Текст книги "От колонии до сверхдержавы. Внешние отношения США с 1776 года (ЛП)"

Автор книги: Джордж Херринг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 75 (всего у книги 91 страниц)

Некогда самый надежный форпост американской империи, Центральная Америка в годы правления Рейгана стала самым наглядным примером пределов могущества США. Полагая, что смогут одержать победу на собственном заднем дворе, Соединенные Штаты отправились в Сальвадор и Никарагуа, чтобы изгнать призраки Вьетнама. Администрация Рейгана могла заявить о своей победе в том узком смысле, что повстанцы так и не пришли к власти в Сальвадоре. Более того, к всеобщему шоку, сандинисты проиграли выборы 1990 года центристской коалиции и добровольно отказались от власти. По сути, доктрина Рейгана села на мель в Центральной Америке. Несмотря на миллионы американских долларов, повстанческое движение в Сальвадоре затянулось, и на выборах в марте 1988 года победили крайне правые. Гондурас становился все более милитаризованным и дестабилизированным политически. Без вмешательства Ариаса и Райта выборы, на которых были свергнуты сандинисты, никогда бы не состоялись. Администрация Рейгана сильно преувеличивала коммунистическую угрозу в Центральной Америке. Она влила более 5 миллиардов долларов в то, что превратилось в «стерильное региональное кровопускание». Внутри страны её ошибочная и зачастую незаконная политика поляризовала политическую атмосферу и испортила политический процесс. За рубежом она бросала вызов международным институтам, таким как ООН и Всемирный суд. Редко в истории внешней политики США столько рвения, энергии и денег вкладывалось в столь сомнительное и разрушительное дело. В конце концов, решимость Белого дома поддерживать контрас «душой и телом», по словам Рейгана, выглядела не более чем гордостью и упрямой приверженностью.^[2265]

Результат для Центральной Америки был катастрофическим: примерно тридцать тысяч погибших в Никарагуа (что пропорционально равно общему числу погибших в США в Гражданской войне, обеих мировых войнах, Корее и Вьетнаме) и восемьдесят тысяч в Сальвадоре, многие из которых были мирными жителями. Соединенные Штаты «опустошили Никарагуа», оставив после себя экономику с 1300-процентной инфляцией и повальной безработицей.^[2266] Администрация взяла на себя некоторую ответственность за рост демократии в Латинской Америке в целом, и в 1980-е годы к власти пришли семь гражданских правительств. Но лидеры стран полушария протестовали против «центральноамериканской» политики США и предупреждали, что кризис, вызванный долгом в 420 миллиардов долларов, ставит под угрозу хрупкие демократические завоевания и создает опасность новой волны экстремизма как слева, так и справа.^[2267]

IV

Если бы Рейган покинул свой пост в 1987 году, его президентство было бы признано неудачным, жертвой его собственной невнимательности и бесхозяйственности, столь ярко проявившейся в «Иран-контре». На самом деле, даже когда он переживал неудачи на Ближнем Востоке и в Центральной Америке, он был вовлечен в драматический и совершенно неожиданный поворот в отношениях с Советским Союзом. Эти инициативы должны были привести к чудесному 1989 году, когда, казалось, повсюду воцарились мир и свобода, а дипломатическая революция, сравнимая со Второй мировой войной, начала обретать форму. Чуть больше чем за год Рейган восстал из пепла скандала к героическому статусу, «человека, который закончил холодную войну», по восторженному выражению одного из его советников.^[2268] Среди сторонников Рейгана укоренился триумфальный миф о том, что, смело выступая за свободу, противостоя Советам по всему миру и начав наращивание военной мощи, с которой они не могли сравниться, бывший актер поставил «империю зла» на колени.

