Текст книги "От колонии до сверхдержавы. Внешние отношения США с 1776 года (ЛП)"

Автор книги: Джордж Херринг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 76 (всего у книги 91 страниц)

Буш вступил в должность, не будучи готовым к революциям, охватившим Восточную Европу в annus mirabilis 1989 года. Он считал, что Рейган зашел слишком далеко как в своей ранней воинственности по отношению к Советскому Союзу, так и в своём последующем сближении с Горбачевым. Он опасался, что антиядерный подход его предшественника может ослабить обороноспособность США. Он с подозрением относился к намерениям Горбачева и опасался, что тот может потерпеть неудачу и быть заменен сторонником жесткой линии. Таким образом, вступая в должность, администрация придерживалась традиционных взглядов времен холодной войны и готовилась сдерживать все ещё непредсказуемого и, возможно, опасного противника.^[2299] К весне были внесены некоторые коррективы. В речи в Техасском университете A&M, подготовленной сотрудником СНБ и специалистом по СССР Кондолизой Райс, Буш предложил выйти «за рамки сдерживания». В последующем документе СНБ были изложены условия, при которых Соединенные Штаты «приветствовали бы возвращение Советского Союза в мировой порядок». Однако в частном порядке администрация оставалась скептиком. И даже его подход «за пределами сдерживания» не был достаточно изобретательным для действительно потрясающих событий следующих двенадцати месяцев.^[2300]

Восточноевропейские волнения имели мало прецедентов в мировой истории. С 1948 года правительства этого региона контролировались местными коммунистами, подчинявшимися Советскому Союзу и тесно связанными с Москвой через Варшавский договор и двусторонние экономические соглашения. Когда они отклонялись от курса, как в случае с Венгрией в 1956 году или Чехословакией в 1968 году, Кремль быстро и силой приводил их в соответствие. Грандиозный замысел Горбачева предусматривал, что настроенные на реформы восточноевропейские коммунисты самостоятельно проведут преобразования, подобные перестройке, сохранят добровольные связи с Советским Союзом и поведут всю Европу в новую эру взаимозависимости и сотрудничества. Его речь перед Организацией Объединенных Наций, произнесенная в декабре 1988 года, он назвал её «Фултоном наоборот», отсылая к речи Черчилля в Миссури в 1946 году, – она ясно дала понять, что консервативные лидеры не могут рассчитывать на советскую защиту и должны адаптироваться, чтобы выжить.^[2301] На самом деле к концу 1989 года, пока Кремль стоял и наблюдал, большинство из этих лидеров были заменены некоммунистами, работающими в демократических правительствах и смотрящими на Запад, а не на Восток. Восточноевропейцы сами несли основную ответственность за эту замечательную трансформацию. Горбачев сыграл решающую роль, ничего не делая; участие США было случайным.^[2302] Начало конца холодной войны, как и подобает, произошло в Польше, где начался советско-американский конфликт. Генерал Войцех Ярузельский был восточноевропейским лидером, которому Горбачев доверял больше всего, и первым, кто начал проводить реформы, но результат оказался не таким, как предполагали оба. Столкнувшись с растущим недовольством из-за военного положения и экономического застоя, Ярузельский в апреле 1989 года легализовал «Солидарность» и согласился на свободные выборы. На июньском голосовании, первом в Восточной Европе с начала холодной войны, антикоммунисты одержали оглушительную победу. С благословения Горбачева было сформировано коалиционное правительство, в котором коммунисты неохотно согласились участвовать. Премьер-министром был избран член «Солидарности». Невероятно, но коммунисты сдали власть, а Советский Союз ничего не предпринял.^[2303] Шокирующие перемены в Польше открыли шлюзы в Восточную Европу. Венгрия пошла ещё дальше: коммунисты там переквалифицировались в социал-демократов – впервые коммунистическая партия добровольно отказалась от своей идеологии. В октябре 1989 года, в годовщину восстания 1956 года, Венгрия объявила себя республикой. Очевидно, с согласия СССР будапештское правительство также открыло свои границы, позволив тысячам недовольных восточных немцев покинуть страну. Массовые демонстрации в Восточной Германии после октябрьского визита Горбачева вынудили непокорного сторонника жесткой линии Эрика Хонекера уйти в отставку. 9 ноября его преемник открыл Берлинскую стену для прохода без выездных виз. События быстро вышли из-под контроля. Жители двух Берлинов обнимались под взрывы фейерверков и ликующие крики «Стены больше нет». Ликующая молодёжь танцевала на вершине этого самого презираемого символа репрессий времен холодной войны. Предприимчивые берлинцы рубили конструкцию ручными инструментами, сохраняя куски для сувениров и, в лучших традициях капитализма, продавая их туристам. В соседней Чехословакии демонстрации вылились во всеобщую забастовку. Коммунистическое правительство сначала пыталось подавить восстание силой, потом пыталось приспособиться, а затем перед лицом массовых народных волнений просто ушло в отставку. 29 декабря парламент избрал поэта-диссидента Вацлава Гавела премьер-министром, и процесс радикальных перемен в Чехословакии прошел настолько гладко, что его назвали «бархатной революцией». Только в Болгарии и Румынии коммунистические правительства выполнили задумку Горбачева, проведя реформы, чтобы удержать власть.^[2304]

