Текст книги "Последний аккорд (СИ)"

Автор книги: Blitz-22

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 81 страниц)

– Вы не спросили его об этом.

– Я поступила так, как считала правильным. И логичным.

– Логика играет не столь значимую роль в таких вопросах, – процедил Голд. – Я понимаю вас, поверьте, но я немного зол, потому что вы забрали у моего сына право выбора, мисс Каплан. И вы намеренно лишаете вашего ребёнка отца, даже не выяснив, нужны ли они друг другу. Про то, что вы себя ограничиваете, я уже молчу.

– Я в состоянии обеспечить себя и ребёнка.

– Правда? Я слышал, что дела у вас идут неважно. Альберт мог бы вас обеспечить. В конце концов я мог бы вас обеспечить.

– Это моё решение и моя ответственность.

– При всём уважении, это ваша общая с Альбертом ответственность, мисс Каплан, – возразил он. – Вы оба взяли её на себя, когда зачали этого ребёнка. В данной ситуации ваша попытка переложить всю ответственность на себя не делает вам чести. Речь ведь не о вещи, не о поступке. Простите, но это не героизм, а эгоизм.

– А героя я из себя и не строю, – отрезала Лорен. – И отдаю себе отчёт во всем, что говорю и делаю. Но вы сами уверены в том, как лучше? Вы знаете о мыслительном эксперименте Эрвина Шрёдингера? Пока стальная камера не открыта, кот жив. Пока Альберт не знает, Альберт свободен. Тут вопрос жизни и свободы…

Сейчас она говорила очень по-альбертовски, небрежно и и занудно растягивая слова, уверенная, что только её точка зрения по-настоящему важна.

– Мы с вами сейчас выйдем на второй круг нашего спора, мисс Каплан, и не придём ни к какому соглашению, – остановил её Румпель. – Жизни его ваш уход уже помешал. Свобода – вещь вообще настолько относительная, что и говорить о ней в данном контексте немного неправильно.

– Я знаю, что не могу заставить вас закрыть на это глаза.

– Правильно.

– Если всё так, как вы говорите, то я и сама готова открыться.

– Хорошо…

– И всё же я прошу вас Альберту пока не сообщать, – выдавила Лорен. – Я должна это сделать сама. Да и ему не понравится, что вы вмешались.

– Скорее всего, – согласился Голд. – Это разумно. Я хочу, чтобы вы понимали: сам я не отвернусь от внука или внучки.

– Я это уже поняла, – улыбнулась она, – От внука.

– Мальчик, – улыбнулся он в ответ. – Это хорошо. Простите, что ворвался к вам вот так. Наверное, мне сейчас лучше уйти.

– Вы оплатили часовой сеанс. Я привыкла зарабатывать, а не получать просто так. Так что расскажите о ваших галлюцинациях, мистер Голд.

– Откуда вы знаете, что я их не выдумал?

– Вы выдали себя, когда я спросила о них в первый раз. К тому же вы наверняка хотели выглядеть убедительно, присматриваясь ко мне, а потому указали настоящую проблему. И довольно серьёзную.

– Серьёзную?

– Понимаете, в зависимости от того, какие галлюцинации вы видите или слышите, определяется наличие и степень психического расстройства. Поэтому настоятельно рекомендую воспользоваться моей помощью и рассказать всё как есть.

– Это не так часто происходит…

– Хорошо.

– Ладно… – Голд колебался, но решил, что вреда от этого не будет. – Иногда я будто не могу проснуться, и образы, которые я вижу во сне…

– Переносятся в реальность.

– Да. И вчера один мой хороший знакомый назвал моё имя, но мне почудилось, что он произнёс моё… прозвище, о котором просто не знал. И это было так отчетливо, что я немного растерялся.

– Да. Это определённо была галлюцинация. Ещё?

– Были и ещё…

Он перечислил ещё пару случаев, но не вдавался в описания, потому что и сам считал их незначительными.

– Это со мной только в последнее время происходит, – заключил Голд и вжался в кресло.

– Понятно, – кивнула Лорен Каплан и немного наклонилась вперёд, словно хотела быть ближе. – Галлюцинации имеют свою сложную классификацию. Есть псевдогаллюцинации. Есть истинные. И те, и другие, как правило, являются признаками психических отклонений. У вас же элементарные галлюцинации. Они возникают у здоровых людей, когда те испытывают стресс, переутомляются или злоупотребляют алкогольными напитками.