Трансформация советско-американских отношений была внезапной и судьбоносной, и Рейган действительно сыграл в ней важную роль, но её истоки гораздо сложнее, чем предполагают триумфаторы. Самым решающим стал ошеломляющий волюнтаристский шаг, предпринятый Михаилом Горбачевым. В первые годы правления Рейгана Кремль охватила нестабильность. Престарелый и немощный Брежнев умер в 1982 году, и его сменил бывший глава КГБ Юрий Андропов, который продержался всего два года. Преемник Андропова, Константин Черенко, умер чуть больше года спустя. «Как я могу попасть к русским?.. если они продолжают умирать при мне?» – шутил Рейган.^[2269] Горбачев привнес в советское правительство стабильность и новый дух. Принадлежа к поколению реформаторов, этот бывший сельскохозяйственный рабочий и начинающий актер резко порвал со склеротическими шаблонами своих непосредственных предшественников. Дитя крестьян с Кавказа, самоуверенный, амбициозный и целеустремленный Горбачев сочетал в себе обаяние и утонченность, которых так не хватало большинству предыдущих советских лидеров, с жесткостью – «приятная улыбка, но железные зубы», – сказал министр иностранных дел Андрей Громыко, который позже почувствовал их укус.^[2270] Менее идеологизированный и более открытый, он видел необходимость серьёзных изменений во внешней политике, чтобы сделать возможными срочные внутренние реформы. Неисправимый оптимист, он поставил перед собой задачу реформировать советскую систему, не разрушая её, что он назвал перестройкой, и разрешить большую открытость, гласность, не доходя до демократии. Во внешней политике он решил закрыть то, что он называл «кровоточащей раной» в Афганистане, переложить на коммунистических лидеров Восточной Европы ответственность за собственное выживание и ослабить напряженность холодной войны, чтобы направить драгоценные ресурсы на внутренние нужды, получить крайне необходимые кредиты и технологии с Запада и снизить риск ядерной войны. Драматические инициативы Горбачева были вызваны скорее внутренней необходимостью, чем внешним давлением.^[2271] Перемена взглядов Рейгана происходила медленно и по разным мотивам. В январской речи 1984 года он заметно смягчил антисоветскую риторику, с надеждой заговорил о мире и в одном из самых запоминающихся отрывков вслух задался вопросом, что могло бы произойти, если бы Иван, Аня, Джим и Салли (выдуманные им персонажи) смогли сесть и поговорить вместе.^[2272] С самого начала он рассматривал наращивание военной мощи как средство ведения переговоров с позиции силы. Он считал, что достиг этой позиции к 1985 году, и, несмотря на решительные возражения таких «ястребов», как Кейси и Уайнбергер, был готов попробовать свои силы.^[2273] Советско-американская напряженность опасно обострилась в первые три года пребывания Рейгана у власти, вызывая опасения внутри страны и среди союзников США, что, в свою очередь, создавало давление в пользу более примирительной политики. Нэнси Рейган разделяла эти опасения и регулярно подталкивала своего мужа к более сговорчивой позиции. Президент был уверен, что его твёрдые антикоммунистические убеждения защитят его правый фланг. После переизбрания в 1984 году он все больше беспокоился о своём месте в истории. Склонный сводить сложные проблемы к самым простым понятиям, он испытывал особенно сильные чувства по ядерному вопросу. Его чтение Библии, особенно её пророчеств о конце света в кульминационной битве между добром и злом в Армагеддоне, вызвало в нём глубоко эмоциональный страх перед ядерной войной, войной, которая «никогда не будет выиграна и никогда не должна вестись», – заявил он японскому парламенту. Он надеялся заменить доктрину взаимного гарантированного уничтожения доктриной «гарантированного выживания». У него были противоречивые представления о мире без ядерного оружия и мире, где люди будут защищены зонтиком ядерной обороны, его заветными «звездными войнами».^[2274] Антиядерный подход Рейгана и его готовность пойти на риск переговоров, а не на блеск и наращивание военной мощи, сделали возможной трансформацию советско-американских отношений.^[2275] При других личностях перемены могли бы затянуться или вообще не состояться, но то, что журналист Мартин Уокер назвал «необыкновенным совпадением двух необыкновенных людей», сыграло важнейшую роль.^[2276] Личность всегда была для Рейгана важнее сути политики. Воодушевленный своим другом, британским премьер-министром Маргарет Тэтчер, после их первой встречи в конце 1985 года он пришёл к выводу, что Горбачев – человек, с которым можно работать.^[2277] Он, в свою очередь, воздействовал своим знаменитым обаянием на советского коллегу. Каждый лидер «служил целям другого», – отметил Кэннон. Они начали частную переписку, затрагивая на сайте самые разные вопросы. Несмотря на сильные разногласия между ними и ошибки на этом пути, между ними возникла, по словам Рейгана, «своего рода химия».^[2278] К тому времени, когда Рейган покинул свой пост, они были спокойны друг с другом. Единственной диссонансной нотой были холодные отношения между Нэнси Рейган и Раисой Горбачевой, которые, похоже, сразу же невзлюбили друг друга и никогда не передумывали.

