Текст книги ""Фантастика 2026-68". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Николай Свечин

Соавторы: Сергей Карелин,,Алексей Андреев,Денис Нижегородцев,Лев Котляров,Диана Маш,Владлен Багрянцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 176 (всего у книги 349 страниц)

Никодим почил еще раньше. Передав бразды финансового управления следующему бухгалтеру.

И за бугровские миллионы отныне отвечал совсем другой человек. Второй представитель своего рода. Намного более образованный и подготовленный к делам, но уже не самородок от природы, Александр Петрович.

5

Когда-то давно, еще до того как Саша впервые отпустил бороду, отец позвал его к себе. Дело происходило в той самой кухне, где ценитель аскезы Бугров-старший любил полежать на самой обыкновенной деревянной лавке. Там же впоследствии утверждал с приказчиками миллионные контракты и принимал высоких гостей. А пока перед ним стоял его сын.

Александр слегка робел перед отцом. Еще бы, Петр Егорыч был, как сейчас сказали бы, self-made man – человек, сделавший себя сам. Из ничего, из батраков и бурлаков он стал самым богатым жителем своего региона, общественным деятелем и благотворителем.

– Да, отец, – сказал примерный сын.

– Я должен сказать тебе одну вещь. – Петр Егорович держал в руках рогожу.

А на лавках под ней были разложены золотые монеты и ассигнации. Пока не так много, но уже достаточно для сытой частной жизни.

– Да, отец.

– Что ты видишь?

Александр замялся. Тогда Петр Егорович продолжил за него:

– Ты знаешь, что недостатка в деньгах у нас в последнее время нет. – Сын кивнул, отец продолжал: – Но так было и, главное, будет не всегда. Поэтому, сколько бы миллионов ты ни заработал…

К слову, на тот момент Бугров-старший не заработал еще ни одного миллиона…

– Сколько бы ты ни заработал, – продолжал он, – ты должен откладывать. Сберегать часть средств, хоть даже в этой рогоже.

– Да, отец.

– А еще… – Бугров-старший посмотрел на икону с нижегородским мучеником Аввакумом на противоположной стене, – ты будешь помогать общине.

– Да…

– Подожди, – перебил отец. – Ты не дослушал. Ты будешь помогать общине, потому что община будет помогать тебе.

Этот разговор Александр Петрович запомнит на всю жизнь. Не забудет о нем, когда расширит семейный мукомольный промысел на Сейме, сделав его самым большим в России, когда купит 200 тысяч гектаров лесных угодий и станет еще и ведущим лесопромышленником региона, когда еще больше приумножит капитал отца.

Наряду с коммерческой жилкой и необходимой в таких случаях жаждой наживы Бугровы проявляли удивительную щедрость, когда речь заходила о земляках и единоверцах. Вносили подати вместо бедных членов общины, откупали старообрядцев от военной службы, помогали лесом для постройки домов.

Откупленные обычно клялись и божились, что все отработают. Но в большинстве случаев подобного не происходило. А глава семейства как будто и не настаивал на возврате долга.

– Их воля. Я свое дело сделал, а они как знают, перед Богом будем отвечать всяк сам за себя, там, на миру, чай, круговой поруки нет, – говорил Петр Егорович.

Хотя на самом деле руководствовался магнат не столько богобоязненностью, сколько вполне деловым расчетом. Ибо, сколько бы Бугровы ни зарабатывали, нужда в оборотных средствах для расширения дела существовала с первого и до последнего дня их бизнеса. И эти средства они получали в общаке – кассе взаимопомощи, почти как у воров, только среди верующих.

К тому же, благодаря помощи единоверцам, Бугровы получили беспрецедентное влияние на нижегородцев, многие из которых также исповедовали старый канон. По одному слову Петра Егорыча могли собраться тысячи крестьян или рабочих, чтобы взяться за очередной подряд или выполнить любое другое дело.

Той же дорогой, опираясь на единоверцев, но не упуская собственной выгоды, шли по жизни и сын, и внук «дедушки Бугрова». О последнем стоит рассказать особо.

6

Николай Александрович Бугров перенял семейное дело в самом начале царствования Александра Третьего. И руководил им почти до прибытия в дореволюционную Москву опера Юры Бурлака.

