-за пазухи карманные часы, сверился со временем и добавил: – Если не задержат на Эллис-Айленде, вы встретитесь даже раньше, чем я успею покинуть Соединенные Штаты.

– А еще могли бы послать запрос парням из ФБР, прямо из две тысячи двадцать третьего, – напомнил Юра и о такой возможности, – в рамках межведомственного взаимодействия, так сказать.

– Вы что-то подозрительно много разговариваете, Игорь Иванович, – «Джон Джонсон» впервые продемонстрировал неудовольствие. – В вашем-то положении сейчас это не лучшая тактика, врачи не одобрят.

– Я не Игорь Иванович.

– А это мы еще посмотрим! До встречи в Москве…

В этот момент в палату постучали. Голоса за дверью на американском английском требовали предоставить доступ к тяжелобольному пациенту. И «индейский вождь» кивнул «чистокровному янки», мол, главное обсудили, открывай.

2

Бурлак все еще лежал на больничной койке. После краткосрочного визита «Джонсона» из Бюро расследований отсюда отселили всех соседей. Потому оставалось наблюдать лишь за младшим медицинским персоналом, представители которого нет-нет да и заглядывали в палату. Впрочем, Юра был совсем не против. Особенно глядя на привлекательную медсестру, которая то и дело поправляла выбивающиеся из-под белого чепчика каштановые волосы.

Оставалось только заговорить. Бурлак устами Двуреченского широко улыбнулся. Однако не успел произнести ни слова. Ведь вместо того, чтобы ответить ему взаимностью, сестра вдруг изменилась в лице и куда-то убежала. А потом привела с собой целую делегацию врачей, и те сделали пациенту укол, о котором тот не просил. «Все вокруг – стукачи!» – прокомментировал про себя попаданец и расстроенный отвернулся к стенке.

В его голове разворачивалась целая драма. Кем ему теперь быть – Двуреченским или все же Ратмановым? Если притвориться Викентием Саввичем, то что ему за это будет? Что замышляют против главного дезертира из СЭПвВ его бывшие коллеги? Казнят сразу или еще помучают? И как именно? Коллеги тоже много где были и много чего видели. В Древней Индии, к примеру, была распространена казнь слонами, когда пятитонное животное поочередно отрывало конечности человека хоботом!

Или продолжить настаивать, что он бывший Ратманов, попавший в тело Двуреченского не по своей воле? Тем более что это было намного ближе к правде. С другой стороны, у него не было никаких тому доказательств. Да и технологии такой якобы не существовало! Короче говоря, решил действовать сообразно ситуации…

А сразу после того, как кончилось действие укола, Бурлак обнаружил перед собой Монахова. По-видимому, Александра Александровича не задержали на Эллис-Айленде. Либо пациент так долго спал, что и. о. главы московской резидентуры СЭПвВ успел пройти все карантинные мероприятия и благополучно добраться до Коннектикута. Выглядел тот, как всегда, очень уставшим. И если бы гостя с больным поменяли местами, никто бы не заметил!

Сан Саныч опустил на прикроватную тумбу сетку с фруктами – в обычной жизни он мог быть вполне нормальным парнем – и подсел рядом. Как-никак, вместе пуд соли съели, и даже не один. А за время празднования 300-летия правящей династии стали с Монаховым не просто коллегами, но настоящими боевыми товарищами, причем что Двуреченский, что Ратманов!

– Ай да Двуреченский, ай да сукин сын! – процедил обычно сдержанный Александр Александрович.

А Бурлак улыбнулся в знак согласия. Прикинув, что это еще ничего не значит. Пока что он не выдал себя, а лишь согласился с едва ли не самой распространенной характеристикой Викентия Саввича. Которую иногда мог позволить себе даже и сам Двуреченский! Но пора было сменить тему:

– А Геращенков уже, что ли, уехал? Не дождался? Монахов кивнул.

– Получается, он чуть ли не на полдня заскочил? В тринадцатый год? В Америку?

– Слишком много дел в Москве, – прокомментировал Монахов бесстрастно. Но при желании и в его голосе можно было уловить легкий оттенок иронии.

– Служба месяц готовила его приземление сюда, подбирала индейское тело и еще одно, для «оруженосца», а он вот так и улетел… Обещал хоть вернуться-то?

Монахов вновь не стал комментировать деятельность шефа напрямую, но молчание, как известно, знак согласия.

– Ладно. Типичный чайка-менеджер, что тут скажешь, – резюмировал Бурлак.

И только сейчас Монахов немного оживился:

– Кто это? Что-то на сленге следующего века?

– На нем самом, – улыбнулся Юра. – Это стиль управления, при котором руководитель внезапно появляется, когда возникает проблема, и только тогда. А в остальное время не принимает активного участия в рабочих процессах. Еще про таких говорят: начальник прилетел, наорал, нагадил и улетел, а подчиненным – разгребай!

В этот раз посмеялись оба. При этом вопрос о теле, в котором сейчас пребывал Бурлак, остался открытым.