– Я собрал всё, – усмехнулся он.

– Нехорошо, – слабо улыбнулась Лорен. – Вы должны себя беречь. Если не можете избежать стрессовых ситуаций, то хотя бы не пренебрегайте сном. Сон очень важен. Почему вы особо выделили слуховую галлюцинацию, связанную с вашим… прозвищем? Почему она на вас так сильно повлияла?

– Она была самой странной. И самой неожиданной.

– И как-то связана с другими?

– С некоторыми, – уклончиво ответил Голд. – Напомнила мне нечто нехорошее из моего прошлого. Самого меня в этом самом прошлом. Гордиться там мне было нечем, и я бы сейчас не хотел развивать эту тему.

– Ваше право, – согласилась Лорен. – Но вам стоит выговориться. Кому-то, кому вы доверяете. Можете рассказать самому себе или написать всё, что чувствуете, на листке бумаги. Это может помочь. По крайней мере, таких напоминаний будет меньше.

– Возможно. Да, – он встал. – Спасибо. А сейчас я, пожалуй, пойду.

– Если вам понадобится моя помощь, то вы знаете, как со мной связаться.

– Ещё раз спасибо.

– Я ничего не сделала, чтобы меня благодарить.

Лорен смотрела на него так, будто видела его насквозь, смотрела внимательно и печально и улыбалась нежно и грустно, как до этого он сам улыбался разве что Клайву Монро.

– До свидания, доктор Каплан.

– До свидания, мистер Голд.

Она тоже встала и протянула ему руку. Он недолго смотрел на эту руку, словно и не рука перед ним, а что-то незнакомое. Поборов растерянность, он ответил на рукопожатие: ладонь была тёплая, а кончики пальцев, как он и думал, холодными. Странно, но он ничего не мог сказать о женщине, с которой только что познакомился.

Беседа с Лорен и успокоила, и растревожила его. Он несколько кварталов прошёл, размышляя об Альберте, о сыне Альберта и о том, как рассказать о нём жене, и о том, как это повлияет на их жизни. И если он сейчас поговорит об этом с Белль, то не поделится ли она новостью с Крисом и Коль, и с самим Альбертом? О себе же он благополучно забыл.

Голд долго бродил по Чикаго, ни на что не реагируя. Даже дождя, который усиливался с каждой минутой, он не замечал. Когда он наконец взглянул на часы, то понял, что потерялся больше чем на час в белом шуме своего абстрагированного сознания, и через каких-то тридцать минут ему необходимо быть в противоположной части города, где он должен ужинать с Ричардом Брэдфордом. Об этой встрече он утром думал с тоской и искал причину отказаться, а теперь почти предвкушал ее, не желая оставаться в одиночестве.

К собственному удивлению, Голд пришёл первым и на минуту подумал, что ошибся адресом. Администратор быстро убедил его в обратном и проводил к столу, закрытому от посторонних глаз: в духе Брэдфорда. Сам Ричард пришёл минут через десять, одетый в джинсы, чёрную рубашку и коричневую кожаную куртку. Образ дополняли жёлтые водительские очки. Более непривычно он не выглядел никогда.

– Здравствуй, Руперт! – Ричард обнажил клыки в улыбке. – Надеюсь, что ты меня не долго ждёшь.

– Здравствуй, – Голд протянул ему руку. – Совсем недолго.

– Отличный костюм! Впрочем, как и всегда.

– Не могу сказать тебе того же.

Брэдфорд повесил куртку на вешалку, спрятал очки в нагрудный карман и сел возле Голда, сел слишком близко. И их ужин, довольно скромный, проходил в непривычно дружеской атмосфере. Румпель начал невольно верить, что они и правда друзья. Ричард, казалось, уже в это свято верил и пару раз позволил себе дружески хлопнуть Голда по плечу.

Они не скупились на слова, а ещё больше – на алкоголь. И совершенно естественно, что их потянуло на откровенность. Голд старался не сообщать о себе ничего личного и вообще о себе не думать, но пару раз ему снова показалось, что Брэдфорд называет его истинное имя.

– Что-то ты дёрганный, – нахмурился он. – На тебя не похоже, Руперт.