К тому времени предприимчивые старообрядцы еще больше нарастили площадь своего лесного фонда, активно скупая имения помещиков, разорившихся после крестьянской реформы. А в дополнение к баржам с зерном организовали на Волге целую флотилию пароходов, значительно расширили процветавший и прежде мукомольный бизнес.

Амбиции Бугрова-внука выходили уже далеко за пределы Нижегородской губернии. Он стал одним из самых известных и влиятельных предпринимателей империи. А на местном уровне не то что входил к губернатору без стука, но был одним из немногих, кто обращался к генералу Баранову на «ты». И это притом что Николай Михайлович до командировки в Нижний был градоначальником российской столицы, сразу после убийства в городе Царя-освободителя.

В том же стольном Санкт-Петербурге у Бугрова завелись и влиятельные недруги. Например, почти всесильный обер-прокурор Святейшего Синода, воспитатель двух последних российских царей и серый кардинал российского правительства Константин Петрович Победоносцев.

В одном из писем Николаю Второму чиновник писал о вредной и антицерковной деятельности Бугрова. Что и понятно – влиятельный старообрядец был как бельмо на глазу тогдашней официальной церкви. Но претензии Победоносцева не мешали миллионеру работать и преумножать богатство.

По свидетельству Максима Горького, Бугров-внук даже позволял себе топать ногой на министра Двора Фредерикса или дружески хлопать по животу будущего главу правительства Витте.

Таким образом, у Николая Александровича было почти все, что можно пожелать в жизни. Все, кроме наследника. Браки самого влиятельного, но при этом последнего представителя рода миллионеров были один другого неудачнее и даже трагичнее. Словно кто-то сглазил всесильного магната. И своим волевым решением отвел богатству Бугровых ровно сто лет.

В первый раз Николай женился в 22 года, еще в последний год жизни легендарного деда. Избранницей Бугрова-внука стала красивая девушка из старинного купеческого рода. Разумеется, старообрядка. Шесть лет они жили душа в душу, родили сына Александра, названного в честь деда. Но ребенок неожиданно умер в совсем юном возрасте. А вскоре за ним последовала и убитая горем мать.

Николай искал утешение в предпринимательстве. Но еще надеялся на успех и на личном фронте. Спустя пару лет он женился снова. На еще одной девушке из общины беглопоповцев, возглавляемой Бугровым. Примерная жена родила магнату двух дочерей. Но злой рок убил и вторую семью. Сначала умерла жена, следом вскорости последовали и дочери.

Третью попытку устроить личную жизнь Бугрова предпринимали уже всем миром, всей общиной. Сосватали миллионеру девушку из Москвы, тоже, конечно, старообрядку, но и наследницу богатого московского купеческого рода. Тот брак оказался самым коротким из всех. Третья жена не только не подарила Николаю Александровичу наследников, но умерла спустя всего лишь год, даже не перебравшись окончательно в Нижний Новгород.

В 36 лет Бугров-младший стал и Бугровым-последним. Больше он уже не женился. С одной стороны, не позволяла религия – жениться свыше трех раз для верующего старообрядца считалось чем-то немыслимым. С другой, и сам он уже уверовал в судьбу и невозможность ее поменять…

Был, правда, незаконнорожденный сын, Дмитрий. Тот даже работал какое-то время в конторе отца. Но отношения с недонаследником не сложились с самого начала. А после дикого случая с сестрой жены Николая Александровича окончательно зашли в тупик. Молодой человек, по сути, влюбился в собственную тетю. А когда все вскрылось – сильно запил. Причем в очередной раз.

Родня не придумала ничего лучше, чем отправить выкреста на отдаленный хутор, чтобы его ментальным здоровьем занялись местные крестьянки-знахарки. Дмитрия привязывали к кресту, приковывали цепями к лавке и на протяжении нескольких месяцев растягивали ремнями. С вполне благой целью – пытаясь вытравить из молодого человека нечистую силу.

Однако эффект был скорее обратным. Наступало лишь временное облегчение. А затем приступы бешенства, спровоцированные в том числе и методами его лечения, повторялись вновь и вновь и с всевозрастающей силой.

