Текст книги "От колонии до сверхдержавы. Внешние отношения США с 1776 года (ЛП)"

Автор книги: Джордж Херринг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 72 (всего у книги 91 страниц)

Как и в случае с Корейской войной и другими кризисами «холодной войны», вспышка 1979–80 годов была вызвана, по крайней мере частично, неправильным восприятием и просчетами с обеих сторон. Советы считали, что ведут себя в Афганистане оборонительно. Меньше всего им хотелось подстегнуть масштабную программу перевооружения США и ещё больше подтолкнуть Вашингтон в объятия Пекина. Таким образом, их вторжение в Афганистан приняло форму самоисполняющегося пророчества, сделав реальностью китайско-американское сотрудничество, которое в их воображении вызывало серьёзную озабоченность по поводу Афганистана. Советское вторжение заслуживало осуждения и противодействия. Но, по крайней мере, вначале оно не было действительно «вторжением», как неоднократно утверждали американские официальные лица. Оно также не представляло собой «величайшую угрозу миру во всём мире» со времен Второй мировой войны, как часто утверждал Картер, и не было первым шагом на пути к Персидскому заливу. Похоже, американцы нашли в Афганистане выход разочарованию, накопившемуся за последние месяцы. Их больше устраивала ясность и уверенность новой эры конфронтации, чем запутанное и неопределенное состояние разрядки. Каковы бы ни были причины, советский ввод войск в Афганистан и чрезмерная реакция США спровоцировали новую и особенно опасную фазу холодной войны.

Политическая удача Картера получила не более чем кратковременный толчок от его решительных шагов. Как и на первых этапах кризиса с заложниками, общественность поначалу сплотилась вокруг своего президента. Показатели его опросов резко пошли вверх. Хотя зерновое эмбарго угрожало нанести ущерб фермерам, жители Айовы в подавляющем большинстве проголосовали за Картера, а не за Кеннеди на демократических выборах в этом штате. Но президент так и не смог преодолеть свою репутацию нерешительного человека. Республиканцы и консервативные демократы настаивали на том, что его слабость и наивность привели к ситуации, на которую он был вынужден реагировать.^[2176]

Ещё важнее то, что в последние месяцы пребывания Картера у власти казалось, что все рушится. Опустошительная рецессия оказалась невосприимчивой к многочисленным контрмерам, которые пытались предпринять Форд и Картер. Летом 1980 года прибыли корпораций упали почти на 20 процентов, что стало одним из самых сильных спадов в послевоенный период. Безработица выросла почти до 8%, а по прогнозам, к концу года она может достигнуть 10%. Спад экономики вызвал вспышки расового насилия от Бостона до Майами. Восемь лет тяжелых времен, которым не видно конца, оставили нацию в угрюмом и озлобленном настроении.^[2177]

Были и другие неудачи во внешней политике. Европейские страны подвергли сомнению ястребиную реакцию Картера на советскую военную интервенцию в Афганистане, что открыло новые расколы в западном альянсе. Кэмп-Дэвидские соглашения, одно из главных достижений президента, трещали по швам. Израильский премьер-министр Бегин определил палестинскую автономию как можно более узко, не дотягивая до самоопределения, к которому стремился Садат. В 1980 году Картер предпринял несколько тщетных попыток спасти свою работу, только чтобы признать, что соглашения, переговоры по которым он так кропотливо контролировал, были в корне ошибочными.^[2178] Ближе к дому усилия администрации направить никарагуанскую революцию в умеренное русло потерпели неудачу. Соединенные Штаты с помощью кнута и пряника добились не большего успеха в борьбе с диктатором Анастасио Сомосой, чем с шахом. Мудрость заключалась в том, что они отказались выручать его отвратительный режим, когда он рухнул, но их попытки контролировать революцию с помощью громоздкого избирательного механизма, который бы ограничил власть левых повстанцев, не имели шансов на успех. Поначалу президент пытался работать с новым правительством во главе с Сандинистами, доминирующей группой, чей выбор названия (по имени лидера повстанцев Аугусто Сандино) ясно показал его политическую ориентацию и отношение к Соединенным Штатам, и даже заручился его помощью. Пока Конгресс медлил с просьбой Картера о помощи, новое правительство сместилось влево, добилось помощи от Кубы и Советского Союза и установило связи с левыми группами в других странах Центральной Америки. Картер попал под огонь консерваторов за то, что допустил появление в полушарии ещё одной Кубы.^[2179]