Буш справился с этими событиями с достойной восхищения ловкостью, но, как и в случае с Китаем, ему было трудно найти правильный баланс между продвижением свободы и поддержанием порядка. На первые признаки беспорядков в Польше и Венгрии администрация отреагировала с предсказуемой и уместной осторожностью. Учитывая недавнюю историю, американские чиновники опасались спровоцировать восстания внутри восточноевропейских стран, которые заставили бы советских лидеров действовать. Правильно понимая, что ключом к переменам является советское согласие, американские чиновники видели свою главную роль в том, чтобы облегчить Горбачеву эту задачу. Никакого злорадства или празднования не должно было быть. «Мы здесь не для того…не для того, чтобы тыкать палкой в глаза господину Горбачеву», – сказал Буш полякам во время июньского визита, а для того, чтобы «поощрять те самые реформы, за которые он выступает, и ещё больше реформ». Недооценивая мощь революционных сил, президент во время своего польского визита показался более непринужденным с Ярузельским, чем с лидером «Солидарности» Лехом Валенсой. В Венгрии, среди коммунистов и реформаторов, он, похоже, отдавал предпочтение первым. Когда Стена рухнула под громогласные аплодисменты всего мира, официальная реакция США выглядела неуместной. «Я не очень эмоциональный человек», – признался президент.^[2305]

Объединение Германии стало ключевым событием конца холодной войны, и Соединенные Штаты сыграли здесь важнейшую роль. Основной толчок был сделан самими немцами – их боевым кличем было «Мы – один народ» (Kir sind ein Volk). Ежемесячное бегство пятидесяти тысяч восточных немцев и надвигающийся крах восточногерманской экономики подчеркивали необходимость действий. Другие европейцы сохранили яркие воспоминания о Второй мировой войне и опасались экономического влияния воссоединенной Германии. «Кроме немцев, – заметил один голландский чиновник, – никто в Европе не хочет воссоединения».^[2306] Советский Союз особенно нервничал, но не мог спустить все на тормозах. Горбачев потерял инициативу, его власть падала внутри страны, а престиж и влияние – за рубежом. Он отчаянно искал уступок, чтобы сделать неизбежное приемлемым, сначала предлагая нейтралитет Германии, затем настаивая на том, чтобы объединенная Германия не была в НАТО.