Находясь в нестабильном состоянии, Дмитрий так сильно кричал и бился о стену, что его пришлось поместить в специальную кожаную рубаху. И в конце концов, даже такого «наследника» у Бугрова не стало.

7

Сам Николай Александрович почил в Пасху, 16 апреля 1911 года, незадолго до визита в прошлое Юрия Бурлака. Церемония прощания с Бугровым собрала на Благовещенской площади – главной площади Нижнего Новгорода – тысячи людей. И подавляющее большинство из них поминали миллионера, общественного деятеля и благотворителя добрым словом.

За полвека активного предпринимательства последний Бугров изменил облик Нижнего, возвел богадельни, ночлежные дома и множество доходных зданий с дешевой арендой. Одной только милостыни, по некоторым подсчетам, он раздал за свою жизнь не меньше 10 миллионов.

Горестнее всех после его ухода, конечно, было единоверцам, беглопоповцам, представителям родной общины, оставшейся без такого покровителя.

Но был и еще один момент – деньги из той самой рогожи и общака, которыми так или иначе распоряжался Бугров, не оставивший прямых наследников по мужской линии…

Глава 9
Общак в Рогоже

1

В семь, как и договаривались, начальник казачьего штаба вновь пришел на явочную квартиру к Двуреченскому. Резидент встретил его тем же чаем, а еще горячими булками и малороссийской колбасой:

– Завтракал? Угощайся. Я никак не могу привыкнуть к их привычке обходиться по утрам без плотного перекуса.

– Я тоже, – сообщил Георгий и соорудил себе гигантский бутерброд.

Хозяин дал гостю наесться, после чего заговорил:

– Слышал ли ты когда-нибудь такую фамилию – Бугров? Николай Александрович Бугров.

– Вроде у Максима Горького был о нем очерк. Нижегородский купчина, богач, меценат, старообрядец. Он?

– Да. Тогда слушай мою идею. Но сначала я тебе сознаюсь, что не хочу возвращаться в наше время…

Консильери удивился:

– Что-что?

– Что слышал. Я намерен остаться здесь.

– А я?

– Тебя верну, как и обещал.

– Но…

– Почему я остаюсь? – предугадал вопрос губернский секретарь. – Причин несколько. Во-первых, не очень умные и не очень справедливые начальники.

– И где ж ты видел справедливых начальников? – возразил попаданец.

Двуреченский не стал спорить, продолжил:

– Во-вторых, мало платят. Знаешь сколько? Сто пятьдесят тысяч в месяц. Как машинисту московского метрополитена. Сравни: моя нагрузка и его! А зарплата одинаковая.

– Но ты получаешь жалованье здесь.

– Получаю. Еще сто сорок рублей в месяц, считая с наградными. В Москве на эти средства не пошикуешь. И я придумал план. Он связан с тем самым Бугровым, Николаем Александровичем.

Ратману стало чуть интереснее.

– Бугров умер в прошлом году. Детей у него не было, и состояние по завещанию отошло сестрам, Еннафе и Зиновее. Главное богатство составляют паи Товарищества паровых мельниц Бугрова. А еще имеются доходные дома, вклады в банках, фамильные леса. Ну и, конечно, «закрытая часть», не попадающая ни в какие списки Forbes… Николай Александрович до самой смерти был главой старообрядцев-кержаков беглопоповского согласия. И в секретной части завещания он отдал свою тайную кассу на Рогожу, одноверцам.

– Про Рогожу что-то слышал, – перебил слушатель. – Это ведь кладбище между станциями метро «Римская» и «Нижегородская» в Москве?

– Да, именно там, – подтвердил Двуреченский. – Еще с восемнадцатого века в тех местах обитала голова раскола беглопоповцев. При Екатерине им дали послабления, и староверы построили три храма, богадельню, завели регулярные службы, собиравшие много богатых прихожан. Уже при Николае Первом ситуация изменилась для них в худшую сторону. Он запретил службы, начал преследовать вождей раскола, лишил толк главного их преимущества – законного священства. Почему ребята назывались беглопоповцами, знаешь?

– Бегали от попов?

