Текст книги ""Фантастика 2026-109". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Сергей Баранников

Глава 20

Глава 20

Хельга терпеть не могла «полевые условия» и жизнь в шатрах. Она любила мраморные полы с подогревом, любила кровати из красного дерева с шёлковыми простынями и пуховыми перинами, любила, когда завтрак приносили в постель с утра на большом серебряном подносе – горячие булочки с маслом, мёд в хрустальной розетке, кофе со сливками в тонкостенной чашке. Обожала читать в тишине собственной библиотеки, где пахло старыми книгами и лавандой, где тяжёлые портьеры отсекали уличный шум, а огонь потрескивал в камине ровно с той громкостью, чтобы не мешать, но успокаивать. Она любила свою мраморную ванную с горячей водой… даже не ванную, а целый бассейн, подобный тому, что южные осирийцы строят для своих терм. Любила ходить по теплым коридорам своего замка в одной легкой рубашке и босиком, так как полы были теплые, гладкие и чрезвычайно чистые. Одним словом, она не была восторженной поклонницей романтики дальних путешествий.

А здесь приходилось спать на походной койке, узкой и жёсткой, набитой конским волосом, который сбивался в комки и впивался в бок посреди ночи. Грязь повсюду, везде, даже если изначально армия останавливается лагерем где-нибудь в чистом месте, с травой или чистым грунтом – буквально день-другой и вся трава вытоптана, везде проклятая серо-бурая жижа и слякоть под ногами. Запах, конечно же. Она уже привыкла к запаху конского навоза и сена, но пахли не только лошади…

Но больше всего ее раздражало то, что всем приходилось заниматься самостоятельно. Например, угли в жаровне, да она любила, когда в помещении было тепло, даже жарко, но если не наложить малый Игнис Перпетуум, то они выгорали за несколько часов и снова становилось холодно. Вода для гигиенических нужд – если она сама не вложит энергию в небольшой круг Подогрева, начерченные опять-таки ею самой прямо на поверхности деревянного постамента для медной ванной, которую она повсюду возила за собой, не желая пользоваться общими, следующими в обозе. Нет, спасибо, она видела кто там моется.

Хельга поморщилась и отдёрнула полог шатра, проходя внутрь. Под ногами глухо простучал деревянный настил шатра. Доски были неровными, плохо подогнанными, с занозами. Дома у неё наборный паркет из трёх сортов дерева, выложенный узором «ёлочка». Здесь – сосновые горбыли, сколоченные армейскими плотниками за полдня.

Но хотя бы не земля. Хотя бы не грязь под ногами. Хельга расстегнула плащ, тяжёлый от влаги – вечерний туман уже поднимался от реки, оседал на ткани мелкими каплями. Дома у неё были слуги, которые принимали плащ у дверей, вешали его сушиться, подавали тёплый халат. Здесь – деревянная рама у входа и надежда, что к утру ткань просохнет сама. Не просохнет. Никогда не просыхает. В поле всегда влажно. Значит придется чертить малый Игнис, но подавать энергию аккуратно, так чтобы жар от магического круга не сжег ни ее одежду, ни сам шатер. Она сама запрещала девчонкам пользоваться Игнис так неосмотрительно, если оставить круг с тлеющим заклинанием без присмотра, то можно не только одежду и палатку пожечь, но и самой с утра не проснуться… но и терпеть непросохшую ткань она не собиралась.

Она повесила плащ, посмотрела на серебряную вышивку – три языка пламени над скрещёнными мечами. Герб де Маркетти, фамильная гордость. Нитки потускнели от походной грязи. Дома вышивку чистили специальным составом, который заказывали у алхимиков. Здесь – некому и некогда.

Усмехнулась про себя, вспомнив как выпучились от удивления глаза у этого Альвизе, когда она сказала ему: «Добро пожаловать кузен» и повернулась спиной. Конечно же бастард узнал герб рода, не мог не узнать. С каким тщеславием паренек сказал «урожденный де Маркетти»… наверное это единственное что держит воедино его на плаву. Слава рода. К которому он фактически не относится.

Она уселась в походное, раскладное кресло, стоящее перед столом, заваленным бумагами и задумалась. По-хорошему ей бы прямо сейчас себе воду нагреть, круги Игнис начертить – один под жаровней с углями, другой – под вешалкой чтобы плащ высушить… остальную одежду снять и просушить… надо бы себе служанку завести вместо неуклюжей Клары, которая опять где-то пропадает вместо того, чтобы на месте быть…

Мысли снова скакнули на бастарда ее рода. Альвизе Конте, урожденный де Маркетти. Не принятый в род. Она усмехнулась. Конечно, не принятый, дядя Ринальдо падок до молоденьких девушек из обедневших семей, но никогда не признает их детей своими. Сколько их таких, «урожденных де Маркетти», – десяток? Может больше?