События укрепили готовность двух лидеров предаться тому, что Горбачев называл «новым мышлением». Когда Рейган узнал о реакции СССР на учения НАТО Able Archer в те чрезвычайно напряженные месяцы в конце 1983 года, он сделал очевидный, но для противников времен холодной войны часто неуловимый вывод, что Советы боятся Соединенных Штатов так же сильно, как американцы боятся их. Это прозрение позволило ему поставить себя на их место и прийти к выводу, что переговоры могут быть и осуществимы, и продуктивны.^[2279] Ядерная катастрофа в Чернобыле под Киевом летом 1985 года оказала глубокое влияние на обоих мужчин. После того как типично неуклюжее сокрытие событий нанесло Кремлю международный удар, ошарашенный Горбачев решил, что гласность – это путь, по которому следует идти как за рубежом, так и внутри страны. Чернобыль усилил и без того эмоциональный страх Рейгана перед ядерным Армагеддоном и его решимость избавить мир от ядерного оружия.^[2280]

Даже несмотря на приверженность двух глав государств, путь был усеян препятствиями. Горбачев столкнулся с жесткой оппозицией со стороны своих военных советников и гражданских лиц, выступавших против его «капитулянтской линии» в отношении Запада. Ему потребовалось время, чтобы заменить старожилов вроде Громыко на своих людей, таких как Эдуард Шеварднадзе. Он так и не смог создать прочный консенсус вокруг своего «нового мышления» и неоднократно вынужден был перехитрить своих противников.^[2281] Глубокие разногласия внутри администрации Рейгана, особенно по ядерным вопросам, чрезвычайно осложняли выработку согласованных позиций. Такие сторонники жесткой линии, как Уайнбергер, Кейси и участник переговоров по контролю над вооружениями Кеннет Адельман, вели ожесточенную борьбу с Шульцем и прагматиками. Разногласия между двумя странами оставались острыми, даже если в целом уже не были неразрешимыми. Например, по Афганистану, где они были согласны в принципе, они все ещё могли запутаться в деталях. А в таких вопросах, как СОИ, которую Горбачев был полон решимости ликвидировать, а Рейган – внедрить, разногласия оказались непреодолимыми.^[2282]

Пройдя с перерывами четыре саммита за четыре года, лидеры двух стран в итоге добились серьёзных успехов. На своей первой встрече в Женеве в ноябре 1985 года они нечетко договорились о 50-процентном сокращении ядерного оружия, но мало о чём ещё. На поспешно созванном в октябре 1986 года саммите в Рейкьявике (Исландия) только СОИ, казалось, стояла на пути к действительно поразительным достижениям. Перед встречей Рейган возродил предложение «нулевого варианта» о ликвидации всех ядерных сил среднего радиуса действия (INF) в Европе. Горбачев, который владел инициативой на протяжении всего периода, выступил с дерзкими предложениями об огромных сокращениях и ликвидации всего ядерного оружия к 2000 году. Во время «странного уик-энда» в доме на берегу моря, где, по слухам, обитают привидения, он перенес этот срок на пять лет. Эта идея пришлась по вкусу антиядерщикам Рейгана. Их очевидное согласие «потрясло» переговоры, переведя их в «совершенно новое измерение». После продолжительной ночной сессии первоначально ошеломленные технические эксперты, казалось, согласовали условия. Но Рейган категорически отверг условие Горбачева о том, что SDI должна быть ограничена лабораторией. Саммит в Рейкьявике распался на фоне огромного разочарования и без каких-либо договоренностей.^[2283]

Отчаявшись добиться успеха и убеждая физика Андрея Сахарова в том, что СОИ не сработает и в любом случае может оказаться блефом, Горбачев впоследствии изолировал вопрос о INF, и обе стороны выработали крупное соглашение.^[2284] Впервые они договорились о сокращении числа ядерных вооружений в своих арсеналах: Советы отказались от 1836 ракет, а Соединенные Штаты – от 859. По иронии судьбы, учитывая, что ранее Кремль категорически возражал против любых инспекций, предложения Горбачева по проверке были настолько навязчивыми, что ЦРУ и АНБ отказались, в результате чего было достигнуто соглашение об инспекции на месте. Договор INF был подписан с большой помпой в Вашингтоне в 13:45 8 декабря 1987 года – время, которое, как выяснилось позже, астролог Нэнси Рейган посчитал особенно благоприятным. Рейган назвал это «великим историческим моментом». Для президента, осажденного «Иран-контрой», это была просто находка. Оно вызвало шумные протесты со стороны таких сторонников жесткой линии, как Перл, журналист Уильям Бакли и сенатор от Северной Каролины Джесси Хелмс. Говард Филлипс из «Консервативной фракции» назвал Рейгана «полезным идиотом советской пропаганды».^[2285]