– На меня всё похоже, – буркнул Голд, – но ты прав. Кое-что есть. Мне всё кажется, что ты не совсем моё имя произносишь.

– Как так? А что же тогда?

– Прозвище. У меня есть старое забавное прозвище со времён, когда я был ростовщиком.

– Любопытно какое, – улыбнулся Ричард. – Не поделишься?

– Румпельштильцхен.

– Румпельштильцхен?!

– Да, – кивнул Голд, – Румпельштильцхен. Обычно сокращается до Румпеля. Я слышал «Румпель». И сегодня за вечер несколько раз. Румпель, Румпель, Румпель…

– За что тебя обозвали этим примечательным сказочным героем?

– Простая связь: невысокий дотошный ростовщик, который всегда получает своё.

– Людям не нравится отдавать долги.

– Ужасно не нравится.

– А это оригинально, знаешь, – протянул Брэдфорд, сворачивая салфетку в трубочку. – Румпельштильцхен… Додумался ведь кто-то…

– О, кто-то определённо додумался! – горько усмехнулся Румпельштильцхен. – Так и не узнал кто… Да уже и не важно.

– Если ты не против, то я всё же буду называть тебя Рупертом.

– Только «за», Ричард.

– Если хочешь, то просто зови меня Рик, – улыбнулся Ричард. – Все близкие мне люди так меня зовут.

– А мы – близкие люди? – скептически спросил Голд. – Рик…

– Я на это надеюсь. Можешь задать любой личный вопрос.

– Любой?

– Любой! – прозвучало как вызов.

– Почему ты сжёг автостанцию?

Это был самый личный вопрос, который Голд смог придумать, а ещё – единственный, на который Брэдфорд не хотел отвечать.

– Ты помнишь, почему я захотел её вернуть?

– Из-за отца.

– Мой отец был дерьмом, – зло сказал Ричард и выглянул из-за ширмы. – Официант!

Пришёл официант, испуганный видом влиятельного клиента.

– Бутылку виски.

– Бутылку, сэр? – удивился официант. – А вы…

– Бутылку.

Официант кивнул и удалился, а Ричард повернулся к Голду.

– Выпьешь со мной, Руперт?

– А я…

– Выпьешь со мной? – на этот раз его просьба прозвучала мягче. – Я не хочу быть один.

Наверное, он не хотел «пить один», но сказал именно «быть», или Голду опять мерещилось.

– Я выпью с тобой, – согласился Голд.

– Я хочу рассказать тебе про себя, – печально вздохнул Ричард. – Хочу рассказать именно тебе, потому что я знаю, что ты меня поймёшь.

– Совершенно не обязательно. Я и так многое о тебе знаю.

– Обязательно. Потому что иногда важно услышать историю от того, кто её пережил. И я дам ответ на вопрос.

– Ладно, – согласился Румпель и на этот раз сам неуверенно коснулся плеча Брэдфорда. – Расскажи мне свою историю.

Официант принёс виски, разлил по стаканам. Они выпили, и Брэдфорд начал свой рассказ.

***

Я родился в 1972 году, четвёртым ребенком в семье. А всего нас было шесть. Моя мать была безвольной податливой женщиной, полностью придавленной авторитетом своего супруга: фантастического мудака и алкоголика, между нами. Он совершенно о ней не заботился, и неудивительно, что она умерла в 1977-м.

Мне было всего пять, и когда её не стало, не стало и единственной преграды между отцом и нами. Никто уже не бросался за нас под его горячую руку, и все мы «получали по заслугам», как он любил говорить. Ему в результате сошла с рук халатность по отношению к моей старшей сестре, которая умерла от гриппа через два года после матери, а потом, веришь или нет, он убил своего сына, моего брата Мэтта. Он был старше меня всего на год. Однажды отец напился и просто начал его избивать и в итоге приложил его виском о край стола. Брат умер на месте, а папашу кореша-копы отмазали: мол, случайно вышло, и Мэтт сам споткнулся и упал. Тогда я, наверное, впервые понял, насколько важны связи, Руперт. И всё же для моей ненависти к отцу этого было недостаточно. Для страха – да, но не для ненависти.

По-настоящему я его возненавидел, когда он руку на меня поднял.