Правительство США было разделено, но Буш взял на себя инициативу и в один из самых решительных моментов своего президентства обязал Соединенные Штаты поддерживать объединенную Германию в НАТО. Он с пониманием отнесся к советским опасениям. В качестве средства «прикрытия» Горбачева Бейкер разработал схему «Два плюс четыре», по которой две Германии должны были выработать договоренности по внутренним вопросам, а затем вести переговоры с четырьмя послевоенными оккупационными державами по внешним вопросам. В то время как немцы упорно шли к объединению, Бейкер и Буш на саммите с Горбачевым в апреле 1990 года согласились, что Красная армия может остаться в Восточной Германии в переходный период, предложили помощь для её передислокации в СССР и дали гарантии по границам Германии, что сделало объединение приемлемым. Жалуясь на то, что его вытесняют из Европы, Горбачев согласился. Объединение было назначено на октябрь 1990 года.^[2307]

Кризис в Литве в 1990 году стал самым сложным испытанием в зарождающемся соревновании между свободой и порядком. По мере того как Восточная Европа освобождалась от советского ига, в Литве, с 1940 года одной из трех прибалтийских стран, находившихся под контролем Москвы, росли настроения в пользу независимости. Горбачев, уже потрясенный революциями в Восточной Европе и опасавшийся катастрофического эффекта домино среди беспокойных национальностей, составлявших огромную советскую республику, решительно воспротивился распаду союза. Игнорируя советского лидера, Литва в марте объявила о своей независимости. В ответ СССР применил все средства, кроме силы, проведя угрожающие военные маневры и введя экономические санкции. Кризис поставил Вашингтон перед серьёзной дилеммой. Соединенные Штаты никогда не признавали советского поглощения стран Балтии, которые были объектом различных резолюций о «нациях в плену», принятых с большим энтузиазмом Конгрессом в начале холодной войны. Этнические группы ратовали за свободу Прибалтики. С другой стороны, американские официальные лица признавали опасность, которую представлял для мирового порядка распад или крах Советского Союза, особенно в сфере обращения с ядерным оружием. Буш нуждался в поддержке Горбачева, чтобы завершить германское урегулирование. Вспоминая Венгрию 1956 года, администрация не решалась, по словам Кондолизы Райс, «зажечь спичку в наполненной газом комнате».^[2308] Поэтому она довольствовалась мягкими протестами и прекратила даже их, когда Горбачев предупредил, что вмешательство США препятствует его способности разрешить кризис. Литовцы протестовали против очередного Мюнхена; Конгресс агитировал за свободу Литвы. В июне Советы и литовцы выработали шаткое временное решение.

Пока разворачивались эти драматические события, вторая фаза советско-американской разрядки шла полным ходом. Саммит, состоявшийся в декабре 1989 года на борту военных кораблей у берегов Мальты в штормовом Средиземном море, в значительной степени ознаменовал окончание холодной войны. Буш и Горбачев сблизились. К этому времени возможности будущего сотрудничества превышали опасность будущего конфликта. «Мы больше не считаем вас врагом», – откровенно признал советский лидер.^[2309] Встреча в Вашингтоне в мае следующего года наглядно продемонстрировала радикальные изменения в балансе между двумя сверхдержавами со времени последнего визита Горбачева в 1987 году. До сих пор советский лидер владел инициативой, но с распадом Восточной Европы, уверенностью в том, что объединенная Германия будет в НАТО, восстаниями в советских республиках и все более острыми внутренними проблемами Горбачев явно перешел в оборону. Кремленологи теперь сомневались в том, что он вообще контролирует ситуацию и как долго он сможет продержаться. Он приехал в Вашингтон, отчаянно желая добиться заключения торгового соглашения с Соединенными Штатами. Поначалу администрация заняла жесткую позицию, увязав торговлю со свободой для Литвы и снятием ограничений на эмиграцию. Однако, убедившись, что Советский Союз одобрил членство Германии в НАТО, Буш предложил торговое соглашение, дав понять, что оно не будет передано в Конгресс до разрешения кризиса в Литве. В декабре 1990 года он своим указом отменил поправку Джексона-Вэника, чтобы разрешить кредиты Экспортноимпортного банка. Две страны не достигли прогресса в сокращении стратегических вооружений, но они договорились о расширении студенческих обменов и пообещали достичь соглашения о сокращении сухопутных вооружений в Европе. Буш и Горбачев установили тесные, даже интимные рабочие отношения. Теперь вопрос заключался в ценности соглашений с динамичным лидером, чьи дни, казалось, были сочтены.^[2310]