– Смешно. Они покупали падких на деньги священников канонической церкви, перекрещивали их в свою старую веру, и те служили. Но Николай прекратил эту традицию. И пришлось атаманам толка создавать клир заново. История долгая, уходит корнями аж в Австро-Венгрию, в местечко Белая Криница, где обосновался их новообретенный архиерей. В общем, он посвятил в сан нужное число батюшек. Ликвидировал, так сказать, кадровый голод. Ну и беглопоповцы стали самым богатым толком в России. Старообрядцы, как ты знаешь, вообще умеют сколачивать копеечку. Девять из десяти успешных купцов – раскольники…

Ратманов зевнул, искусственно и протяжно, всем своим видом показывая, что в школе уже отучился, а последнюю лекцию слушал лет этак двадцать назад. Но докладчика это ничуть не смутило.

– После манифеста пятого года гонения на них прекратились, но в прежние времена приверженность старой вере обходилась дорого. Гонения, ссылки по сто третьей статье, конфискация имущества, отказ государства признавать браки… И Александр Второй, следуя примеру отца, опечатал все три рогожских храма. Службу пришлось проводить перед часовнями, прямо на улице. Для этого беглопоповцы использовали походные армейские алтари. Уф…

Инспектор чуть перевел дух, снова отпив чая. Пока Ратман не мог дождаться, когда же тот дойдет до сути дела.

– Так вот, возвращаясь к Бугрову. Он умер год назад, а свою тайную казну, или, как говорят в наше время, неучтенную наличку подарил Рогоже. В казне три миллиона рублей. А я хочу их украсть и присвоить. Помоги мне и получишь свою долю!

В комнате установилась тишина.

– Украсть чужие деньги? – наконец произнес капитан. – И я это слышу от чиновника для поручений сыскной полиции и от действующего офицера известных служб в будущем?

– Слушай дальше. – Инспектор снова оставил реплику собеседника без внимания. – Я все продумал. Деньги секретные, официально их не существует. Если мы их сопрем, староверы даже в полицию не смогут обратиться. Сообразил? Налоги с них не уплачены, дарение через нотариуса не оформлено…

– А если все-таки обратятся?

– Если придут к Кошко, то Аркадий Францевич дознание скорее всего поручит мне. Рогожская часть входит в мой участок. И я стану ловить самого себя! Понятно, с каким результатом.

Бандит-полицейский начал что-то соображать. А меркантильный лектор продолжил:

– У меня в их причте есть свой человек, продажная душа. Он рассказал, где прячут деньги. И сколько их. Три миллиона лишь на словах огромная сумма. Надо учесть, как она поделена. Половина – в доходных бумагах, акциях и облигациях на предъявителя. Сейчас это богатство, а через пять лет превратится в макулатуру. Надо успеть обернуть бумаги в ликвидные и, так сказать, нетленные активы.

– А вторая половина?

– Большая ее часть в банковских билетах. Они тоже со временем станут просто бумажками. Хорошо бы и их переформатировать в золото. А остаток, примерно двести тысяч, он прямо сейчас лежит в подклете Покровского собора. В золотых червонцах! Это и будет твоя доля, если готов мне помочь.

– В чем будет заключаться эта помощь? Что я должен сделать? – начал соглашаться Ратман. Видимо, в нем снова проснулся бандит Жоржик.

– Двести тысяч золотом весят сто семьдесят два килограмма…

– Сколько?

– Сто семьдесят два, – повторил Викентий Саввич. – Это в фильме «Свой среди чужих, чужой среди своих» Михалков бегает с саквояжем, в котором золота на четверть миллиона. Ребята бестолковые, они просто не посчитали, какая там тяжесть. Один червонец царской чеканки весит восемь целых шесть десятых грамма. А их в двухстах тысячах будет сколько штук?

– Э… двадцать тысяч.

– Верно. Ну и умножь.

Георгий даже зажмурился:

– Сто семьдесят кило золотишка… На какую сумму это потянет в две тысячи двадцать третьем году?

– Я уже посчитал, – спокойно доложил инспектор. – На миллиард.

Мужчины, не сговариваясь, налегли на чай.

После чего губернский секретарь спросил:

– Ну, теперь понял?

– Теперь понял.

– Согласен?