Свой первый, так скажем, бизнес я начал в четырнадцать. У отца всегда была эта убыточная автостанция, и мы с братьями вынуждены были на ней работать. Я работал с двенадцати лет, по сути совершенно бесплатно, и, зная, что никаких перспектив у меня нет без денег, согласился угонять тачки с одним парнем постарше. Потом мы их прятали на станции, разбирали и продавали по запчастям. Порой просто перекрашивали и перепродавали через ещё одного нашего приятеля. Конечно же, в один прекрасный день отец всё узнал, взял стальной прут и отхлестал меня им до полусмерти, а деньги, почти все, забрал себе. У меня осталось только тысячи две, а было восемь. Огромные сбережения, которые я хотел потратить на колледж, выбраться из этого дерьма и зажить, как нормальные люди живут: дом, работа, ипотека, подержанная машина в кредит, нетребовательная женщина под боком и пара ребятишек. Да, таким я иногда рисовал своё будущее, таким его нам показывали рекламщики. Сейчас мне и вспоминать об этом смешно.

В общем, этот прут я сохранил, а в шестнадцать им же отомстил отцу. Когда он лежал передо мной, захлебываясь своей же кровью, я взял с него обещание, что он больше ни меня, ни сестру с братьями и пальцем не коснётся, а иначе я его прикончу на месте. С этого момента я фактически стал главой семьи и был лучше его. На станции остались работать только я и мой старший брат Гарольд, а в незаконные делишки я вообще никого из семьи не впутывал. Никогда. Я позволил им жить, как живётся.

В семнадцать лет меня едва не убили. Дружки попросили меня подвезти их в какое-то гетто, где открыли огонь. Одного из дружков моих там и пришили. И вот я уже закапываю его на обочине трассы между Нью-Йорком и Атлантик-сити, а вся моя машина заляпана кровью. Хорошо ещё, что я её угнал. Потом её такую и бросил, только пальчики подтёр. В тот момент я понял, что путь вора и мелкого преступника не для меня. Пошёл в общественный колледж, надеясь, что теперь-то нормальным человеком стану, но и там из-за нехватки денег и необходимости кормить семью, вынужден был нарушать закон. Я стал наркотиками приторговывать. И не жалею, потому из-за этого в 1991-м я встретил Рене.

Бывает ли любовь на всю жизнь? И тогда, и сейчас благодаря Рене я верю, что бывает. Эта девчонка меня с ума сводила, так что я женился на ней через месяц после знакомства. У нас с ней всё всегда очень просто складывалось. Есть – хорошо, нет – да и ладно. Очень скоро Рене забеременела, и я, признаться, был на седьмом небе, хотя ещё смутно представлял, как всё это потяну. Работать начал как проклятый, пытался вести законный бизнес и поддерживать убыточную станцию, купил на невыгодных условиях свой первый дом и старался, чтобы Рене ни в чём не нуждалась. И всё, знаешь ли, начало налаживаться: появились какие-никакие деньги, ребёнок родился здоровым, а жена завязала с наркотиками. Мне было в общем-то плевать, что она наркоманка, и я её лечил от зависимости не потому, что мне было с ней сложно. Даже сейчас, спустя пятьдесят один год, я считаю день нашей встречи лучшим днём в своей жизни. Я поклялся, что всегда буду её любить, и клятве своей верен. И правда только смерть могла разлучить меня с ней, и разлучила: в 1998 Рене всё же умерла от передозировки. Дурь попалась грязная, совсем не та, что я доставал для неё когда-то. Она купила её у непроверенного поставщика, не хотела, чтобы я узнал, боялась меня, думала, рассержусь и брошу её. Ох, дурочка! А я был так занят. Я был так занят… Постоянно занят.

Через восемь месяцев после её смерти я совершил величайшую глупость: повторно женился. Я думал, что Калебу требуется мать, а мне уже удобнее было быть женатым. Моей избранницей стала Синди Хемлин. Она сейчас королева элитной недвижимости в пригороде Нью-Йорка, что бы это ни значило. Пошла она! Сучка…

Но в 1999 Синди казалась мне прекрасной кандидаткой на роль жены. Приличная такая, аккуратная. Я никогда её не любил, и она это чувствовала. Здесь я не могу её винить. Синди ревновала к Рене и била нашего с Рене сына, но я слишком поздно узнал, потому что я, как обычно, был слишком занят. Узнал бы, и Синди тут же вылетела бы из моего дома.