Короткая и, казалось бы, решающая война на Ближнем Востоке в начале 1991 года подчеркнула кардинальные изменения в международной системе и определила контуры того, что Буш назовет «новым мировым порядком». 1 августа 1990 года иракский диктатор и бывший советский союзник Саддам Хусейн застал мир врасплох, направив три дивизии молниеносным ударом в соседний Кувейт. До 1961 года это небольшое арабское королевство входило в состав Ирака. Саддам жаждал получить протяженную береговую линию Кувейта и выход к морю. Испытывая нехватку денег после восьмилетней войны с Ираном, он обвинил кувейтцев в превышении квот на добычу и снижении цен на нефть. Соединенные Штаты также поддерживали Ирак на протяжении большей части его войны с Ираном. Администрация Буша совершила колоссальный просчет, посчитав, что, несмотря на свои громкие заявления, измученный войной Саддам воздержится от необдуманных действий. Она сделала все возможное, чтобы не подтолкнуть его в этом направлении. Вероятно, на смелый шаг его подтолкнул разговор 25 июля, в котором посол Эйприл Гласпи заверила его, что Соединенные Штаты стремятся к улучшению отношений с Ираком и не имеют «никакого мнения» по поводу его пограничного спора с Кувейтом. Иракские войска быстро захватили столицу Кувейт-Сити, обеспечив Саддаму контроль над 20% мировых поставок нефти.^[2311] Саддам тоже просчитался. Как и в случае с Кореей сорока годами ранее, Соединенные Штаты отреагировали быстро, решительно и после удивительно малочисленных внутренних дебатов. Среди высших советников президента только председатель ОКНШ генерал Колин Пауэлл выступал против применения силы. Глубоко уязвленный двумя командировками во Вьетнам в качестве младшего офицера, он энергично пропагандировал приверженность тому, что теперь называлось «доктриной Пауэлла», настаивая на том, что нация должна вступать в войну только для защиты своих самых жизненно важных интересов и только в качестве последнего средства. Он преуменьшал значение Кувейта. Он настаивал на том, что цели США в регионе могут быть достигнуты путем сдерживания и экономических санкций. Генерал был одинок. Высшие должностные лица опасались, что ободрившийся Ирак может угрожать Израилю и Саудовской Аравии. Чейни сомневался, что санкции сработают, и опасался, что поглощение Кувейта даст Ираку возможность завладеть ближневосточной нефтью. Как и Трумэн и Ачесон в отношении Кореи в июне 1950 года, Скоукрофт рассматривал действия Саддама в широком смысле с точки зрения «последствий агрессии для формирующегося мира после окончания холодной войны». «Ничего не делать – значит послать неверный сигнал „плохим парням“ по всему миру». Буш согласился с этим. «Этого не будет, – заявил он, – эта агрессия против Кувейта».^[2312]