– Подсудное дело, конечно…

– И это я слышу от участника самых громких налетов последних нескольких недель! Продолжаю… Мы подъедем на телеге, ночью. Мой освед пропустит нас через задние ворота. Лезем в Покровский собор. Его распечатали лишь в тысяча девятьсот пятом году. А в восемьдесят третьем, при Царе-миротворце, рогожцы, повторюсь, вели службы на походных алтарях. Их приказали убрать, и ребята сложили алтари в подвале самого большого своего храма, Покровского собора. Как сгрудили тридцать лет назад, так они и лежат большой пыльной кучей. А клад Бугрова спрятан за ними, в самом углу. Его же не положишь в банк! Бумаги и купюры помещены в два сундука. А золотая монета – в девяти кожаных мешках, каждый весом примерно в двадцать килограммов.

– Валяй дальше… – заинтересованно кивнул попаданец.

– Рогожцы будут думать, что мы увезли сокровища на телеге. А мы возьмем только сундуки и один мешок. А остальные восемь перетащим в другой угол, там тоже полно всякого хлама. И спрячем как следует. Ты понимаешь? Никому даже в голову не придет искать похищенное в том же подвале!

Георгий прикинул: хм, так могло бы быть!

– Гениально, – сказал он чуть саркастически. – Прекрасная идея. Из тебя, товарищ подполковник, получился бы выдающийся мошенник.

– Думаешь? Возможно. Я решил лишиться невинности один раз, но чтобы выручки хватило на всю жизнь. Уф…

– А что потом?

Двуреченский положил ногу на ногу и улыбнулся. Словно ценности, о которых он говорил, уже лежали у него в кармане…

– Потом надо распорядиться богатством по-умному. Через пять лет революция! И все последующие кровавые пляски. Следует унести отсюда ноги заблаговременно. Я оберну бумаги в ликвид, уеду в Америку и стану там скромным миллионером. Под чужим именем, конечно, чтобы меня не нашли чекисты-каратисты. А в годы Великой депрессии вовремя скуплю по дешевке падающие активы, как человек, знающий будущее… И к середине тридцатых годов сделаюсь уже миллиардером!

– Хороший план, – одобрил Георгий. – Но как быть с моей долей? Куда я дену в две тысячи двадцать третьем году восемь мешков золотых десяток? Меня же сразу за пищик[35]35
  Взять за горло.


[Закрыть] возьмут! Где взял, спросят. Что я им отвечу?

– Я уже подумал об этом. – Инспектор продолжал улыбаться. – Золото отдай мне. Открою на твое имя счет в американском банке, который не лопнет. Передам средства в трастовое управление. Ты поедешь в Штаты, предъявишь паспорт и… что? Назовешь пароль… «Барон Штемпель».

– Барон Штемпель? А как я узнаю номер счета?

– Пролезешь в подвал, пороешься в нашем углу, там будет коробка с запиской. Название банка и номер счета.

– Хм. А тебе можно верить?

– А у тебя есть выбор? – засмеялся в голос Двуреченский. – Желаешь вернуться домой и трахаться дальше со своими проблемами в ожидании копеечной пенсии от родного государства? Или все же попытаешься продать свою невинность подороже, как я? Один раз, и чтобы хватило на всю жизнь.

– Черт с тобой, давай попробуем. Когда идем грабить раскольников?

– Сегодня ночью.

– Сегодня? – Попаданец аж подскочил на стуле. – Без подготовки?

– Я все уже подготовил, оболтус. Мне нужны лишь твои молодые и сильные руки. Таскать сто семьдесят кило на спине не такое легкое занятие.

– Но…

– Не бойся. Телега наготове, мой освед предупрежден. В случае чего у меня в кармане билет чиновника сыскной полиции. Нас не арестуют, потому как я сам кого хочешь арестую!

– И когда ты меня переправишь назад? – спросил Георгий.

– Да как все сделаем, так и переправлю. И еще…

Двуреченский взял Ратмана за рукав, повернул к себе и пристально посмотрел в глаза:

– Там тебя станут спрашивать, куда я делся. Ты ничего не знаешь. Понял? Я обещал тебя переправить и переправил. А что дальше случилось с подполковником Корниловым, ну или с Викентием Двуреченским, ты даже понятия не имеешь.