Наступил 2000 год. Все к концу света готовились, а я ликовал. Я тогда создал «Bradford industrial company» и добился инвестиций в двадцать миллионов долларов с рыночной оценкой в сто пятьдесят. Огромные деньги, да ещё и нечестно выбитые. Однако я верил, что за полгода компания выйдет на самоокупаемость, и никто не заметит. Так и вышло. Я провернул втихаря аферу века и сделал так, что никто ничего не заподозрил. Мне было всего двадцать восемь, и я чувствовал себя властелином мира. И с Синди всё складывалось тогда. Она родила мне дочь, Мириам, и казалась любящей и ласковой. Я подумал, Руперт, что вот оно счастье. Подумал, что дальше будет только лучше, но того счастья хватило всего на пару лет.

Через два года Синди заявила, что снова залетела, хотя я настоятельно просил подождать и был очень аккуратен в постели. Женщины… Если они не хотят ребёнка, то можешь помирать от стараний – его не будет, а если хотят – держись! Как раз тогда я узнал, что она Калеба лупила. Не была бы она беременной, то сам бы не сдержался. Мальчик мой молчал, а если следы оставались, то врал, что в школе дерётся. А я, тупой осел, верил, потому что, как и всегда, был очень занят. Строил свою глупую империю и смотрел на всё сквозь пальцы. Синди я тогда возненавидел, но ради Мириам и будущего ребенка смирился и терпел.

В 2002 родился мой Мэттью. Ты видел его, Руперт. Он иногда приходил ко мне. Кстати, тоже юрист, только по бракоразводным процессам. Полюбил я его сильно, душой прикипел, а вот его мамаша ещё сильнее мне опротивела. Настолько, что я завёл роман на стороне, связался с некоей Даяной Уолтерс. По фамилии ты, конечно, уже догадался, чем все закончилось. И я стал отцом в четвёртый раз, почти с радостью сообщил о дочке своей жене, рассчитывая, что она не стерпит и уйдёт от меня. Я не собирался на Даяне жениться: просто хотел от Синди избавиться. Милая Даяна похлеще Синди была в сотню раз! Однако Синди не ушла, а Даяна заявила, что к дочери я и на метр не подойду. Разумеется, это касалось только меня, а не моих денег. Я затаскал её по судам, преуспел, мог совсем отобрать, но не стал ради Миккаэлы, оформил совместную опеку. Нельзя отбирать ребёнка у матери. Да и Синди подпускать к дочке после Калеба? Нет, сэр! Увольте! Теперь понимаю, что лучше бы отобрал.

В 2004 я попытался всё же развестись с Синди, а она начала плакать, в ноги мне бросалась и, веришь или нет, говорила, что опять ждёт ребёнка. Я всё дивился такому чуду, Руперт! Как? Откуда? Конечно, спал я с ней пару раз, но буквально пару раз. Но ладно! Не ушёл, поверил, стали жить. В 2005-м родилась Мисси, а я, Руперт… Я в 2005-м просто умер. Калеб сел на мотоцикл, почти без защиты, и, разумеется, без прав, выехал на трассу и разбился насмерть в свои четырнадцать. Его мозги потом с асфальта соскребали… Я приехал туда и стоял. Просто стоял и не мог поверить, что это всё на самом деле происходит. Такого злейшему врагу не пожелаешь, Руперт… До сих пор иногда просыпаюсь и думаю, как я смог это пережить! И более того: как я посмел это пережить?! Как, Руперт?!

После этого я, само собой, был очень занят и зол. Зол и занят. Творил ужасные вещи, упивался разрастающейся властью, лишь бы не думать о смерти любимого ребёнка. Говорить так нехорошо, но это факт. Калеба я любил сильнее, чем Мириам и Мэттью, а Мисси я и вовсе терпеть не мог. Она совсем не была на меня похожа, росла такой же мразью, как и её мамочка. Ты не думай, Руперт, что я так про свою дочь: не чувствовал я, что она моя, и всё тут. А вскоре выяснилось, что не моя. Я на всякий случай и двух других проверил. Оказалось, что и Мэттью не мой! Но Мэттью я очень люблю, и тогда воспользовался тем, что Синди сама верила, что от меня, подделал результаты в свою пользу и предъявил ей только за Мисси. И мы развелись. Я тогда просто танцевал от радости! Чёрт…

Синди забрала Мисси, уехала из Нью-Йорка. Отцом этой девочки, уже женщины, я всё же числюсь. Даже общаюсь с ней иногда. Оплатил ей и школу, и университет, и свадьбу. Потом вторую свадьбу… Синди тоже в накладе не осталась и отобрать Мириам и Мэттью не пыталась: единственное, за что я ей благодарен. В общем, все тогда были довольны.