Надеясь склонить Саддама к покорности, администрация в то же время готовилась, если понадобится, силой вытеснить его из Кувейта. Она ввела экономические санкции и оказала дипломатическое давление, но при этом полностью осознавала, что может потребоваться война. Буш использовал свой знаменитый Rolodex и личные связи с мировыми лидерами, чтобы собрать широкую коалицию, включая Сирию, Египет и Саудовскую Аравию, чтобы вытеснить Ирак из Кувейта. Горбачев был ключом, и его согласие оставило Саддама в изоляции. В течение осени 1990 года Соединенные Штаты мобилизовали в Саудовской Аравии и Персидском заливе огромное количество воздушных, морских и сухопутных сил – плоды наращивания военной мощи Картером и Рейганом. 29 ноября Совет Безопасности ООН одобрил резолюцию, санкционирующую применение «всех необходимых средств», если Ирак не покинет Кувейт к 15 января 1991 года. Возможность войны вызвала активную оппозицию в Соединенных Штатах – во многом возрождение антивоенного движения во Вьетнаме. Президент мудро отверг аргументы Чейни о том, что одобрение войны конгрессом не нужно и не может быть получено. 12 января, после жарких дебатов, изобиловавших ссылками на Вьетнам, Конгресс одобрил применение силы для выполнения резолюции ООН – 250–183 в Палате представителей, 52–47 в Сенате.^[2313] Извлекая неверные уроки о военной доблести Ирака из своей недавней войны с Ираном и о готовности США воевать из Вьетнама, Саддам до конца оставался непокорным.

Начавшись 16 января 1991 года, операция «Буря в пустыне» явила миру ослепительную демонстрацию современной, высокотехнологичной военной мощи. В течение пяти недель ВВС и ВМС наносили удары по Ираку крылатыми ракетами с бомбардировщиков В–52, совершавших тридцатичасовые перелеты из Луизианы, ракетами «Томагавк», выпущенными с кораблей в Персидском заливе, и бомбами с лазерным наведением, сброшенными самолетами «Стелс» F–117. В первую очередь удары наносились по коммуникационным сетям, электросетям и авиабазам Ирака. Бомбардировки были не такими точными, как это показывали по телевидению. Сопутствующий ущерб и жертвы среди мирного населения оказались гораздо серьезнее, чем считалось в то время. Но воздушная война подорвала боеспособность Ирака. Затем самолеты коалиции «смягчили» концентрацию иракских войск в Кувейте. Вторая фаза войны началась 24 февраля, когда американские морские пехотинцы с баз в Саудовской Аравии атаковали иракские войска в Кувейте. Затем армейские подразделения совершили «левый крюк» через западную пустыню, чтобы поймать противника в ловушку. Коалиционные силы нанесли огромные потери уже деморализованным иракским сухопутным войскам. Через сто часов боевые действия прекратились, что, по всей видимости, стало ошеломляющей победой коалиции и особенно Соединенных Штатов.^[2314]

Однако война редко бывает такой аккуратной, и «Буря в пустыне» оказалась в лучшем случае частичным успехом. Хотя Буш публично сравнивал Саддама с Гитлером, администрация отказалась использовать своё огромное военное преимущество для его свержения. Позднее Скоукрофт признал, что смена режима никогда не была целью, а лишь «обнадеживающим побочным продуктом».^[2315] Американские военные позволили большей части сил Республиканской гвардии бежать, что способствовало сохранению власти. Военное командование позволило ему сохранить свои вертолеты, которые он с летальным исходом использовал для подавления внутренней оппозиции. Как обычно бывает на войне, после того как стрельба прекратилась, разочарованные американские чиновники стали обвинять друг друга, и было на что. По понятным причинам Соединенные Штаты никогда всерьез не рассматривали возможность продвижения в Багдад для свержения правительства Саддама. Такой шаг мог бы стоить поддержки арабских государств, имеющих решающее значение для коалиции. Полное поражение Ирака оставило бы огромный вакуум власти в особенно нестабильной части самого взрывоопасного региона мира, что усилило бы позиции Ирана. Силы Соединенных Штатов могут быть связаны длительной оккупацией и втянуты в иракскую политику так, что Вьетнам покажется легким делом. «Как только мы переступим черту и начнём вмешиваться в гражданскую войну… – признал Чейни, – то возникает вполне реальная угроза того, что мы окажемся втянутыми в трясину, выясняя, кто, черт возьми, будет управлять Ираком».^[2316]

Наземная атака коалиции, 24–28 февраля 1991 г. (Кувейт)