– Хорошо.

– Придется пройти через детектор лжи.

Бурлака наконец отпустило. Ведь это самое простое, что он мог сделать в рамках всей этой чертовщины. И он рассмеялся в голос:

– Чай не впервой! Чтобы русский опер железяку не обманул…

– И еще, будь осторожен со своим атаманом. Казак – необычный человек. Он не просто атаман одной из банд, он лидер значительной части преступного мира Москвы. Боевой офицер, обвешанный орденами, как елка новогодними игрушками, и при этом беспощадный убийца. Его научила жестокости война.

– Многие были на войне, но не сделались убийцами, – возразил попаданец.

– А я тебе и говорю, что Скурихин – особенный. Ему скучно тянуть обывательскую лямку в ожидании следующей военной кампании. Такие люди становятся преступниками, они просто не созданы для мирной жизни. Умный вроде человек, по-своему обаятельный, многослойный. Но зверь. Ему ничего не стоит прикончить тебя, если он хоть в чем-то заподозрит. Хряк простил, а этот не простит…

На том и расстались.

2

Жора-Гимназист явился к месту дислокации банды Казака и обнаружил там лишь одного скучающего Бузуя.

– Ты где пропадал? – попробовал накинуться он на консильери. И получил ответ:

– Не твоего ума дело. Куда все подевались?

– Перебрались на новое место, я покажу. Только эта… Матвей Иваныч сильно сердился, что тебя нету…

– Я с ним объяснюсь. Айда!

Новое укрытие банды Казака находилось в казарме Нобелевского склада на Ходынской улице, близ Ваганьковского кладбища. На входе приехавших уже дожидался есаул. Он тоже напал на пропавшего начальника штаба:

– Мы, блин, тебя обыскались! Почему не сообщил?

– Мне полковник ничего не сказал. Отпустил без разговоров.

– Мать твою так! Все на нервах из-за тебя. Вдруг фараоны взяли? Или опять сбегал к своему Двуреченскому донос накрапать?

Гурлюк даже не подозревал, насколько был прав в своих предположениях. Но консильери решил ему не спускать. Он взял есаула за ворот и сказал с угрозой:

– Ты чего, тварь, меня позоришь? А давай на кулачках.

Но Ваня вспомнил, как противник дерется, и пошел на попятный:

– Да я пошутил, не серчай.

– Больше так не шути.

Новое укрытие было хуже прежних, зато надежней. Есаул подкупил сторожей, и те поселили банду в кирпичной казарме для рабочих. Сами рабочие разъехались на неделю по деревням, и здание временно стояло пустое. Полиции и в голову не могла прийти мысль искать налетчиков в таком месте.

Георгий осмотрел комнаты, съел лежащий на столе в общем доступе холодец и уселся рядом с играющими в карты подельниками. Те косились на него, но в разговор не вступали. Люди не поняли еще, какой новый статус у Гимназиста. В банде он без году неделя, и, значит, его номер последний. Но парень отличился в ограблении казначейства, и сам атаман его выделяет. Как с ним себя вести? Кто такой есаул, каждый знает. А кто такой начальник штаба? Что еще за штаб, где он? Только конвойцы, как люди военные, сразу стали оказывать новичку знаки уважения. Такого конвойца по кличке Дуля консильери и спросил:

– Скажи, нет ли тут где мешка?

– А пошто он тебе?

– Деньги класть некуда.

– А… Вон в той каморке их видимо-невидимо.

– Спасибо.

Он взял мешок попрочнее, скатал его в узел и отнес в закуток, который приглядел для себя. Можно было лечь отдохнуть перед ночной вылазкой, но его беспокоило отсутствие Скурихина. Вдруг он явится сейчас и запретит Ратману покидать казарму?

Чтобы разобраться в ситуации, консильери банды снова пошел искать есаула. Облезлый сидел на кухне и штопал картуз.

– Чего тебе?

– Где Матвей Иваныч?

– Он будет в два часа ночи. Велел тебе не ложиться, ждать его.

– Тогда пойду покемарю в маленькой комнате.