Кризис с заложниками, который поначалу был на руку Картеру, к весне 1980 года обернулся против него. Кризис стал медийным событием своего времени. В течение нескольких месяцев он доминировал в заголовках и заполнял телевизионные экраны, даже поздним вечером, где новая новостная программа ABC «Nightline» иногда опережала популярные эстрадные шоу. Телевидение специально разыгрывало эту историю для достижения максимального драматического эффекта. Кадры молодых иранских женщин в странной одежде и бородатых молодых людей, выкрикивающих антиамериканские лозунги и сжигающих американские флаги, возбуждали эмоции и без того разочарованной и разгневанной публики. Громкие требования иранских студентов в США вернуть шаха в Иран вызвали у американцев встречные требования депортировать всех иранцев. Со временем кризис стал точкой сплочения для горько разделенного народа. Он вдохновил такие популярные песни, как «Иди в ад, аятолла» и более мрачную «Молитву о заложниках». В знак солидарности с заложниками американцы не выключали фары своих автомобилей, звонили в церковные колокола и, следуя примеру другой популярной песни, повязывали желтые ленточки на деревья и фонарные столбы. В первые месяцы эта солидарность распространилась и на Картера, чьи рейтинги одобрения взлетели до небес. Однако президент первым понял, что терпение американцев ограничено, и к концу марта, когда конца кризиса не было видно, он снова оказался в беде. Именно в этом контексте он одобрил злополучную миссию по спасению заложников.^[2180]

Ни одно событие не подчеркнуло чувство бессилия нации и не разрушило президентство Картера больше, чем неудачная попытка спасти заложников в апреле 1980 года. Картер одобрил этот план из отчаяния. Это была самая длинная из длинных попыток, и он рисковал тем, что заложники будут убиты в ответ или даже перерастут в кровавую войну. В ходе операции, получившей название «Орлиный коготь», восемь вертолетов с авианосца «Нимиц» в Оманском заливе должны были встретиться с транспортными самолетами C–130 на базе Desert One в иранской пустыне. Недавно сформированная спасательная группа Delta Force должна была добраться до Тегерана на вертолете и грузовике, захватить заложников, и вернуться на аэродром для эвакуации. При исполнении план, в котором практически не было права на ошибку, оказался законом Мерфи в действии, саморазрушившись практически с самого начала. В результате странного и совершенно неожиданного развития событий потенциальные спасатели, приземлившись в полночь, наткнулись на иранцев, пересекавших пустыню в ветхом автобусе, и тем самым сорвали своё прикрытие. Ослепительная пыльная буря – иранцы называли её хабуб, а Хомейни приветствовал её как деяние Аллаха – помешала высадке в пустыне и вместе с механическими проблемами вывела из строя все вертолеты, кроме четырех, что вынудило прервать миссию. К тому же во время эвакуации вертолет врезался в самолет C–130, в результате чего погибли восемь американцев, которых пришлось оставить.^[2181]

Провал в пустыне имел огромные последствия для несчастного Картера. С точки зрения непосредственной проблемы с Ираном, она полностью провалилась, подтвердив враждебные намерения Америки, укрепив позиции Хомейни и экстремистов и дав огромный толчок иранскому национализму.^[2182] Внутри страны народ снова сначала поддержал президента, но по мере того как шло время и становились известны подробности, разочарованные американцы все чаще обращали свой гнев против него. Конгресс и союзники жаловались на то, что с ними не посоветовались. Вэнса, отдыхавшего во Флориде, намеренно оставили в стороне, поскольку он, как известно, выступал против любых военных действий. Он быстро подал в отставку, став первым госсекретарем со времен Уильяма Дженнингса Брайана в 1915 году, покинувшим пост по принципиальным соображениям, и лишь третьим в истории США. Рейтинг одобрения Картера упал до 40 процентов. «При нынешнем положении дел, – писал Newsweek, – неопределенная дипломатическая стратегия президента оставила союзников в недоумении, врагов – без впечатлений, а нацию – уязвимой, как никогда, во все более опасном мире».^[2183]