После этого думал, что с меня хватит и не женюсь больше, а потом влюбился. Сильно влюбился. Не так, как в свою Рене, но по-настоящему. И вот в сорок я женился на двадцатилетней. Девушка из приличной семьи, которая не светила бы мне, не будь я Ричардом Брэдфордом. Её отец был старше меня всего на восемь лет и, естественно, пришёл в ужас от такого союза да поделать ничего не мог. Да, Руперт, ты правильно думаешь. Я про Долорес. Мою добрую, нежную Долли… Мои дети её боготворили, а она стала им настоящей матерью. Приняла и мою Микки. С десяти Микки ведь с нами жить начала. А знаешь как? Боишься предположить? Правильно боишься, Руперт! Потому что это чудовищно!

Даяна загуляла на неделю, бросила дочь совсем одну. Три дня Микки продержалась, пока было на чём, а потом ко мне пришла. Дрожащий, перепуганный, голодный волчонок… Спросил её, почему она ко мне сразу не обратилась, на что она ответила: «Я боялась, что ты рассердишься и маму убьёшь…» То есть мало того что Даяна так относилась к дочери, так ещё и внушала ей подобное?! Но тут-то впервые в своей жизни Даяна оказалась права: я разозлился и едва её не убил. Это был первый раз за всю мою жизнь, когда я ударил женщину. Помню, я душил её, смотрел, как она краснеет и задыхается, и хотел, чтобы она сдохла. Почему-то помню, что глаз дергался и было щекотно, и сам я весь дрожал, и как-то вдруг подумал о Микки и остановился. С кем она останется, если я сяду за убийство?

В общем, после этого мы с Даяной два года судились. Меня оправдали, и я лишил её родительских прав. Долли меня сильно поддерживала, а ведь это я её должен был поддерживать. У нас тогда должен был родиться общий желанный ребёнок. Помнишь Ральфа? Замечательно! Я его, как и ты свою, часто с собой в офис брал, до самого 2030-го, пока не ушёл в отставку. Ты спрашивал давно, почему я ушёл, помнишь? Ради Долли ушёл, Руперт. Она серьёзно заболела, почти смертельно, и я хотел её спасти. Иногда верил, что удастся, в 35-м была ремиссия, но через год всё вернулось, а потом она просто… Извини меня… Расчувствовался тут…

Несправедливо это, Руперт. Несправедливо, что такая добрая, хорошая, молодая женщина умирает, а сучки вроде Синди и Даяны живут. Несправедливо, что ублюдок вроде моего отца протянул до восьмидесяти и дальше бы жил, если бы не спалил себя в своём же доме. Несправедливо, что такой монстр, как я живёт, а она по ветру развеяна… А потом думаю, что она теперь хотя бы свободна, что ушла она такой же чистой, невинной и любимой, какой и пришла в этот мир. Что я сделал для неё всё, что мог. И дышится немного легче. Этому миру требуются такие, как она. Но именно про меня, например, хотят фильм снять. Меня атакуют желающие написать мои мемуары, ведь я такой интересный! Платиновый лев, человек, который меняет мир… И меняет к худшему, Руперт. И пусть моя жизнь принадлежит не только мне, но некоторые её детали я могу уничтожить, чтобы и следа от них не осталось, когда я умру. Я сжёг автостанцию, потому что хотел избавиться от места, из которого таким мерзавцем и вылез. От места, которое давит на меня чуть ли не сильнее, чем три надгробья, потому что это моё личное надгробие, Руперт. Вот такой вот запутанный и длинный ответ на твой вопрос.