Прогресс в отношениях сверхдержав не ограничивался ядерным оружием. Две страны начали двусторонние дискуссии, чтобы разрядить региональные конфликты, такие как Никарагуа и Афганистан. Была обновлена «горячая линия» и заключено соглашение о совместном освоении космоса. Еврейская эмиграция оставалась острой проблемой, но Москва и Вашингтон обсуждали вопросы прав человека открыто и без прежней злобы. Все больше эмигрантов уезжало из России в США и Израиль. Две страны активно сотрудничали в Совете Безопасности ООН, призывая к прекращению ирано-иракской войны, и совместно предостерегали Ливию от отправки оружия в Иран. Культурный обмен расширился далеко за пределы расцвета разрядки в 1970-х годах. Обмен студентами стал осуществляться вплоть до уровня средней школы и распространился на новые академические дисциплины. Ученые визиты достигли новых высот и в атмосфере гласности вышли на новый уровень откровенности, даже в таких политически окрашенных предметах, как гуманитарные науки.

В последний год президентства Рейгана все чаще стали говорить о том, что холодная война закончилась. Старая риторика иногда всплывала на поверхность, как, например, когда в июне 1987 года президент громогласно заявил у Бранденбургских ворот Берлина: «Господин Горбачев, снесите эту стену!» – звонкое заявление, призванное умиротворить его консервативных критиков и заставить советского лидера предпринять ещё более драматичные шаги.^[2286] Вопросы прав человека продолжали беспокоить отношения между сверхдержавами. Но другие признаки были более драматичными. Во время саммита в декабре 1987 года Вашингтон охватила «лихорадка Горби»: буйный советский премьер собирал огромные и восторженные толпы и однажды вышел из своего лимузина, как американский политик, чтобы пообщаться с любопытными зрителями. Это было «как будто он прибыл с другой планеты», – воскликнула писательница Джойс Кэрол Оутс.^[2287] На саммите в Москве в мае 1988 года Рейган привлек внимание огромной толпы. Настаивая на том, что Советский Союз изменился, а не он сам, он все же отступил от своей речи 1983 года об «империи зла». Это был «очень символичный момент», – заметил американский кремленолог Стивен Коэн, – самый правый из послевоенных президентов едет в Москву и говорит в самых успокаивающих тонах.^[2288] Московский саммит во всех практических целях означал нормализацию американо-советских отношений. В радикальной речи в ООН 7 декабря 1988 года, ставшей ещё одним поистине драматическим поворотным пунктом, Горбачев пошёл гораздо дальше. Он признал, что у Москвы нет монополии на истину. Он, похоже, отказался от использования силы в качестве инструмента дипломатии, выдвинув вместо этого концепцию «разумной достаточности для обороны» и подчеркнув её, объявив о сокращении советских обычных вооруженных сил на полмиллиона военнослужащих и десять тысяч танков в течение следующего года. Самое шокирующее и значительное, что он открыл путь к самоопределению в Восточной Европе, провозгласив, что «принцип свободы выбора является обязательным». Этот отказ от доктрины Брежнева в пользу того, что один советский чиновник окрестил доктриной Синатры (названной так в честь песни певца Фрэнка Синатры «My Way»), фактически снял центральный вопрос, вокруг которого началась холодная война.^[2289]