Недоверие нации к способности Картера руководить страной стоило ему переизбрания. Учитывая все обрушившиеся на него несчастья, он до самого дня выборов держался на удивительно близком расстоянии от претендента-республиканца Рейгана. Если бы ему удалось добиться освобождения заложников в начале кампании, он мог бы вырвать победу из челюстей поражения. За несколько дней до выборов ему удалось добиться прорыва в переговорах, которые обещали освободить заложников, но это не принесло немедленных результатов и в любом случае имело сомнительную ценность, поскольку республиканцы предупреждали, что в одиннадцатом часу будет предпринята уловка, чтобы сорвать выборы. Рейган оказался более искусным участником предвыборной кампании, чем Картер. Он и его простое и солнечное консервативное послание, передаваемое с шармом, остроумием и порой красноречием, резко контрастировали с действующим президентом, который, казалось, был не в состоянии представить какое-либо видение. Экономические вопросы по-прежнему занимали наибольшее место среди избирателей. В этой области Картер также не выдержал испытания. Результатом стала победа республиканцев, которая по своим масштабам шокировала экспертов. Актер, ставший политиком, набрал 51 процент голосов избирателей, 489 голосов выборщиков против всего 49 у Картера. Республиканцы впервые с начала 1950-х годов получили контроль над Сенатом и добились больших успехов в Палате представителей.^[2184]

НА ПРОТЯЖЕНИИ МНОГИХ ЛЕТ Картера сильно критиковали за его отношение к внешней политике США. Консервативные публицисты превратили его, а также кандидата в президенты 1972 года Джорджа Макговерна в живой символ якобы слабости Демократической партии в вопросах национальной безопасности – образ, который преследует партию во время выборов на протяжении более чем тридцати лет. Как и другие подобные политические мифы, этот искажает реальное положение дел. Картер имел несчастье служить в сложное и запутанное время переходных периодов: во внешней политике – от холодной войны к разрядке и обратно, внутри страны – от либерального консенсуса к более консервативным взглядам. Вступив в должность, он надеялся сместить фокус американской внешней политики с холодной войны на проблемы Севера и Юга и права человека и вернуть Соединенным Штатам то, что он считал их законным положением морального лидерства в мире – небезосновательная задача в Америке после Вьетнама, после «Уотергейта». Он также стремился к дальнейшей разрядке напряженности. Его правление с самого начала было затруднено его собственной неопытностью, а иногда и наивностью. Его цели порой были противоречивы, а вражда Вэнса и Бжезинского придавала некоторым его инициативам шизофренический характер. Не разбираясь в сложностях международных отношений, он поначалу недооценил трудности взаимодействия с Советским Союзом. Его неуклюжие попытки урегулировать разногласия с Москвой неоднократно подрывались консерваторами в Конгрессе. Отчасти реагируя на их давление, он слишком остро отреагировал на советское вторжение в Афганистан, что привело к эскалации напряженности времен холодной войны. Именно он, по сути, инициировал наращивание военного потенциала, конфронтационный подход и тайные действия в Афганистане, которые республиканцы ставили себе в заслугу и считали решающими в победе Америки в холодной войне. Таким образом, Картеру также не повезло. Он даже не получил удовлетворения от того, что при нём были освобождены заложники в посольстве. Только вскоре после вступления в должность Рональда Рейгана 20 января 1980 года они были освобождены.

19. «Уникальный и необычный момент»:

Горбачев, Рейган, Буш и окончание холодной войны, 1981–1991 гг.

