Текст книги ""Фантастика 2026-68". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Николай Свечин

А Викентий Саввич схватился за голову.

– Взяточник! Да что он себе позволяет! Что он возомнил о себе, не побоюсь этого слова?!

– Это же Кисловский…

– Я должен вывести его на чистую воду!

– Ага! Телеграммой из Америки!

Поняв бесперспективность своих угроз, Викентий Саввич подуспокоился. И вскоре подельники уже вместе дочитывали оставшиеся статьи. Помимо привычной криминальной хроники, где упоминалось расчлененное тело молодой студентки, а также известный актер, насмерть сбивший кого-то за рулем редкого тогда еще автомобиля, – времена меняются, а заголовки в СМИ остаются почти такими же, – внимание соседей по каюте, к примеру, привлекла публикация о новом неформальном лидере депутатского корпуса. «Московский листок» восторгался «пламенным трибуном» Керенским.

– Далеко пойдет, – прокомментировал Двуреченский.

– Чем-то даже нашего Жириновского напоминает, – заметил уже Ратманов.

После чего оба расхохотались до слез.

А потом прочитали не менее восторженный репортаж об отдыхе Романовых на императорской яхте. Там помимо Вырубовой и других приближенных коллеги Кисловского, конечно же, заметили и Распутина. А Жоре вдруг вспомнилась Маша Распутина, певица из 90-х! И отчего-то на душе заскребли кошки.

4

– Хватит жрать, Илья Перфильевич! – на его плечо упала чья-то тяжелая рука.

Закемаривший было Семашко дернулся и заводил вокруг глазами. Хотя не было видно ни зги – в неизвестном помещении кто-то потушил свет. Где он? В каком подвале? Почему комната слегка раскачивается из стороны в сторону?

После чего свет зажегся. А над Двуреченским склонилась (фигура… с револьвером в руке. Прежде чем удалось ее рассмотреть, она свободной рукой убрала в сторону штоф с темными каплями на самом дне и похлопала Викентия Саввича по щекам, чтобы привести в чувство.

– Не узнаешь меня? Это же я. Берман, Иосиф Ицкович! – засмеялся Ратманов. Конечно же это был он.

– Фу… – Двуреченский ударил себя рукой по лбу. – Напужал…

– Ну и рожа у тебя сейчас была!

– Я б на твою посмотрел. Сколько я проспал? Долго ли уже плывем? И откуда, кстати, у тебя «веблей-грин» девятьсот второго года?

– Очень много вопросов, Викентий. Ствол никому не помешает, в нашей-то с тобой ситуации, – пояснил Жора, протерев пистолет тряпочкой, упаковав его в холщовый мешочек, аккуратно уложив на дно своей дорожной сумки, а саму сумку определив в несгораемый шкап, то бишь сейф по-дореволюционному. – Проспал до вечера. Плывем все еще где-то на просторах Балтики. А основные вопросы здесь буду задавать я!

Так, чуть припугнув, Ратманов начал обстоятельный «допрос» подельника. Жоржика волновало все, что касалось попаданчества! Как машина времени устроена на самом деле? Чего, черт подери, он еще о ней не знает? Как Двуреченскому удавалось скрываться так долго и водить за нос могущественную СЭПвВ? И не стыдно ли ему сейчас перед Георгием?

– Если позволишь, начну с конца… – собеседник откашлялся и попросил чего-нибудь глотнуть, однако в этой простой человеческой просьбе ему было отказано. – Ладно, хрен с тобой. Водить за нос было не стыдно, а даже весело! Ты бы видел ваши вытянутые физиономии, когда признавался, что я не Викентий Саввич Двуреченский! Не Викентий Саввич, а кто тогда?! – передразнил он того же Ратманова, да еще и истерическим голосом. – Как же так, только что он был здесь, а теперь в его теле находится неизвестно кто?!!

– Я б на тебя посмотрел на моем месте, – огрызнулся Георгий, снова вспомнив, как все это было.