Растущее советско-американское согласие заложило основу для разрешения других конфликтов. Утверждения администрации Рейгана о том, что помощь повстанческим группировкам сделала войну более дорогостоящей для коммунистических правительств, имели под собой определенные основания. Но не менее важными были и другие факторы. Придавая большее значение внутренним вопросам, Горбачев начал подталкивать советские государства-клиенты к ликвидации своих войн. Советско-американское сотрудничество способствовало прекращению многочисленных конфликтов и помогло ООН работать так, как задумывали её основатели. Усталость от войны среди самих участников боевых действий создавала сильное давление в пользу мира. Невозможность переиграть сверхдержавы друг против друга лишала их средств для борьбы. Таким образом, летом и осенью 1988 года, который газета New York Times назвала «сезоном мира», многочисленные воюющие стороны приступили к урегулированию казавшихся бесконечными конфликтов. Иран и Ирак договорились о прекращении огня. ЮАР и Ангола решили положить конец своему пятнадцатилетнему конфликту в Юго-Западной Африке. Оказавшись в изоляции от международного сообщества и под давлением Москвы, Вьетнам решил ликвидировать свою десятилетнюю оккупацию Камбоджи. Интифада на Западном берегу и в секторе Газа продолжалась, но в начале декабря в ООН лидер ООП Арафат, похоже, выполнил давние условия США, прямо отказавшись от терроризма и косвенно признав право Израиля на существование. В «год голубя» многие проблемы остались нерешенными, а предпринятые инициативы не всегда приносили немедленные результаты. Тем не менее, мирные шаги были многочисленны и драматичны. Рейган покидал свой пост в мире, разительно отличающемся от того, который он унаследовал от Картера.

V

Легко одержав победу над демократом Майклом Дукакисом в ходе кампании, в которой внешняя политика внезапно оказалась на периферии, Джордж Буш руководил кульминацией революции в мировых делах, начатой Горбачевым и Рейганом. Почувствовав с помощью мирной революции, охватившей Восточную Европу в 1989 году, что события движутся в правильном направлении, он мудро позволил им идти своим чередом, отказавшись вмешиваться или злорадствовать по поводу результатов. Однако ему с трудом удавалось найти правильный баланс между освобождением и порядком, который он предпочитал, и временами казалось, что он не в ладах с духом человеческой свободы, охватившим мир в первые годы его правления.

Джордж Герберт Уокер Буш привел в Белый дом порой непростую смесь восточного умеренного республиканства и новой, более консервативной разновидности «Солнечного пояса».^[2290] Выходец из богатой и известной коннектикутской семьи, пилот военно-морского флота, удостоенный многих наград во Второй мировой войне, получивший образование в Андовере и Йеле, он впитал в себя стимсоновскую этику упорного труда, скромности, конкуренции и государственной службы. Окончив колледж, он решил не делать карьеру, отправившись в Техас, чтобы заняться нефтяным бизнесом. Как и многие представители его поколения и класса, он тяготел к политике. После двух сроков в Конгрессе и неудачной попытки получить место в Сенате он занял ряд важных должностей, которые принесли ему титул «президент с резюме»: посол Никсона в ООН; председатель Республиканского национального комитета; фактический посол в Китае до завершения нормализации отношений; директор Центральной разведки. Проиграв номинацию Рейгану в 1980 году, в интересах единства партии он присоединился к ней в качестве кандидата в вице-президенты. По его собственному признанию, Бушу не хватало «видения», он был скорее исполнителем, чем мыслителем. Его взгляды были глубоко истеблишментарными, хотя в своих политических кампаниях он потворствовал все более мощному правому крылу своей партии, выйдя из Совета по международным отношениям и Трехсторонней комиссии. Как и многие представители его поколения, он находил внешнюю политику «более забавной». Будучи уверенным, что личные связи – это то, что заставляет дипломатию работать, он проехал 1,3 миллиона миль и посетил 65 стран в качестве вице-президента, налаживая связи с иностранными лидерами и претендуя на звание «президента-ролодекс».^[2291]