Про юную де Конте, дочку виконта, она слышала краем уха – кто-то из старших упоминал эту историю на семейном ужине, давно, ещё когда отец был в полной силе и не кашлял кровью через каждые два слова. Род де Конте к тому времени уже угасал – впали в немилость при старом герцоге, земли заложены, долги росли как сорняки. Виконт умер, не оставив сыновей, только дочь. Некому было спросить с Ринальдо за испорченную девицу. Некому было потребовать свадьбы или хотя бы отступных. Удобно.

Хельга поморщилась. Дядя всегда умел выбирать жертв.

И вот теперь этот мальчишка – плод той давней интрижки – торчит в пехоте у Арнульфа и представляется «урождённым де Маркетти» с такой гордостью, словно это что-то значит. Словно фамилия, которую ему не дали, делает его кем-то.

Впрочем, для него, наверное, делает.

Полог шатра колыхнулся, и внутрь скользнула невысокая женщина, ее ровесница – сухая, жилистая, с гладко зачёсанными волосами и лицом, на котором, казалось, никогда не появлялось выражение удивления. Клара. Её служанка, компаньонка и – если честно – единственный человек в этом проклятом походе, который знал, где лежат вещи Хельги.

– Где тебя носило? – Хельга не обернулась, продолжая смотреть на бумаги. – Я вернулась четверть часа назад. Угли прогорели, вода холодная, плащ мокрый…

– Мыло искала. Нормальное мыло. – коротко ответила Клара, закрывая за собой полог.

В руках у неё был небольшой свёрток, перевязанный бечёвкой.

– Мыло?

– Лавандовое. Настоящее, не та дрянь, которой тут интенданты снабжают. – Клара прошла мимо Хельги к сундуку у дальней стены, развернула свёрток, понюхала содержимое и удовлетворённо кивнула. – У маркитантки из обоза. Пришлось поторговаться. И что только эти девки о себе воображают? Два золотых за кусок мыла! Да она вся, вместе со своей телегой и палаткой меньше стоит…

– Поторговаться, – повторила Хельга. – Ты торговалась, пока я сидела здесь в мокрой одежде и мерзла как…

– Вы сидите в мокрой одежде, потому что не сняли её, госпожа Хель. – Клара убрала мыло в сундук и повернулась к вешалке. – смена сухого белья разложена на кровати. И теплый плед там же. Если бы у госпожи Хель были бы руки чтобы сперва снять с себя мокрую одежду, а потом – надеть сухую… но у госпожи нет рук. Придется мне одеть ее самой.

Хельга прищурилась и побарабанила пальцами правой руки по столу.

– Ты хочешь сказать, что у меня, командующей подразделением магической мобильной артиллерии всей армии – нет рук? – спросила она угрожающе: – или ты обвиняешь меня в том, что я тут тебе вру сижу⁈

– Кто я? – Клара бросила на нее быстрый взгляд. – Кто я такая чтобы спорить с самой командующей таким новым видом войск? Маги на тележках, с ума сойти, как умно!

– Мобильная артиллерия!

– Я и говорю – девчонки на тележках. – хмыкнула Клара: – а если командующая девчонками на тележках говорит мне что она сидит в мокрой одежде тут, потому что меня нет, то у этой командующей по всей видимости своих рук-то нету, чтобы переодеться в сухое и не мерзнуть. Госпожа Хельга, вы уж подождите чуток, я сейчас закончу и переодену вас в сухое.

– Сама справлюсь. – ворчит Хельга, развязывая завязки на одежде спереди. Она не увидела разложенную на кровати сухую смену одежды, но признаваться в этом сейчас не хотелось.

Клара тем временем уже снимала плащ с вешалки, осматривала ткань, качала головой.

– Игнис начерчу, – сказала Хельга. – Под вешалкой. Просохнет за ночь.

– Сожжёте шатёр. Опять.

– Не сожгу.

– В прошлый раз чуть не сожгли. Можно же как нормальные люди… – Клара вздыхает.

– В прошлый раз… нашла что вспоминать. – морщится Хельга, продолжая бороться с завязками на груди: – ты прекрасно помнишь, что это ты была виновата!

– Давайте не будем спорить кто был виноват, – Клара повесила плащ обратно, – тем более что это вы сами были виноваты. Но я как послушная служанка своей госпожи не буду об этом спорить. Зачем. Вы и так все знаете, госпожа. Лучше я разложу плащ у жаровни, когда угли разгорятся. Медленнее, но надёжнее. И остальную одежду тоже. Это низины, госпожа, пока лагерь в низине – по вечерам всегда влажно будет.

Хельга хотела возразить – она всё ещё была магом третьего круга, в конце концов, она контролировала боевые заклинания, способные сжечь роту пехоты, неужели она не справится с одним маленьким Игнисом? – но промолчала. Клара была права. Клара всегда была права в том, что касалось бытовых мелочей. В этом и заключалась её невыносимая, раздражающая, совершенно необходимая ценность.

– Ванну? – спросила Клара, уже направляясь к медному чудовищу в углу шатра.

– Да.

– Сейчас нагрею воду, у меня все готово.

– Ты не маг.

– Вскипячу на углях и долью в холодную. Как нормальные люди делают. – Клара бросила на неё короткий взгляд. – Вы пока разденьтесь. И не сидите в мокром.

Хельга вздохнула.