А собеседник продолжил:

– В целом к телу господина Двуреченского я уже порядком прикипел. За исключением нескольких переломанных ребер, отрубленного мизинца на левой руке, цвета лица, с которым пришлось повозиться, язвы на пока еще операбельной стадии и почти что энфиземы легких от курева – но я уже бросил. Ну и еще нескольких патологий, о которых предпочту умолчать-с. Кстати, на печень Викентия Саввича зря грешили: что печень, что глотка здесь луженые. Да и помер товарищ, я имею в виду предыдущего обладателя этого тела.

– …Гнойного! – подсказал Георгий.

– Фу, не нравится мне эта кличка… Так вот, помер мой предшественник не от белой горячки, как кто-то мог подумать, а от асфиксии. Задушили его, да еще и обобрали до кучи. Обычное дело, да в районе Хитровки!

– А потом тело нашли агенты Службы эвакуации.

– А потом тело нашли агенты Службы эвакуации пропавших во времени, – повторил Двуреченский. – И наполнили сосуд, так сказать, жизнью. Все очень даже прозаично.

– Однако ловко ты все провернул. Сначала клад Бугровых спрятал в том же подвале, только в другом углу. А потом и собственную личность закопал внутри Гнойного Двуреченского. Один только ма-а-аленький вопросик возникает. В СЭПвВ совсем идиоты работают?

– Нет, почему?..

– Перемещать сознание из тела в тело внутри одного времени – стандартная практика? У них не возникло вопросов, куда делся подполковник ФСБ Корнилов и кто остался в Двуреченском? Учитывая, что раньше в этом теле сидел какой-то левый алкаш?!

– Опять же все прозаично, – Викентий Саввич аж зевнул. – Перемещение из тела в тело внутри одного времени – практика далеко не стандартная. Более того, насколько мне известно, СЭПвВ пока еще таких фокусов не выделывала. Могут только из будущего в прошлое, ну и вернуть обратно, если будешь хорошо себя вести.

– Но ты же убедил товарищей из «центра», что сделал именно то, о чем мы говорим! – напомнил Жора.

– Именно! Я убедил СЭПвВ, что умею так делать. Якобы. А убедить и уметь – совсем не одно и то же. И думаешь, почему они все за мной так охотятся и поимке какого-то подполковника уделяют времени и ресурсов чуть ли не больше, чем предотвращению покушения на царя?!

– Ну ты красавчик, конечно! – Ратманов еле сдержался, чтобы не захлопать. – Убедил всех в существовании технологии, которой нет, и спровоцировал целую спецоперацию, чтобы узнать, как эта несуществующая технология работает!

– Молодой человек, вам бы фантастические романы писать…

– Но неужели даже такие опытные люди, как Монахов или Геращенков, не заметили подвоха, поверив, что ты – это не ты? – не унимался Жоржик.

– Что касается Саши Монахова, ничего предосудительного о нем сказать не могу, соперник достойный, полагаю, мы друг друга стоим. Думаешь, почему полгода бок о бок работали на Романовских торжествах, а до того… и в некоторых других конторах? Да потому, что все это время приглядывались друг к другу – он ко мне, а я к нему! Наш общий принцип – не доверяй и проверяй! А вот про Геращенкова лучше даже не заикайся. Моль. Перестраховщик. Без Монахова он никто!

– А Кошко тоже ландаунутый?

– Господи, нет, конечно! Как тебе только в голову такое пришло! Хотя Аркадий Францевич поставил работу сыскной полиции на совершенно иной уровень, считай, опередил свое время.

– Вот и я о том же. А Штемпель?

– Что Штемпель? Нет, не ландаутист, насколько мне известно. Когда-то я уже говорил, что хворь наша передается только по матушке, таким образом, ландаунутым должен был быть не столько даже его отец, поручик третьего гусарского Елисаветградского полка, сколько матушка, а она, если мне опять же не изменяет память, из Кампенгаузенов. Если совсем по-простому – не все Штемпели болеют, так же как не все Толстые[138]138
  Род Толстых, к которому принадлежали писатели Лев Николаевич («Война и мир», «Анна Каренина»), Алексей Константинович (псевдоним Козьма Прутков) и Алексей Николаевич («Петр I», «Буратино», «Гиперболоид инженера Гарина»), состоит из нескольких как графских, так и нетитулованных ветвей.