– Да хоть в большой…

Ратман уже было пошел к себе, но вдруг вернулся и спросил:

– Облезлый, а что ты хвостом ходишь за своим атаманом? Мог бы и сам возглавить какую-нибудь команду.

– Жора, иди ты… спать. Это не твое дело, что у нас с Матвей Иванычем.

– Ну так расскажи… – Жора вызывающе сложил руки на груди. – Я для этого здесь и стою.

– Эх… Босота… Ты хоть знаешь, кто такой наш Казак?

– Боевой офицер, шрамы, ордена…

– Нет, ты ни черта о нем не знаешь. А я с ним пять кампаний прошел. Ты бы видел, как он голыми руками задушил японского батальонного командира. Или двух хунхузов[36]36
  Китайские бандиты в Маньчжурии и Приморском крае.


[Закрыть] на одну шашку надел. А как мы с ним Черчилля захватили на Англо-бурской войне…

– Черчилля? А Черчилль тут при чем? – Попаданец услышал знакомое имя.

– Сейчас он первый лорд британского Адмиралтейства, большой человек… А мы с Матвей Иванычем его словно барана на веревочке привели и в плен сдали. Трансвааль, Трансвааль, ты весь горишь в огне…

Так и покалякали.

Но ситуация Ратманова только запуталась. Он не ночевал в банде. А теперь еще и сбежит, несмотря на прямой запрет атамана. Как быть? Георгий думал недолго. Взял перо, чернила и написал записку: «М.И.: буду к утру, важное дело, объясню позже». Вылез через окно на двор, махнул через забор и был таков.

3

Двуреченский посадил его в оговоренном месте в телегу, и они двинули в объезд Рогожского кладбища. В кромешной темноте – вокруг не оказалось ни одного фонаря – новоявленные грабители зашли к кладбищу с востока. Там проходила соединительная ветка Нижегородской железной дороги. От нее к забору вела накатанная грунтовка.

Губернский секретарь подъехал к воротам, слез с телеги и стукнул кулаком по доске. Ворота тут же распахнулись:

– Это вы, ваше высокоблагородие?

Наружу высунулся дядя, от которого сильно разило водкой.

– Я, Тимофей. Все ли ладно? Сторож где?

– Спит возле странноприимного дома. Нажрался, аки свинья…

– Ну и хорошо. Закрой ворота и жди нас тут. Никуда не отлучайся!

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

Внутри намоленного места тоже не было видно ни зги. Но Двуреченский уверенно правил в дальний западный угол.

Вскоре они приехали к самому большому из храмов. Губернский секретарь шел первым. Похоже, он подготовился к делу основательно и не терял ни секунды. Сломал замок в двери, зашел внутрь и уже там включил электрический фонарик.

– Ну-ка… Вон туда.

Викентий Саввич действовал уверенно. Распихав в стороны какие-то холщовые рулоны и старые прилавки, он быстро залез в самый угол подвала.

– Видишь?

Георгий увидел то, что обещал ему старший товарищ: два сундука и кучу кожаных мешков.

– Вскрывать не станем, времени мало. Ясно, что это они. Капиталы Бугрова.

– А Бугров против не будет? – с ехидной усмешкой поинтересовался Бурлак.

– Не будет, – отмахнулся Викентий Саввич и продолжил: – Зря, что ли, я его деда, Николай Егорыча, в свое время уму-разуму учил… Полгода с ним бурлацкую лямку по Каме да Волге тянул.

– Ты? Когда успел?

– Некогда болтать, помогай давай.

Два крепких мужика начали споро перетаскивать мешки с золотой монетой в центр подвала. Девять штук, как обещано… Потом Двуреченский лично проделал лаз в куче хлама, сваленного в углу напротив. И аккуратно перенес туда добычу. Ратманов помогал ему. Через десять минут все было кончено.

Инспектор старательно сложил хлам в том же порядке и посветил фонариком:

– Вроде как было.

Взвалив на плечи по сундуку, грабители вылезли на улицу. Ратманов, как более крепкий, тащил еще под мышкой кожаный мешок. Грабители сложили ношу в телегу и быстро уехали прочь.

В воротах их уже дожидался Тимофей. Викентий Саввич вручил ему бутылку водки и приказал:

– Выпей и ляг где попало. Завтра тебя станут пытать, скажешь: был пьян, ничего не видел и не слышал. Тебя за это выгонят.