Больше интересуясь процессами управления, чем идеями, и особенно помня о разрушительных последствиях хаотичного управленческого стиля Рейгана, Буш собрал внешнеполитическую команду из единомышленников, многие из которых были его близкими друзьями. Как и его босс, государственный секретарь Джеймс А. Бейкер III происходил из богатых. Техасец, получивший образование в Принстоне и бывший морской пехотинец, Бейкер познакомился с Бушем благодаря своей юридической практике в Хьюстоне. Будучи руководителем предвыборной кампании Буша, главой аппарата Белого дома и министром финансов Рейгана, он завоевал репутацию проницательного политического оперативника и мастера заключения сделок. Его близкие личные отношения с президентом обеспечили ему место в ближнем кругу внешнеполитического руководства. Министр обороны Дик Чейни в последнюю минуту заменил техасского сенатора Джона Тауэра, который не смог получить одобрение конгресса. Глубоко консервативный и почти патологически скрытный, уроженец Вайоминга был начальником штаба Джеральда Форда и работал в Конгрессе. Внешнеполитический аппарат Буша держался на советнике по национальной безопасности и протеже Киссинджера генерале Бренте Скоукрофте, который занимал ту же должность в последние годы правления Форда. Трудоголик, Скоукрофт был печально известен тем, что дремал на совещаниях. Небольшого телосложения, довольный анонимностью, бывший генерал ВВС стал альтер-эго президента, по словам журналиста Боба Вудворда, «образцом надежного, самодостаточного сотрудника».^[2292] Команда Буша не была монолитной. Война 1991 года в Персидском заливе выявила серьёзные разногласия между ними. Но их объединяла врожденная осторожность и консерватизм – президент предпочитал слово «благоразумие», – приверженность командной игре и страсть к порядку. Они работали вместе более слаженно, чем любая другая группа, начиная с администрации Джонсона. Особенно во внешней политике Буш придерживался практического стиля, что заметно отличало его от предшественника.

В первые месяцы пребывания у власти администрацию Буша потряс неожиданный кризис в Китае – стране, которую президент должен был знать лучше всех. По иронии судьбы, несмотря на давнюю и ярую поддержку Тайваня со стороны Рейгана, отношения США с Китаем во время его президентства были на удивление гармоничными. Ранний крестовый поход Рейгана против «империи зла» легко превзошел его традиционную симпатию к Тайваню, и администрация значительно расширила связи, установленные Картером в 1979 году. Соединенные Штаты поставляли оружие и технологии, которые с нетерпением ждал Пекин. Две страны активно сотрудничали в Камбодже и Афганистане, чтобы подорвать просоветские режимы. В последнем случае, чтобы скрыть свою руку, Соединенные Штаты закупали китайское оружие, которое поставлялось повстанцам напрямую через Пакистан. Они также субсидировали разведение китайских мулов, которые стали основой логистики моджахедов. В годы правления Рейгана Китай пережил самый интенсивный период вестернизации, приветствуя влияние США и отправляя тысячи студентов на учебу в Америку. В 1987 году напротив мавзолея Мао Цзэдуна в Пекине компания Kentucky Fried Chicken открыла двухэтажный ресторан в форме ведра с изображением полковника Сандерса в натуральную величину. Один «реформистский» китайский чиновник даже предложил заменить ножи и вилки на палочки для еды! После официального визита в апреле 1984 года Рейган назвал Китай «так называемой коммунистической страной» – широко разрекламированное заявление, которое отразило более широкие американские заблуждения относительно того, в какой степени вестернизация и реформы действительно прижились там.^[2293]

Буш и его советники пришли к власти, скептически относясь к сближению Рейгана с Москвой и стремясь поддерживать тесные отношения с Китаем, но шокирующие события на пекинской площади Тяньаньмэнь весной 1989 года сделали это невозможным. Демонстрации, невинно начавшиеся в декабре 1984 года в Пекинском университете в знак протеста против отключения электричества в 11:00 вечера, в течение следующих нескольких лет переросли в полномасштабный общенациональный протест со стороны все более западно ориентированных студентов, стремящихся к большей демократии и интеллектуальной свободе от режима, решительно настроенного на сохранение статус-кво. К 1989 году протесты охватили двести городов. В мае все более нервничающее правительство ввело военное положение. В начале июня, когда демонстрации в Пекине разрастались, оно направило танки и подразделения Народно-освободительной армии на площадь Тяньаньмэнь, чтобы подавить протесты. Пока ошеломленный мир смотрел по телевизору, армия жестоко подавила демонстрантов, некоторые из которых несли гипсовые статуи Свободы, убив до трех тысяч человек и ранив, возможно, ещё десять тысяч. Несколько американских комментаторов оправдывались тем, что армия не была обучена справляться с внутренними беспорядками или что телевидение раздуло события до неприличия, но американцы и другие народы мира были возмущены обнаженной демонстрацией военной силы.^[2294]