[Закрыть] носят графский титул…

– Но тогда следующий вопрос, – пристал Ратманов. – Как-то под рюмочку ты заявил, что я вернусь в прошлое и скажу: «Здравствуйте, я барон Штемпель!» Выводов напрашивается два. Первый – что я действительно по какой-то там матери немножечко Штемпель, и не простой, а ландаунутый! Но это не точно. А вывод второй – что однажды меня вернут в будущее и перезапустят сюда уже в теле знакомого нам барона!

– Много будешь знать – состаришься, – чуть напрягся Двуреченский. – Ты уже сейчас едва не выдал Штемпелю все наши тайны. Не лучшее было решение ходить к нему на «консультацию». Барон – хороший служака, ничего другого не могу о нем сказать. Но пока еще он ни сном ни духом.

– …О том, что вы его убьете и в его тело вселится Юра Бурлак! – почти закричал попаданец.

– Извините, не мы, а вы! – парировал Двуреченский. – Я уже все, тю-тю, никому уже не служу и умываю руки. А вот вы делайте с телом барона что хотите. Я дал тебе подсказочку, хотя и не имел на это права, а дальше сам. И, может, хватит уже? Спать хочу, Ратманов! Башка раскалывается. Мочи нет уже с тобой разговаривать…

– Хорошо, со Штемпелем как-нибудь сам разберусь. А к слову о снах. Как-то ты говорил, что вернуть меня в будущее можно тремя способами: убить в прошлом, вколоть инъекцию Геращенкова или зачитать особый числовой код Ландау.

– Ну?

– А можно еще каким-то макаром «достать» меня отсюда в состоянии сна? – неожиданно спросил Георгий.

Викентий Саввич аж насторожился:

– Ратманов, ты меня пугаешь.

– В последнее время мне часто снятся сны, и в них я все чаще вижу вас – ландаутистов. А еще слышу, как над моим телом в будущем треплются какие-то лаборанты, обсуждая, вколоть или не вколоть мне новую дозу инъекции Геращенкова! – признался Жора.

– А, ты об этом. – Двуреченский успокоился. – Ну как бы да. Сон – такое липкое состояние. Выражение даже есть, слышал, наверное, что сон – это маленькая смерть? Ландау так вообще поначалу путешествовал во сне безо всяких инъекций и числовых кодов. Но то Ландау – гений, у которого была не просто особость, как у других ландаутистов, но особенная особость! В целом да, во сне ты вполне можешь их слышать, а они, соответственно, те звуки, что издает в будущем твое тело.

– И забрать меня отсюда во сне тоже могут?

– Чисто теоретически.

– И мне стоит опасаться засыпать, ибо проснуться я могу в другом времени, а может, и теле?!

– Так и я с тем же успехом! – признал Двуреченский. – Но опять же в теории.

– И что делать?

– Ну… Не спи! Сколько сможешь! – и Викентий Саввич зашелся смехом. – Вон, на Монахова посмотри, не спит почти человек, особенно во время важных операций. Не знаю, какие таблетки он там принимает, зато к нему теперь просто так не подкопаешься, на хромой кобыле не подъедешь.

– Но какие-то способы противостоять СЭПвВ во сне все же есть? Не знаю, коды Ландау, пассы руками? – перечислил Георгий, вспомнив поведение Распутина из своего последнего сна.

– Да нет никаких. Разве что.

– Что?!

– Да пошли ты этих ландаутистов! Если снова во сне явятся. Чтобы знали, с кем связались! А теперь пошли спать. Голова не варит. И хочу уже подискутировать во сне с кем-нибудь, может, и за мной тоже придут? Хоть бы даже с твоим Геращенковым. А то Конфуций[139]139
  Конфуций, или Кун Фу-цзы – философ из Древнего Китая, считается одним из самых мудрых людей всех времен.


[Закрыть] умер, и поговорить не с кем!

Георгий беззвучно выругался, понимая, что Двуреченский никогда не станет серьезным, а его объяснения, как жевательная резинка, никогда не будут исчерпывающими. Но все же Ратманова волновал еще один вопрос.