– Уж к гадалке не ходи, выгонят, – согласился освед.

– Через неделю, когда смута немного уляжется, я тебя найду на квартире. Дикий переулок, дом два?

– Так точно.

– Получишь двадцать тысяч, новый паспорт, и кати из Москвы куда подальше. Например, в город Верный Семиреченской области. А еще лучше в Верхнеудинск. Купишь там пивное заведение, и дай тебе бог хорошего житья подольше.

– Спасибо, ваше высокоблагородие.

Телега тронулась. Они долго ехали вдоль железнодорожного полотна, потом петляли, меняли направления. Двуреченский был совершенно спокоен, словно не украл только что огромную сумму.

Правда, на переезде их хотел перехватить железнодорожный жандарм. Видимо, повозка с сундуками показалась ему ночью подозрительной. Но Викентий Саввич не обратил на его маневры никакого внимания, просто проехал, как мимо телеграфного столба…

В конце концов они оказались возле стен какой-то обители.

– Это Новоспасский монастырь, – пояснил чиновник для поручений. – Делай как я!

Взял сундук и направился к ближайшему дому. Оказалось, там у него была приготовлена квартира.

– Садись, глянем внутрь, – предложил сыщик, когда лошадь уже была привязана, а вещи сложены на кушетке.

– Мне бы поспешить уже, – ответил попаданец. – Казак велел ждать его к двум часам, а я сбежал через окно. Дай мне тысяч пятьдесят, буду откупаться.

Инспектор поморщился, но возражать не стал, открыл один из сундуков и начал выгребать оттуда пачки ассигнаций.

– Пятьдесят? А не жирно будет для Скурихина? Ладно, тебе видней. Забирай. Это из твоей доли!

– Само собой разумеется, что не из твоей. Я ж Казаку не все отдам, а лишь часть. Деньги он любит; глядишь, смягчится.

Чиновник уже хотел прощаться, но Георгий его опередил:

– Объясни еще раз, почему ты дезертируешь из конторы?

– Я же говорил.

– Говорил, но неубедительно. Неужели только оттого, что жалованье маленькое?

– Юра, твою мать! Я знаю будущее и при этом сижу на бобах. Подчиняюсь дуракам. Живу на весьма скромное жалованье. А потом уйду на пенсию и начну тихо спиваться. А ведь все в моих руках. Скоро Первая мировая. Американские оружейные фирмы озолотятся. Вот к ним я и пристроюсь. А когда они спустят свои жиры в Великую депрессию, я выйду в первый ряд.

– А ты не боишься, что американские ландаутисты отменят Великую депрессию? – спросил Жоржик.

– Они не могут этого сделать. Запрещено международной конвенцией. Есть ряд категорических запретов. Всем нельзя вмешиваться в ход мировых войн, американцам – в Великую депрессию, русским – в революцию, а евреям – в Холокост.

– А что запрещено англичанам?

– Спасти лорда Китченера.

– Кого?

– Это знаменитый военный лидер Британии. В шестнадцатом году он подорвался на мине, поставленной германской подводной лодкой…

– Все?

– Нет, не все! – внезапно вышел из себя инспектор. – Еще у меня тоже есть любимая женщина! В прошлом! Знаешь, иногда кажется, что эти женщины лучше тамошних, из двадцать первого века… Они любят честнее и крепче. Они надежнее. Порядочнее. Чище. Вернее. Жизнь готовы отдать за своего мужчину. Так что я тебя понимаю.

– Ты говорил о том, что контора будет тебя искать.

– Да, и очень настойчиво. Но у меня паспортов, как у дурака погремушек. Хрен они меня сыщут. Вот тебя насквозь просветят и в задний проход залезут, поищут, нет ли там на меня сведений.

– А как вы связываетесь? – не отставал попаданец, хотя ему давно пора было уходить. – Посылаете почтовых голубей сквозь время?

– Есть специальная аппаратура. Совместная разработка с Израилем, кстати. Я разобью ее о стену, перед тем как исчезнуть. Но как связываться, тебя научат в нашей школе, если решишь перейти в СЭПвВ.