11 ноября 1983 года миллионы американцев собрались у телевизоров, чтобы посмотреть фильм «Послезавтра», рассказывающий о том, как ядерная атака на среднеамериканский городок Лоуренс, штат Канзас, отразилась на простых людях. Не зная об этом, несколькими днями ранее, в ответ на ежегодные военные учения НАТО Able Archer, нервное советское правительство, убежденное в неизбежности ядерной атаки, пришло в полную боевую готовность и привело в боевую готовность свои самолеты с ядерными боеголовками. Позднее советский перебежчик вспоминал, что мир «пугающе» близко подошел к ядерной пропасти.^[2185] Невероятно, но менее чем через пять лет после этой второй по опасности вспышки холодной войны ярый антикоммунист президент США Рональд Рейган и советский генсек Михаил Горбачев неспешно прогуливались по Красной площади в Москве и объявили себя «старыми друзьями». Когда Рейгана спросили о его прежних воинственных высказываниях в адрес Советского Союза, он ответил, что они относятся к «другому времени и другому месту». Ещё через три года коммунистические правительства в Восточной Европе пали, Берлинская стена была снесена, холодная война объявлена оконченной, а Советский Союз распался. Это быстрое и ошеломляющее преобразование международной системы без войны или насильственной революции не имело прецедента. Преемник Рейгана, Джордж Буш-старший, метко назвал это «уникальным и экстраординарным моментом».^[2186] Многие американцы поспешили приписать себе заслугу в этих захватывающих дух переменах. Они настаивают на том, что именно сила их идеалов свергла железный занавес; мастерство и сила их политики, особенно при Рейгане, победили в этот день. В этой истории о добродетели и героизме принципиальная и открытая позиция Рейгана против коммунизма и его масштабное наращивание оборонного потенциала заставили Советский Союз капитулировать и победить в холодной войне.^[2187] В таких аргументах, конечно, есть доля правды. Американские идеалы и, более того, популярная культура действительно оказали влияние на людей во всём мире. Рейган сыграл важную роль. Но его политика никогда не была столь однозначной, как утверждают его сторонники. Зачастую она проводилась небрежно. В первые годы они опасно обостряли напряженность холодной войны. Только когда он перешел к примирению, они начали приносить результаты. У его преемника Джорджа Буша хватило здравого смысла позволить истории идти своим чередом. Чтобы понять ошеломляющую трансформацию 1981–91 годов, необходимо заглянуть за пределы Соединенных Штатов. Более чем что-либо другое, именно базовая слабость советской системы и драматические шаги, предпринятые замечательным Горбачевым, привели к этим поразительным изменениям.

I

Рональд Уилсон Рейган в последней четверти американского столетия выглядит так же, как Вудро Вильсон – первый и Франклин Рузвельт – второй. В отличие от Вильсона, бывший киноактер не внес никакого вклада в интеллектуальное содержание внешней политики США. Но, как и Рузвельт, герой его юности, он затронул американскую психику так, как мало кто из других политиков. Он восстановил американский дух, израненный Вьетнамом и Уотергейтом и страдающий от потери уверенности и чувства собственного достоинства. Он возродил и красноречиво выразил мессианское видение, которое перекликалось с вильсонианством. Благодаря удаче, мастерству или какому-то неуловимому сочетанию того и другого, он возглавил возрождение внутри страны и преобразования за рубежом, которые создали основу для окончания холодной войны и становления Америки как глобальной державы с положением первенства, не имеющего себе равных со времен викторианской Англии.