– Крайний на сегодня. Зачем ты повесил Хряка? – в лоб спросил Жора.

– Эх, ай-я-яй, вот это обвинение! Это тебе Монахов успел нашептать? Или Казак? Говорю один раз, повторять не буду, – Двуреченский впервые стал по-настоящему серьезным. – Я, может, и не ангел, но и чужой грех на себя не возьму. Макар Родионович Свинов, он же Хряк, повесил себя в камере Бутырской тюрьмы собственными же руками. Из-за Риты, которая перестала к нему ходить. А та перестала, потому все еще сохла по некоему Гимназисту. Рите я не угрожал, а убедил, что и я, и некий Жоржик Гимназист работаем в одной суперсекретной организации. И чтобы не раскрывать этого Гимназиста, она и вела себя так, как вела. Выводы делай сам. Спокойной ночи!

Георгий выругался уже вслух и тоже отправился спать.

5

Едва заснув, первым делом воспользовался советом все того же Двуреченского. Показал неизвестным средний палец и прокричал в небо:

– Да пошли вы все!

А затем побежал искать Риту.

Он снова был на Хитровке. Но уже без умницы Гиляровского. Потому что не хотел, чтобы знаменитый журналист не сдержал данного слова и описал потом в «Москве и москвичах», как Георгий Ратманов, он же бывший отличник боевой и политической подготовки Юра Бурлак, вершит самосуд пусть и над далеко не лучшими представителями рода человеческого.

Георгий оказался в знакомом борделе, где время как будто остановилось. Узнал, где сейчас Рита. Выкинул к чертовой матери нескольких ее воздыхателей, не сильно заботясь о том, кто из них свернет себе шею, а кто просто скатится с лестницы. И подошел к любимой женщине, которая почему-то отворачивалась и снова не желала с ним разговаривать.

– Рита, ты опять? Скажешь, что забыла меня, что наше прошлое обнулилось?

В ответ она резко обернулась, и уже он потерял дар речи. Ее некогда красивое лицо было обезображено, нос провален, а руки и тело покрыты болезненной сыпью.

– Рита, любимая, что с тобой? – невольно отшатнулся Ратманов.

– Не знаю! – закричала она и закрыла лицо руками.

– Заразилась от кого-то из своих клиентов, – шепнула на ухо хозяйка борделя. – А ведь она могла заразить и тебя…

А потом указала обескураженному Ратманову на убегавшего по лестнице мужчину:

– Вон он, лови его, далеко не уйдет.

И то был Гнойный, он же Двуреченский!

6

Георгий резко очнулся в каюте парохода. «Царь» мерно покачивался на волнах не то Балтики, не то уже Северного моря. А Жоржик ощутил явные признаки морской болезни. Причем подобное за ним сроду не водилось, ни в теле Ратманова, ни тем более Бурлака. Вдобавок каждый шаг отчего-то давался ему с большим трудом. С горем пополам преодолев всего пару метров, он взглянул на себя в зеркало и еле устоял на ногах. Пот ручьем, лицо землистого цвета, свалявшиеся в бесформенную массу волосы на голове и лихорадочно бегающие глаза.

Он заболел, и казалось, что это не обычная простуда. Болячка, подхваченная от пассажиров низших классов? Но благодаря билету в первый он с ними почти и не встречался, разве только случайно! Или происки агентов СЭПвВ, мстящих своему дезертиру столь изощренным способом? Георгий больше склонялся ко второму!

Несмотря на слабость и тошноту, он постарался собрать мысли в кучу. И обратил внимание, что находится в каюте один. Второй дезертир сбежал?! Жора осмотрел постель Двуреченского, которая была подозрительно убрана. Открыл пустую тумбочку соседа, а также шкап, где не было ничего, кроме ряда одиноких вешалок. И даже собственные пожитки Ратманова заметно поредели – вероятно, подглядевший за манипуляциями Жоржика Двуреченский опорожнил сейф, прихватив в том числе и денежную заначку, и упомянутый уже револьвер «веблей».

– Сукин сын! – произнес Георгий вслух, потому что подслушивать за ним было решительно некому.