***

История Брэдфорда была настолько близка Голду, словно он лично её пережил. В некотором роде так и было. Он понял, что Ричард не собирался сжигать станцию, пока не увидел её. Небольшой пожар приблизил его к мимолетной иллюзии счастья. Небольшая цена за иллюзию. Сам Голд не раз платил больше и за меньшее.

– У меня есть просьба к тебе, Руперт, – опять заговорил Ричард. – Очень простая.

– Какая, Рик?

– Я хочу, чтобы ты стал моим адвокатом. Я знаю, что гражданские дела тебя не привлекают, но прошу об исключении.

– Это можно, – неохотно сказал Голд. – Но зачем?

– Только ты понимаешь, почему я хочу исчезнуть, – просто сказал Рик. – А значит, после моей смерти сделаешь всё, чтобы моё имя помнила только моя семья.

Недолго думая, Румпель добровольно согласился на первую сделку без выгоды для себя самого и собирался выполнить её условия.

========== Прыжки в пропасть ==========

Мистеру Голду нравилась его обыкновенная жизнь, но уже второе по счету утро, отмеченное тошнотой и болью во всем теле, оставляло некоторые сомнения.

Едва заставив себя встать, он отправился в ванную, умылся, напился отвратительной воды из-под крана и застыл перед собственным отражением, прикидывая, сколько усилий придётся приложить, чтобы это мятое, небритое лицо, обрамлённое всклокоченными седыми волосами, обрело человеческий вид.

– Плохо тебе, да? – спросил он самого себя. – Ничего! Будет ещё хуже…

Ничего не предвещало «ещё хуже», потому что сегодня он должен был возвращаться домой. А что может быть лучше возвращения туда, где тебя любят и ждут? Но часом позже, попивая крепкий чёрный чай, он принял решение ехать в Нью-Йорк через Бостон: нужно было поговорить с Альбертом. И, конечно, нужно было обо всём известить Белль, которой он позвонил сразу же, как только поменял билеты.

– Здравствуй, Белль.

– Здравствуй!

– Я понимаю, как это сложно, но не можешь ли ты закрыться где-нибудь? Я не хочу, чтобы наш разговор слышали.

– Что-то случилось?

– Вроде того.

– Тогда подожди, – с того конца раздалось копошение. – Вот. Всё, говори!

– Я сегодня лечу в Бостон.

– Бостон? Но почему? – она перепугалась. – Что-то с Альбертом?

– С ним всё в порядке, – успокоил Голд. – Но это связано с Альбертом.

– Ты меня пугаешь…

– У нас будет внук.

– Что? Ты шутишь, да?

– Если бы… – вздохнул Голд. – Он сам пока не знает.

Дальше он коротко изложил Белль всю историю Лорен Каплан. После услышанного она долго молчала, и ему показалось, словно он всё это время говорил с пустотой.

– Поверить не могу… – наконец сказала Белль.

– Сам вот думаю: правда или привиделось.

– Так и думала, что чем-то подобным всё однажды и обернётся!

– Нет, не думала, – возразил Румпель. – И я не думал. Здесь особый случай.

– Хочешь сказать, что он её любит?

В чувствах Альберта он не был уверен, а вот Лорен, кажется, любила его в своей особой манере.

– Она для него много значит. Всё сложно.

– Он на тебя разозлится, – уверенно и мрачно произнесла Белль. – Если ты расскажешь ему, то он перестанет тебе доверять.

– Я знаю. Но он должен знать, – обречённо ответил Голд. – Возможно, однажды он поймёт, почему я так поступил.

Жена согласилась с ним и дала слово молчать, за что он был ей весьма признателен.

Самолёт до Бостона вылетал на три часа позже, чем самолёт до Нью-Йорка, так что он проводил Ив до аэропорта, успел ещё раз повидаться с Клайвом и попрощаться с городом. Чикаго нравился ему, но он подозревал, что по той же простой причине, что и Лос-Анджелес: Коль. Всё дело всегда было только в Коль, по которой он безумно тосковал. Особенно по той счастливой жизнерадостной девушке, которой она была две недели назад. А теперь, когда Коль узнала всю правду, каждый её звонок в Сторибрук мог иметь для неё новый пугающий смысл, и он боялся представлять, каково ей было сейчас. Он был уверен, что в своём положении дочь глупостей не наделает, но ему от этого легче не становилось. Ему было стыдно, потому что он сам ничего не сделал чтобы спасти Роланда. Если бы он был хорошим человеком, то сразу же бросился бы следом за Роландом, попытался бы его вернуть или помочь ему, а не прятался бы за те же оправдания, которые своему бездействию приписала Реджина. Быть может, Голд сам боялся возвращаться, не зная в точности, с чем он имеет дело. Эта цепь невесёлых размышлений прервалась, когда он наконец сел на свой самолёт.