В жизни Рейгана воплотилась американская мечта, и поэтому, наверное, вполне естественно, что он стал одним из её главных выразителей. Будучи жителем небольшого городка на Среднем Западе Америки, который часто рассматривается как квинтэссенция нации, молодой человек, известный как «Датч», впервые получил известность в 1930-х годах, транслируя по радио на региональные домохозяйства бейсбольные матчи, подробности которых он получал по телетайпу. Иногда, когда машина ломалась, он составлял репортаж на ходу. Он легко переходил из одной формы СМИ в другую, снимаясь в серии фильмов категории «Б» во время войны и после неё. Новый дилер, он предвосхитил национальный сдвиг вправо, заняв яростную антикоммунистическую позицию во время расследований левых действий в Голливуде в 1950-х годах. Он приобрел национальную известность, богатство и важные политические контакты в качестве ведущего популярной телевизионной программы и представителя компании General Electric. В 1964 году он взбудоражил страсти консерваторов, выступив с мощной речью в поддержку Голдуотера на пост президента. Не смотря на катастрофическое поражение аризонца, в 1966 году он победил Эдмунда «Пэта» Брауна, популярного демократического губернатора Калифорнии, начав политическую карьеру, которая после нескольких неудач привела его в Белый дом. К тому времени, когда он отправился в Сакраменто, в нём в полной мере проявились качества, которые сделали его иконой: грубоватая внешность, добродушный и приветливый нрав, мягкий, успокаивающий голос, который завоевал доверие слушателей. Он инстинктивно чувствовал настроение американского народа. Его солнечный оптимизм был идеально рассчитан на то, чтобы исцелить израненную нацию. Лучше, чем кто-либо другой со времен Джона Кеннеди, он сформулировал идеалы и освященные мифы нации.^[2188] «Риторика Рейгана соткала бесшовный гобелен из „морали, наследия, смелости, героизма и справедливости“, который предлагал убедительное, хотя и довольно причудливое, видение подлинного национального сообщества», – пишет Ричард Меласон.^[2189] Рейган не имел опыта в области внешней политики, но обладал глубокими взглядами. На протяжении всей своей политической карьеры он проповедовал неумолимую оппозицию коммунистической тирании. Он осуждал так называемый «вьетнамский синдром», который якобы лишил Соединенные Штаты чувства цели, а также пораженчество и уныние, наложившие печать на годы правления Картера. С ностальгией вспоминая времена, когда Соединенные Штаты были номером один в мире, он стремился восстановить позиции, которые, по его мнению, были растрачены из-за недостатка мужества и воли. Он обещал восстановить пошатнувшуюся экономику страны и её военный арсенал, чтобы противостоять коммунистическим противникам и особенно СССР с позиции силы. Как и Комитет по современной опасности, он поклялся выйти за рамки простого сдерживания, раскрывая зло коммунизма, используя внутренние слабости Советского Союза и поддерживая повстанческие движения, направленные на свержение левых правительств, тем самым изменяя статус-кво в пользу Америки.

Однако внешняя политика Рейгана была сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Президент предпочитал интеллектуалов людям действия. Но его идеализм и инстинктивная односторонность скрашивались прагматизмом, интернационализмом республиканцев, который исповедовали государственные секретари Александр М. Хейг-младший и Джордж Шульц, и непримиримым макиавеллизмом директора ЦРУ Уильяма Кейси. Рейган и калифорнийцы, составлявшие его штаб в Белом доме, были в самом главном односторонниками. Они мало что знали об остальном мире. Они не верили в Организацию Объединенных Наций и другие международные институты. В своём представлении об Америке сам президент был настоящим Вудро Вильсоном в жирной краске. Он принимал на веру миф об американской исключительности и неоднократно приводил в пример образ Джона Уинтропа о «городе на холме», который он обычно приукрашивал, добавляя прилагательное «сияющий». Он не сомневался в превосходстве американских идеалов и институтов и был уверен, что весь остальной мир ждет их. Он также был отголоском Тедди Рузвельта. Его кодовое имя Rawhide символизировало героя вестернов, которого он играл в фильмах и который для него олицетворял нацию. Он считал, что Соединенные Штаты должны иметь мужество своих убеждений и быть готовыми бороться за свои идеалы. Но при этом он был прагматиком.^[2190] Как бы он ни сожалел о «вьетнамском синдроме», он признавал глубоко укоренившийся в народе страх перед военным вмешательством за рубежом. Его часто воинственная риторика сдерживалась осторожностью в применении силы.

Односторонние и мессианские тенденции Рейгана также уравновешивались Хейгом и Шульцем. Эти госсекретари разделяли его антикоммунизм и веру в сильную оборону, но при этом были приверженцами тесного сотрудничества с европейскими союзниками Америки и охотнее шли на переговоры с Советским Союзом и Китаем. Кейси, с другой стороны, разделял антикоммунизм президента и его склонность к активным действиям. Очевидно, с благословения Рейгана, а иногда и без ведома Шульца, он разработал всемирную программу тайных операций по подрыву коммунистических правительств.^[2191]

К путанице в концепции добавился хаос в реализации. Рейгану было свойственно безразличие к деталям. Он часто демонстрировал небрежное пренебрежение к неприятным фактам, а иногда казалось, что он живёт в мире фантазий, подобном голливудскому. Он был самым неряшливым администратором со времен Франклина Рузвельта. Его сотрудники Белого дома были совершенно неопытны во внешней политике, а ночная самодеятельность была обычным явлением. Теоретически являясь организатором внешней политики, Совет национальной безопасности, по замыслу, страдал от слабости и хронической нестабильности. Реагируя на доминирующую роль Киссинджера и Бжезинского, команда президента намеренно понизила статус СНБ и назначила его руководителями менее значимых фигур. За восемь лет у Рейгана сменилось шесть советников по национальной безопасности.^[2192]