Официальные лица Соединенных Штатов полагали, что уничтожение значительной части армии Саддама ограничит его возможности для совершения злодеяний и, возможно, ослабит его власть, но они даже не преследовали эту цель агрессивно. Военное командование ожидало, что иракцы в Кувейте будут стоять и сражаться, и когда они бежали на север, коалиция не смогла достаточно быстро перестроиться. Армия медлила с выполнением «левого крюка», позволив значительным силам противника уйти за Евфрат. Соединенные Штаты согласились прекратить наземную войну после этих ста часов – отчасти потому, что это число имело «приятное звучание», а также потому, что телевизионное изображение «индюшачьей пальбы» по бегущим иракцам вдоль «шоссе смерти» создало проблему с общественностью; продолжать бойню было бы «не по-рыцарски», заметил Буш. Но даже тогда сомнительно, что уничтожения всех сил Республиканской гвардии в Кувейте было бы достаточно, чтобы свергнуть Саддама. Главная проблема заключалась в наивном мнении высших должностных лиц США, что уничтожения лишь части армии Саддама было бы достаточно, чтобы избавиться от него.^[2317] Администрация Буша надеялась, что сокрушительное поражение Саддама спровоцирует военный переворот, и поощряла иракцев к восстанию, но когда шииты и курды восстали, а Саддам жестоко подавил их во время перемирия массовыми убийствами с использованием вертолетов и отравляющего газа, Соединенные Штаты ничего не предприняли. Пауэлл и военные хотели вывести американские войска как можно быстрее. Гражданское население беспокоилось, что шиитский Ирак может склониться на сторону Ирана, а сепаратистские мечты курдов могут угрожать Турции. Больше всего они боялись дезинтеграции Ирака. И снова порядок восторжествовал над свободой, а руководящим принципом, по словам Скоукрофта, стала «геополитика».^[2318] На самом деле администрация так и не смогла разрешить своё двойственное отношение к Саддаму. Она надеялась избавиться от него, но боялась последствий. Люди, планировавшие военную кампанию с такой тщательностью, уделяли скандально мало внимания тому, что произойдет после окончания войны. Они «не смогли воспользоваться преимуществами, которые получают те, кто пользуется подавляющей властью».^[2319] Вся важность этих неудач станет очевидной только позже, а пока американцы наслаждались сокрушительной и искупительной победой. Нервная нация отправилась на войну, все ещё преследуемая Вьетнамом, и разгром, нанесенный предположительно грозному противнику при минимальных потерях со стороны США, вызывал огромную гордость. Новая добровольческая армия доказала свою силу, а применение авиации вызвало благоговейный трепет. «Призраки Вьетнама упокоились под песками Аравийской пустыни», – воскликнул сам Буш, когда все закончилось (как оказалось, преждевременно).^[2320] Война в Персидском заливе наглядно продемонстрировала военное превосходство Америки в мире после окончания холодной войны. Советский Союз, только недавно ставший сверхдержавой и бывший спонсором Ирака, был отодвинут на второй план, участвуя лишь в нескольких неэффективных попытках предотвратить войну в последнюю минуту. Буш провозгласил новый мировой порядок, в котором идея Вильсона о поддержании мира через коллективную безопасность будет реализована с помощью Организации Объединенных Наций, работающей, как и задумывали её создатели, под просвещенным руководством США. Благодарная нация приветствовала своих героев на парадах с бегущей лентой.