3

В нью-йоркском порту они вновь увидели разномастную толпу эмигрантов со всего света и услышали гудки океанских пароходов. Монахов тут же указал на силуэт «Бирмы» и дал небольшую историческую справку о ней. По так называемой Американской линии, связывающей Нью-Йорк с Либавой, с заходом также в один из портов Западной Европы, курсировали тогда сразу пять судов: «Царь», «Россия», «Двинск», «Курск» и «Бирма» – последнюю, впрочем, уже совсем скоро должны были переименовать в «Митаву».

Но Юра в теле Двуреченского перебил:

– Сан Саныч, вопрос один не дает покоя… А отчего вы не могли доставить меня на допрос к Геращенкову прямиком из Коннектикута?

– Протокол, – ответил Монахов коротко.

Выходило, что для соблюдения формальностей попаданца снова нужно было тащить через полмира, из Америки в Голландию, а оттуда в Россию, чтобы посадить сначала на ковер московской резидентуры в прошлом.

– А если я сбегу? – поинтересовался Бурлак.

– Протокол не предусматривает, – то ли серьезно, то ли в шутку ответил Монахов.

Но потом все же добавил: мол, Геращенков – не дурак и лишней ответственности на себя брать не будет. В том числе и за гипотетический побег Двуреченского. Согласно протоколу, ответственность за это будут нести те, в чьем времени и ведении находится дезертир.

А Бурлак не сдавался:

– Сан Саныч, ты ж сам понимаешь: дорога длинная, еще минимум две недели куковать на пароходе, плюс не самые благоприятные погодные условия, шторма, качка, «Титаник» на этом же маршруте в прошлом году утонул.

– Не бойся, в этот раз точно не сбежишь, – Монахов сказал это настолько уверенно, что Бурлак даже удивился:

– Это еще почему?

– А потому… Есть у нас и тяжелая артиллерия…

Словами Монахов не ограничился. Вскоре они прибыли на Эллис-Айленд и через дырку в заборе могли лицезреть прелюбопытнейшее действо. Здоровяк с мускулами, как у быка, легко раскидывал по сторонам нескольких мелких людишек, включая офицера иммиграционной службы. И все это походило не то чтобы на драку, а скорее на какой-то цирк, ну или реслинг. Последний уже начал завоевывать мировое признание, хотя до Халка Хогана и Дуэйна Скалы Джонсона[152]152
  Звезды реслинга конца XX – начала XXI века.


[Закрыть] было еще далеко.

И вот среди этого хаоса Бурлак вдруг узнал старого знакомого.

– Дуля! – воскликнул он, не в силах сдержать эмоций.

Услышав свое прозвище, здоровяк обернулся. И только тогда получил удар – вероятно, первый за все время драки, да еще и в спину. Зарычав, как лев, он вновь кинулся на тех, кто пытался его успокоить. И никто сейчас им бы не позавидовал.

Да, это был тот самый Дормидонт Лакомкин по кличке Дуля, изначально самый сильный человек в банде Казака, а затем секретный агент Московской сыскной полиции, бок о бок с которым служили во время Романовских торжеств и Монахов, и Ратманов, и Двуреченский. Подбиралась прежняя компания почти что в полном составе, за исключением того, что некоторые из перечисленных делили одно тело на двоих.

4

Едва сели на пароход, как Монахов передал тело Двуреченского Дуле, сослался на недосып и отправился передохнуть. Впрочем, этого следовало ожидать. Его бесчеловечный график, одновременно на нескольких службах, работающих на разные времена, иного давно бы уже свел в могилу. А этот ограничился непроходящими кругами под глазами да тихим голосом, который, впрочем, многих пробирал до печенок. Что касается сна, кажется, лишь во время трансатлантического перехода офицер охранного отделения, СЭПвВ и один из лидеров партизан времени только и мог отоспаться. Интересно, хотя бы по линии охранки ему дали официальный отпуск? Небось, коллеги потом закидают вопросами: а как там в Америке? Хорошо ли отдохнул? Прислал бы хоть открыточку? А жена с детьми довольны?

Но ничего из этого спросить не получилось. И перед телом Двуреченского, подмяв под себя сразу пару шезлонгов, разлегся гигант Дуля.

– Дормидонт? Много залога за тебя Монахов заплатил?

– Ага, – промычал тот, улыбаясь летнему солнышку.

– Ага – это до пяти тысяч или больше?

– Ага, – был тот же ответ.

– Это поэтому мы плывем домой не в каютах первого или второго классов, а в трюме?

– Может, и поэтому, не могу знать!

Дуля никогда не был особенно словоохотливым. Зато кому угодно умел намять бока. Бурлаку в теле Двуреченского вспомнилось, как в конце прошлого года подручный Казака едва не прикончил его самого, то есть Ратманова. По приказу, конечно, не сам. И даже улыбался, как наивный маленький ребенок, выполняя свою миссию. Дулю невозможно было не любить, это был хороший, добрый человек, почти как Марк Крысобой[153]153
  Персонаж романа М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита», жестокий воин Римской империи, служивший наместнику Иудеи Понтию Пилату. Иешуа (Иисус) утверждал, что все люди – добрые. И когда на допросе Пилат спросил, является ли добрым человеком даже Марк Крысобой, Иешуа ответил утвердительно.


[Закрыть]…