Конфликты внутри администрации по сравнению с ними выглядели как пиршество любви между Вэнсом и Бжезинским. Перефразируя генерала ВВС Кертиса ЛеМэя, жесткий сотрудник СНБ Ричард Пайпс заметил, что, хотя противником были Советы, «врагом было государство». Со своей стороны, Госдепартамент Хейга отказывался делиться с СНБ важными документами.^[2193] Советники Белого дома и его жена Нэнси изолировали Рейгана от СНБ, опасаясь, что идеологи, работавшие в нём, усилят его жесткие наклонности. Попытки Хейга короновать себя «наместником» внешней политики Рейгана вызвали вражду сотрудников Белого дома, которые язвительно окрестили его CINCWORLD (главнокомандующий мира) – и в итоге добились его увольнения. Более шести лет Шульц и министр обороны Каспар Уайнбергер вели такую ожесточенную борьбу за власть, какой ещё не было в Вашингтоне, по таким вопросам, как сокращение вооружений, надлежащий ответ на терроризм и использование вооруженных сил США за рубежом. Сотрудники СНБ и Кейси проводили операции, против которых горько возражали и Шульц, и Уайнбергер – когда они знали о них. Политический процесс страдал от избытка демократии, вспоминал позже Джеймс Бейкер, «ведьминское варево из интриг, локтей, эго и отдельных планов».^[2194] Самый отстраненный глава администрации со времен Калвина Кулиджа, чей портрет был установлен на видном месте в Белом доме, Рейган отказался разбирать неприятные споры между своими подчинёнными. Он дружелюбно наблюдал за хаосом, пожиная плоды только во время второго срока, когда непродуманные и в некоторых случаях незаконные махинации его подчинённых едва не сделали его хромой уткой раньше времени. Только в последние два года его второго срока, после скандала с Иран-Контрой, в процесс выработки политики был внесен некоторый порядок.

Политика Рейгана отражала эти конфликтующие силы. Антикоммунизм был неизменным. Но жесткие и порой напыщенные речи президента были подкреплены растущей готовностью к переговорам с Советами. Кроме того, хотя администрация громко говорила и наращивала вооружения, в целом она была осторожна в отправке вооруженных сил за рубеж. Главным новшеством стала так называемая доктрина Рейгана, политика использования тайных поставок оружия для изменения статус-кво в пользу «свободного мира». Только в этом смысле она резко отличалась от политики предшественников.

Результаты оказались неоднозначными. Администрация Рейгана вовлекла Соединенные Штаты в новые и опасные действия на нестабильном Ближнем Востоке. Не очень тайная война в Центральной Америке принесла большие разрушения этому неспокойному региону и обернулась скандалом Иран-Контра, на некоторое время лишив администрацию сил на второй срок. С положительной стороны, к ужасу своих давних сторонников-консерваторов, Рейган заложил основу для новых отношений с Советским Союзом.

Во время первого срока правления Рейгана холодная война вновь обострилась до уровня напряженности, равного которому не было со времен кубинского ракетного кризиса. Этот процесс начался, конечно, с Картера, но Рейган пошёл гораздо дальше своего предшественника, открыто отказавшись от разрядки и вновь утвердив моральные абсолюты холодной войны так, как никто не делал со времен Джона Фостера Даллеса. Действительно, в первые годы Рейган, похоже, упивался тем, что развязывал словесные пушки против Советов. В своей речи перед христианскими евангелистами в 1983 году, позаимствовав фразу из блокбастера 1977 года «Звездные войны», он назвал Советский Союз «империей зла» и обвинил его в том, что он является «средоточием зла в современном мире».^[2195] Москва оставила за собой право «совершать любые преступления, лгать, обманывать» для достижения своих зловещих целей, сказал он в другой раз. Однажды он назвал марксизм-ленинизм «нагромождением фальшивых пророчеств и мелких суеверий» и предсказал, как оказалось, правильно, что коммунизм запомнится как «печальная и довольно странная глава в истории человечества». Он осудил Советы за то, что они сбили южнокорейский авиалайнер в сентябре 1983 года – эпизод, который больше говорит об их нервозности и неумелой противовоздушной обороне, чем о враждебных намерениях, – утверждая бездоказательно и, как оказалось, неверно, что они все время знали, что это был гражданский самолет. Возможно, президент раскрыл свои глубинные инстинкты, когда в августе 1984 года в шутку и нечаянно сказал в открытый радиомикрофон: «Мои соотечественники, я рад сообщить вам, что сегодня я подписал закон, который навсегда поставит Россию вне закона. Мы начнём бомбардировки через пять минут».^[2196]