Финалом потрясений 1989–91 годов стал распад Советского Союза летом 1991 года – событие столь же судьбоносное по своим последствиям, сколь и антиклимактерическое по своему происхождению. Будучи мечтателем и фантазером, Горбачев надеялся, что реформы Коммунистической партии и советского государства встряхнут СССР от застоя, стимулируя политическое возрождение и экономическое оживление. На самом деле его реформы ослабили клей, скреплявший огромную советскую империю, высвободив мощные этнические и националистические силы среди различных народов, составлявших СССР. Домино падало с одного конца империи на другой, начавшись, по иронии судьбы, с провозглашения независимости Российской республики в июне 1990 года. Униженные «потерей» Восточной Европы, воссоединением Германии, войной в Персидском заливе и распадом СССР, советские сторонники жесткой линии 18 августа 1991 года, за два дня до подписания договора о предоставлении оставшимся республикам большей автономии, поместили Горбачева под домашний арест в месте его отдыха в Крыму и перешли к захвату власти. Это была неудачная попытка, наполовину выполненная некомпетентными людьми и пьяницами. Надеясь вернуть к власти коммунистическую партию и сохранить то, что осталось от советского государства, они добились обратного. Эпатажный Борис Ельцин, президент Российской республики, на танке собрал в Москве демонстрантов против переворота, перехитрил заговорщиков и взял власть в свои руки. Все более бессильный Горбачев продержался ещё недолго. В начале декабря Россия, Украина и Белоруссия заменили СССР на свободную Конфедерацию независимых государств. Горбачев ушёл в отставку на Рождество. В тот день серп и молот в последний раз спустились с вершины Кремля и были заменены красносиним флагом Российской Республики. «Никогда прежде, – сказал философ сэр Исайя Берлин, – не было случая, чтобы империя распалась без войны, революции или вторжения».^[2321]

Холодная война закончилась скорее с иронией, чем с торжеством. Официальные лица Соединенных Штатов наблюдали за ошеломляющими событиями лета 1991 года с недоумением и беспокойством. Буш и его советники опасались, что падение Горбачева и распад СССР вызовут бурную дестабилизацию во всей советской империи или приведут к восстановлению старой коммунистической гвардии. Хотя Буш не стал оказывать Горбачеву масштабную экономическую помощь, он попытался помочь своему другу другими способами. На последнем саммите в Москве в начале августа был подписан договор СНВ, предусматривающий значительное сокращение стратегических арсеналов обеих стран. Отправляясь в Киев, президент предупредил беспокойных украинцев об опасности «самоубийственного национализма, основанного на этнической ненависти», и подчеркнул, что «свобода – это не то же самое, что независимость». Это заявление консервативный обозреватель Уильям Сафир назвал «куриной киевской речью» и расценил как предпочтение СССР перед самоопределением. Скоукрофт наблюдал за развязкой, «чувствуя оцепенение и неверие», от «полной непостижимости того, что такое эпохальное событие могло произойти на самом деле». Он и Буш поздравляли себя с тем, что задали «правильный тон», поощряя реформы и не провоцируя реакцию.^[2322]

РОНАЛЬД РЕЙГАН И ДЖОРДЖ БУШ стали президентами в один из самых замечательных периодов перемен в мировой истории: освобождение Восточной Европы, окончание холодной войны и распад Советского Союза. Эти знаменательные события не были в первую очередь результатом масштабного наращивания Рейганом оборонного потенциала, обанкротившего советскую экономику, как утверждали американские «триумфаторы». Советские оборонные расходы отражали скорее внутренние потребности, чем политику США; советская экономика рухнула в первую очередь под собственным весом, а не под внешним давлением.^[2323] «Мягкая сила» Америки в виде таких вещей, как музыка рок-н-ролла и блеск западных потребительских товаров, возможно, оказала большее подрывное воздействие, чем её военная мощь.^[2324] Исторической «дикой картой» в великой трансформации, убедительно доказывает историк Джеймс Хершберг, был не Рейган, а Михаил Горбачев, чья радикальная переориентация советских приоритетов привела в действие силы, которые никто не мог контролировать.^[2325] Рейган действительно способствовал переменам, но не в том смысле, в котором это обычно утверждается. Он помог восстановить чувство национального благосостояния, необходимое условие для установления отношений с Советским Союзом. Его кажущаяся наивной приверженность безъядерному миру и уникальные отношения с Горбачевым резко ослабили советско-американскую напряженность, что упростило для Горбачева отказ от контроля над Восточной Европой. Твёрдые антикоммунистические убеждения Рейгана позволили ему сделать то, что удавалось немногим другим американским лидерам, – добиться сближения с государством, которое он сам совсем недавно называл «империей зла». Хотя его администрация была застигнута врасплох быстротой и масштабами перемен в annus mirabilis и, казалось, отдавала предпочтение порядку перед свободой, у Буша хватило здравого смысла позволить событиям идти своим чередом без нежелательного вмешательства хвастовства.