Обиднее всего было даже не то, что Двуреченский снова обвел его вокруг пальца. Много хуже, что, разглагольствуя о временных перемещениях и службе в СЭПвВ, дав характеристику, кажется, всем их общим знакомым, Викентий Саввич так и не произнес самого главного – как Бурлаку вернуться домой?! А ведь именно для этого Юра и искал так долго инспектора по эвакуации, много раз рисковал жизнью, свободой и честным именем, а теперь вот поперся в Америку, куда, как говорится, не очень-то и хотелось!

Впрочем, всего этого следовало ожидать. В своем фиаско попаданец винил только себя. И, накрывшись с головой одеялом, чтобы унять дрожь, он дал себе зарок на будущее, на всякий случай: «Если я снова его когда-нибудь встречу, то прикую наручниками к чему-нибудь тяжелому! Больше не отвертится!» И повторил троекратное: «Клянусь!»

А уже в следующую секунду в двери провернулся ключ. И в каюту вошел Двуреченский с каким-то еще неизвестным лысым мужчиной. Они переговаривались как двое старых приятелей, знающих друг друга сто лет.

– Америка – страна возможностей! – вещал незнакомец с заметным одесским акцентом. – У нас на Привозе как говорят? Купите своей жене розы! Но у меня нет жены. Тогда своей невесте! Но у меня нет невесты… Купите-таки на радостях, что вы имеете такую спокойную жизнь. А ради этой жизни мы и пересекаем океан!

– Да, Фима! Там ты найдешь и невесту, и жену, и даже звать ее будут Роза! – пошутил Викентий Саввич, приобнимая лысого, и оба рассмеялись.

Только после этого Двуреченский обратил внимание на завернувшегося в одеяло Ратманова.

– А, Берман! Пока ты спал, мы с товарищем выходили в Роттердаме! Восхитительный город, но в переводе с голландского – дамба на грязной реке!

И приятели снова рассмеялись.

– Ох, я забыл вас представить, – спохватился Двуреченский. – Это Фима, я не помню твою фамилию.

– Можно просто Фима!

– А это Берман. Мой сосед. Прихворнул немного. Но, надеюсь, до Америки заживет, и я снова смогу вернуться в свою каюту! Правда, Георг. Или как тебя там?

Но Ратманов вновь почувствовал себя обманутым и отвернулся к стенке. Всю оставшуюся часть пути он так и провалялся в постели. Вместе со ставшими почти обыденностью ночными кошмарами, обучившись смиренно принимать голоса в своей голове и даже получать извращенное удовольствие от того, что может посылать своих соглядатаев из будущего, не боясь мгновенной «ответки».

С бывшим соседом по каюте разговаривали мало. Только с самого начала решили, что обойдутся без корабельного врача, а Жоржик «немного отлежится» вместо того, чтобы «обоих закрыли на карантин и гудбай, Америка!».

Инцидент с пропажей вещей Ратманова оказался «проявлением заботы» со стороны старшего товарища.

– Ну не оставлять же все это добро в каюте, где лежит полутруп, который в случае чего даже с кровати подняться не успеет! – пояснил Викентий Саввич. Все забранное на этот раз вернул в целости и сохранности и даже процента не взял за пользование…

Еще пассажиры «Царя» очень страшились вод Атлантики, где за год с небольшим до этого небезызвестный «Титаник» столкнулся с верхушкой айсберга. По мере приближения к роковому квадрату только и разговоров было об этом. Шезлонги опустели, на палубах стало тихо, а в салоне первого класса делались ставки на благополучный либо неудачный исход плавания.

И надо же было такому случиться, что именно здесь, в трехстах морских милях от канадского Ньюфаундленда и тысяче двухстах от Нью-Йорка, начался адский шторм. «Царя» кидало из стороны в сторону, как щепку. И котировки неблагополучного исхода резко поползли вверх. Кажется, один только Двуреченский и ухом не повел, стоически перенося болтанку в девять-десять баллов и уже подсчитывая выигрыш от своего прогноза. Ратманов же и так лежал ничком в своей каюте и без всяких волнений на море испытывал схожие ощущения. А когда все закончилась, и в небе над океаном снова забрезжил свет, Георгий нашел в себе силы спросить:

– Викентий Саввич, ты не слишком спокоен?