Во время первого срока жесткие слова иногда подкреплялись действиями. В 1981 году администрация пригрозила санкциями, если СССР применит военную силу для подавления нарастающих волнений в Польше. Когда польское правительство само ответило введением военного положения – «грубое нарушение Хельсинкского пакта», – гневался Рейган, – Соединенные Штаты в канун Рождества 1981 года ввели санкции против Польши.^[2197] По иронии судьбы, хотя Советский Союз не применял силу, администрация впоследствии ввела санкции и против него, прекратив полеты «Аэрофлота» в американские города, отказавшись возобновить соглашения о научном обмене, а в июне 1982 года запретив продажу оборудования и технологий для строительства советского газопровода в Западную Европу – действие, предпринятое без согласования с европейскими союзниками, что вызвало их возмущение. В качестве шага, который, по крайней мере, граничил с мелочностью и злобой, администрация лишила советского посла Анатолия Добрынина специального места на парковке в гараже Госдепартамента.

Однако с самого начала администрация проявила прагматизм и в отношениях с «империей зла». Чтобы умиротворить американских фермеров и удовлетворить свою личную склонность к свободной торговле, Рейган вскоре после вступления в должность отменил эмбарго Картера на поставки зерна в СССР. Первое крупное заявление администрации о стратегии холодной войны, Директива 75 о решениях в области национальной безопасности, утвержденная в декабре 1982 года, была компромиссом между сторонниками жесткой линии в СНБ и прагматиками в Пентагоне и Госдепартаменте. Соединенные Штаты должны были решительно противостоять советской экспансии. Они не ограничились бы простым сдерживанием, а использовали бы все имеющиеся в их распоряжении средства, чтобы изменить поведение Кремля, нанеся ему ущерб, который может усугубить внутренние проблемы, усилить реформистские тенденции и даже привести к смене режима. В то же время Соединенные Штаты заключали с Советским Союзом соглашения, отвечающие их интересам.^[2198]

В таких важнейших вопросах, как контроль над вооружениями, администрация в первые годы своей работы проявляла явную непримиримость. Здесь Рейган также в большей степени, чем он хотел признать, развивал прецеденты, созданные Картером. Хотя он согласился соблюдать установленные им ограничения, он отказался повторно представить на рассмотрение Сената «фатально ошибочное» соглашение SALT II, которое не предусматривало сокращение ядерных арсеналов обеих сторон. Ещё больше, чем его предшественник, он отверг доктрину взаимного гарантированного уничтожения в пользу стратегии сдерживания за счет военного превосходства. Воспользовавшись в ходе предвыборной кампании 1980 года якобы «окном уязвимости», открывшимся благодаря постоянному наращиванию Советским Союзом ядерных и обычных вооружений, президент поклялся добиваться «мира через силу». Игнорируя предвыборные обещания сократить федеральный бюджет, его администрация расширила масштабное наращивание Картером, увеличивая расходы на оборону на 7% в год в период с 1981 по 1986 год. Затраты составили 2 триллиона долларов за первые шесть лет и привели к тому, что расходы Пентагона оценивались в невероятные 28 миллионов долларов в час. Он предусматривал значительные усовершенствования существующих ракет и систем доставки, добавление новых систем, таких как мобильная ракета наземного базирования MX с десятью боеголовками независимого наведения, огромный бомбардировщик B–1, который Картер отверг, флот из шестисот кораблей, способный атаковать советские порты в случае войны, а также увеличение зарплат и льгот для военнослужащих.^[2199] В ходе наращивания военного присутствия даже возобновилось внимание к гражданской обороне, на этот раз в виде планов по переселению людей из городов в небольшие населенные пункты на время ядерного кризиса.^[2200]