В Бостон он прибыл в пять часов вечера, на шесть назначил Альберту встречу в той же кофейне, в которой они обедали в прошлый раз, купил выпуск «Эсквайра», где опубликовали интервью Пратта, и притаился с ним у окна в самом углу.

Пока он ждал Альберта, ему позвонила Коль. Её тёмные печальные глаза взирали на него с экрана, что вселяло надежду на нормальный разговор, быть может, даже душевный, но и короткого ему было бы достаточно.

– Раньше было много звонков, а теперь я надеюсь, будет много слов, – весело сказал Голд. – Здравствуй, моя девочка.

– Привет, папа, – грустно улыбнулась Коль. – Слов будет больше. Ты грустный.

– По тебе соскучился. Ты тоже невесёлая, знаешь ли! И знаю, что не из-за меня…

– И из-за тебя тоже.

– Пробовала связаться?

– Да. Тишина.

– Возможно, я мог бы туда съездить… – осторожно предложил он.

– Нет, папа, – тут же отказалась Коль. – Любой посланный может так же не вернуться. Даже если это будешь ты. Я не хочу терять и тебя, поэтому оставь эту идею. И почему ты в Бостоне?

– О… Мне нужно поговорить с Альбертом.

– Зачем?

– Сообщить ему кое-какие новости. Очень важные.

– Поделишься?

– Вполне возможно, что у Дженни будет двоюродный брат… – неопределённо протянул Голд.

– Шутишь?!

– Нет.

– Кто мать?

– Лорен Каплан. Он никого с ней не знакомил.

– И как ты ему сообщишь?

– Думаю, заставить его поехать в Чикаго и узнать об этом лично.

– Коварно! – оценила Коль, чья улыбка стала наконец чуть менее натянутой. – Но наш профессор это заслужил!

– Согласен!

– А потом ты вернёшься домой?

– Первым делом.

– Возвращайся поскорее, – попросила дочь. – Правда.

– Считай, уже вернулся! – воскликнул Голд. – Встретимся часов через пять.

Этот разговор внёс ещё больший разлад в его душу.

Альберт, сама пунктуальность, пришёл ровно в шесть. Румпель умело спрятался от него за журналом.

– Пробежал глазами интервью. Пратт и правда тебя упомянул. И довольно лестно.

– Ты приехал, чтобы обсудить со мной интервью Пратта? – усмехнулся Альберт, располагаясь прямо напротив отца. – Что случилось? Ну, помимо исчезновения Роланда…

– Ничего, – ответил Голд, – Я сейчас из Чикаго.

– И? – насторожился сын.

– Тебе это не понравится, но я говорил с твоей Лорен.

– Ты совершенно прав. Мне это не нравится. Зачем?

– Хотел…

– Хотел что? Зачем ты лезешь в мою жизнь?! – вспылил Альберт. – Тебе своей недостаточно?! Всегда суёшь всюду свой длинный нос!

– Прости, но ты в некотором роде не оставил мне выбора! – не очень убедительно защищался Голд. – И ты сам дал мне право лезть в твою жизнь, просто бросил мне вызов!

– Я был честен с тобой и только! Я доверял тебе! А ты посчитал, что имеешь право вытворять такое?!

– А что я сделал?! Два взрослых человека просто встретились…

– Встретились! Как же! И до чего договорились?! Хотя нет! Не говори мне! Я ничего не хочу слушать! – сын вскочил из-за стола. – Пока. И она не моя Лорен!

Ал ушёл, но Голда это нисколько не расстроило, потому что он знал, что так просто сын уйти не сможет. И он не смог. Менее чем через пять минут Ал вернулся и занял прежнее место.

– Да-да? – с улыбкой спросил Румпель. – Мне казалось, что мы закончили.

– Не то чтобы мне интересно… – протянул Альберт.