На что прожженный путешественник во времени и пространстве ответил:

– Ничего с нашим «Царем» не случится! Согласно вполне открытым источникам, во время Первой мировой его переведут на линию между Нью-Йорком и Архангельском. Судно благополучно переживет обе русские революции, красным комиссарам не удастся задержать его и в конце семнадцатого года. А потом оно еще не раз будет перевозить войска интервентов и союзников. Кстати, в двадцатые годы пароход вернется сюда же, на Балтийско-Американскую линию, ненадолго станет «Эстонией» и уже в середине XX века отправится на слом в Англию. Так что никаких поводов для волнений, Ратманов. Как говорится, учите матчасть, товарищ! Ну или хотя бы знайте историю…

Правда, сразу после Двуреченского стошнило.

«Вот тебе и железный Викентий Саввич», – подумал второй попаданец.

Однако большую часть времени Двуреченский проводил в каюте у нового друга и ночевал там же. Днем они раскачивались в шезлонгах на палубе «Царя», обсуждали политику, будущий сухой закон и великую депрессию. А по вечерам посещали шотландские, ирландские и американские танцы. Георгий был уверен, что его бывший подельник нашел себе нового, и внутренне даже радовался этому. Так Викентию Саввичу будет еще легче избавиться, наконец, от Бурлака-Ратманова!

Но за день до появления призывных огней Нью-Йорка, когда Жоржик уже почти оклемался и Двуреченский почувствовал, что находиться в одной каюте с ним не так опасно, Викентий Саввич пришел один и неожиданно признался:

– Фу… Слава тебе господи, Ратманов! Я уж думал, дуба дашь прямо здесь. А мне потом расхлебывай. Уже даже справки у одессита навел, как поступают с покойниками в море.

– А одессит откуда знает? – вяло перебил Георгий.

– Ты про одесскую мафию[140]140
  Являясь крупным портом, «Одесса-мама» наряду с «Ростовом-папой» была одной из криминальных столиц Российской империи.


[Закрыть] никогда не слышал? Говорят, похлеще козы ностры[141]141
  Итальянская (сицилийская) мафия Cosa Nostra превратилась в одну из самых влиятельных преступных группировок именно в начале XX века.


[Закрыть]! А если серьезно, – и Викентий Саввич придвинулся поближе. – Он у меня уже вот где сидит! Я ему объясняю, что в двадцать девятом году почти всех америкосов постигнет крах, они лишатся всего[142]142
  24 октября 1929 года в США произойдет обвал фондового рынка, известный как «черный четверг» и знаменующий начало Великой депрессии – одного из тяжелейших периодов в истории страны.


[Закрыть], конечно, если заранее не побеспокоятся о своих накоплениях. А он мне не верит – представляешь? Или говорю про сухой закон, мол, сейчас он только в некоторых штатах, но лет через семь так называемый prohibition введут повсеместно[143]143
  Сухой закон будет действовать в США с 1920 по 1933 год, однако уже в 1913-м примерно 45 миллионов американцев жили в штатах, где производство и продажа спиртного были запрещены локальными актами.


[Закрыть] – не верит!

С теплотой вспоминаю наши с тобой посиделки, Ратманов… – добавил он ностальгически. – Ты как-то лучше меня всегда понимал, почти с полуслова! Что ж такое, были же люди как люди, и вдруг почти все стали.

Викентий Саввич еще долго ругался. А Ратманов не мог взять в толк – ему сделали комплимент или, наоборот, Двуреченский имел в виду, что Георгий – наивный дурачок, редкостный балбес и вообще лошара?

Но впереди уже призывно мерцали огни Большого яблока[144]144
  Большое яблоко (по-английски – Big Apple) – самое известное прозвище Нью-Йорка. Возникло в 1920-е, но для «пропавших во времени» это не столь важно.


[Закрыть]. И Жора решил для себя – пожалуй, он не будет жалеть, что Викентий Саввич взял его в эту поездку.