Администрация, застигнутая врасплох, отреагировала сдержанно и с некоторым замешательством. Буш, как и все остальные, был потрясен кровопролитием, но он также опасался региональных последствий дестабилизации Китая и ценил американо-китайские торговые связи. Хотя формально он выразил протест, элитарный президент, которому больше нравится порядок, чем демократия, не чувствовал и, следовательно, не мог выразить гнев, который испытывал весь мир. Соединенные Штаты ввели жесткие санкции, разорвав военные связи, прекратив продажу оружия и сотрудничая с другими странами, чтобы отказать Китаю в столь необходимых кредитах Всемирного банка и других международных кредитных организаций. Санкции разозлили китайцев, но ничуть не замедлили их репрессии против инакомыслящих. Заявления и действия администрации не смогли подавить растущий внутренний протест против её китайской политики и, более того, обрушились на президента с критикой как со стороны либералов, так и консерваторов.^[2295]

После Тяньаньмэнь динамика китайско-американских отношений полностью изменилась. Администрация Буша так и не смогла решить дилемму, как занять твёрдую принципиальную позицию, не поступившись интересами, которые считались жизненно важными. Она упорно продолжала пытаться восстановить отношения с китайским правительством, отправив Скоукрофта с двумя миссиями в Пекин. Первая, в июле 1989 года, была окутана тайной больше, чем легендарная поездка Киссинджера в 1971 году. Её целью было дать понять, что США обеспокоены событиями на Тяньаньмэнь, и Скоукрофт провел несколько жестких бесед. Но само его присутствие показало стремление США вернуться к нормальной жизни, а его неудачно подобранные слова в банкетном тосте, о которых сообщалось по всему миру на Cable News Network, казалось, одобрили позицию Китая.^[2296]

Внутри страны изменения были не менее значительными. На протяжении 1970-х годов политика в отношении Китая была исключительной прерогативой Белого дома, но после Тяньаньмэнь в дело вступили новые игроки. Сорок три тысячи китайских студентов в Соединенных Штатах организовали необычайно эффективное лобби, чтобы предотвратить их принудительное возвращение в Китай. Сенатор-демократ Джордж Митчелл из штата Мэн и представительница Нэнси Пелоси из Калифорнии проявляли большой интерес к Китаю, иногда получая поддержку от консерваторов вроде Джесси Хелмса. Пелоси выступила автором законопроекта, освобождающего студентов от действия постановления, согласно которому они должны были вернуться домой через год. Не оценив поддержку конгресса и предпочтя, чтобы студенты вернулись в Китай, администрация сначала не восприняла законопроект всерьез, а затем попыталась его отклонить. Законопроект единогласно прошел Палату представителей, а Сенат – голосование. Белый дом попытался отстоять прерогативу исполнительной власти, не отступая от принципа, наложив вето на законопроект, но предоставив студентам те же привилегии исполнительным указом. Внутренние враги администрации не были умиротворены, а Пекин отказался «проглотить эту горькую пилюлю».^[2297]

В американо-китайских отношениях началась новая и сложная эпоха. Архитекторы старой политики, такие как Киссинджер и Никсон, продолжали разглагольствовать на старые темы, но их обоснование рухнуло вместе с Берлинской стеной и коммунистическими режимами в Восточной Европе. Поскольку Советский Союз больше не представлял угрозы, Китай потерял свою стратегическую центральность. Кроме того, падение восточноевропейского домино сделало пекинское правительство особенно чувствительным к малейшему вмешательству США в его внутренние дела. Администрация Буша упорно пыталась устранить растущий раскол, мотивируя это тем, что важно удержать Китай от распространения ядерного оружия в других странах – неубедительный аргумент, который, казалось, вознаграждал плохое поведение Китая. Соединенные Штаты сначала ослабили, а затем отменили большинство санкций, но получили взамен очень мало. Второй визит Скоукрофта, состоявшийся в декабре 1989 года, вызвал гневный протест в США против того, что газета Washington Post назвала умиротворением «репрессивного и запятнанного кровью китайского правительства».^[2298] В следующем году китайские студенты и Конгресс предложили использовать поправку Джексона-Вэника, чтобы обусловить статус наибольшего благоприятствования Китая его положением в области прав человека. Не имея достаточного количества голосов в Сенате для преодоления вето Буша, первая попытка провалилась, но дебаты стали сигналом к началу ожесточенной ежегодной борьбы, которая будет ухудшать отношения с Китаем и вызывать жаркие споры в Вашингтоне до конца века.