Конечно, у эпохи Рейгана была и более мрачная сторона. Ошибочное мышление, идеологическое рвение и почти скандальная бесхозяйственность породили ошибочную и разрушительную политику. Абсурдное прославление президентом никарагуанских контрас и его одержимость сильно преувеличенной советской угрозой для Центральной Америки спровоцировали изнурительную политическую войну внутри страны и нанесли разрушительный ущерб этому и без того бедствующему региону. Непродуманное вторжение на Ближний Восток, также вызванное преувеличенной советской угрозой, принесло большие потери и мало выгод. Эти две нити соединились в печально известном деле «Иран-контрас», которое было бы комичным, если бы не было таким серьёзным. Рейган и фанатики, действовавшие от его имени, демонстрировали открытое презрение к демократии, пренебрежение к Конгрессу и вопиющее пренебрежение к закону – в общей сложности четырнадцать чиновников были обвинены в уголовных преступлениях, включая двух советников по национальной безопасности и министра обороны. Они создали то, что журналист Марк Даннер назвал средой «разъедающей секретности», чтобы скрыть свои действия от американского народа и Конгресса.^[2326] Чтобы обойти ограничения на исполнительную власть, они использовали частных субподрядчиков и другие уловки. Политика, несовершенная по замыслу, часто осуществлялась самым дилетантским образом.

Соединенные Штаты «выиграли» холодную войну в том смысле, что другая сторона отказалась от борьбы, но, как это обычно бывает на войне, победа досталась им не безвозмездно. Несмотря на почти полвека ожесточенной борьбы, двум сверхдержавам удалось избежать прямого конфликта в период, который называют «долгим миром». Однако, неустанно преследуя свои интересы, обе стороны подвергли миллионы людей риску ядерного уничтожения в 1962 году и, возможно, снова в 1983 году. На протяжении большей части холодной войны мир жил в нервном напряжении под облаком ядерного гриба. Марионеточные войны в Корее, Вьетнаме, Афганистане, Никарагуа и других странах привели к гибели миллионов людей.^[2327] Соединенные Штаты не испытали ничего, что могло бы сравниться с ужасами сталинских ГУЛАГов или Красной гвардии Мао, но, особенно в период маккартизма, холодная война привела к безудержным посягательствам на гражданские свободы. Вьетнамская война, прямой побочный продукт холодной войны, разделила американцев так, как ничто не разделяло их со времен гражданской войны столетием ранее, и эти разногласия сохранились и в следующем веке. Холодная война способствовала появлению так называемого имперского президентства, которое достигло своего апогея при Ричарде Никсоне и Рональде Рейгане, в обоих случаях злоупотреблявших властью во имя национальной безопасности. Экономические издержки были особенно высоки. Политика Рейгана вызвала кратковременный бум, но в долгосрочной перспективе имела разрушительные последствия для экономики США. Массивный оборонный бюджет оплачивался за счет дефицитных расходов и финансировался за счет иностранного капитала. К 1989 году государственный долг вырос до 2,7 триллиона долларов; 20 процентов его приходилось на долю иностранных кредиторов. Впервые со времен Первой мировой войны Соединенные Штаты стали страной-должником. Сосредоточенность на холодной войне отвлекала внимание от инфраструктуры и таких важнейших областей, как образование и социальные проблемы.^[2328]