Клара уже гремела вёдрами у входа, выглядывая наружу, подзывая кого-то из лагерной прислуги, требуя горячей воды резким, не терпящим возражений голосом.

– Клара.

– Да, госпожа?

– Ты знала, что в армии есть бастард де Маркетти?

Пауза. Звяканье ведра. Потом:

– Ходили сплетни… Но я не удивлена. Темперамент вашего дяди Ринальдо… он же бастард Ринальдо, да? От этой де Конте?

– Ты знала и не сказала мне. – обвиняет ее Хельга: – поверить не могу.

– Не была уверена. Мало ли кто каким именем назовётся. – Клара вернулась в шатёр, неся ведро с дымящейся водой. – краем уха слышала. Сегодня я так за вас переживала. Эта стерва Изольда бросила вас и ваших девочек на убой, как приманку для тяжелой кавалерии Хоэна.

– Не дури. Это был отвлекающий маневр.

– Конечно. Эта стерва спит и видит, как бы вас рыцари стоптали своими конями. Просто не вышло у нее. Можно подумать нужен кому ее Арнульф, ревнивая стерва…

– Язык твой – враг твой, Клара. Вот возьмут тебя в оборот королевские «молчи-молчи», что делать будешь?

Клара фыркнула, выливая воду в медную ванну. Пар поднялся к потолку шатра, расплылся белёсым облаком.

– Скажу, что служу благородной госпоже де Маркетти, командующей девчонками на тележках и ничего не знаю. – Она выпрямилась, отставила пустое ведро. – А что, разве не так? Я простая женщина, госпожа. Откуда мне знать про всякие там интриги.

– Везде где ты появляешься, Клара – тут же появляются и интриги. Ты их и заводишь.

– Наговариваете на меня. – Клара скрылась за пологом и вернулась с новым ведром. Снова пар, снова плеск воды. – Я только и делаю, что мыло ищу да бельё стираю. Откуда мне что знать.

Хельга наконец справилась с завязками, стянула мокрый камзол и бросила его на спинку кресла. Холодный воздух шатра тут же впился в кожу сквозь влажную рубаху.

– Так что думаешь? – спросила она, растирая плечи руками. – Про бастарда.

Клара помолчала, наполняя ванну третьим ведром.

– Думаю, что благородный дейн Ринальдо будет очень недоволен, если узнает.

– Если узнает что?

– Что его племянница якшается с его же бастардом. – Клара бросила на неё многозначительный взгляд. – Которого он старательно не замечал столько лет.

Хельга усмехнулась. Стянула через голову рубаху, швырнула её в угол – Клара подберёт – и направилась к ванне. Вода была ещё недостаточно горячей, но ждать сил не было.

– Дядя Ринальдо, – она опустилась в воду, зашипела сквозь зубы – холодновато, – сидит в своём замке и отказывается воевать за Арнульфа. Под каким там предлогом? Подагра?

– Лихорадка. – Клара принесла ещё ведро, долила кипятка. Стало лучше. – Застарелая лихорадка, которая обостряется каждый раз, когда королю нужны войска и сам благородный граф Ринальдо де Маркетти во главе их.

– Очень удобная лихорадка.

– Исключительно удобная, госпожа. Ею болеет не только сам граф, но и его войска. Поразительно что эта проклятая болезнь воздействует и на лошадей…

– …

– И даже на телеги с припасами… проклятая лихорадка. Наверное, повышенная влажность и близость к морю а также моравским виноградникам так пагубно влияет на здоровье.

Хельга откинулась на край ванны, закрыла глаза. Горячая вода обнимала тело, вытягивала усталость из мышц. Почти как дома. Почти.

– Отец был бы рад, – сказала она негромко. – Если бы дядя Ринальдо… споткнулся.

Клара не ответила. Только звякнуло ведро, плеснула вода.

– Дед оставил завещание, – продолжала Хельга, не открывая глаз. – Принцип майората в действии, дорогая Клара. Все – старшему сыну, никакого дробления феода.

– Ваш отец не жаловался.

– Отец никогда не жалуется. Он кашляет кровью и говорит, что всё в порядке. – Хельга открыла глаза, посмотрела на Клару. – Но я-то знаю. Он двадцать лет смотрит, как Ринальдо просирает наследство деда. Пьёт, блудит, плодит бастардов. И ни черта не делает для рода.

Клара молча намылила губку, протянула ей.

– А теперь, – Хельга взяла губку, провела по плечу, – теперь один из этих бастардов торчит в армии Арнульфа. Воюет. Рискует жизнью. Пока его папаша лечит застарелую лихорадку.

– Ирония судьбы, моя госпожа.

– Ирония судьбы. – Хельга хмыкнула. – Знаешь, что будет, если я этого мальчишку возвышу? Если дам ему шанс отличиться, заработать имя, может быть даже… признание? Если он вернется с этой кампании… скажем в звании ротного капитана?

Клара подлила ещё горячей воды, промолчала. Но Хельга видела, как дёрнулся уголок её губ.

– Ринальдо взбесится, – ответила она сама себе. – Потому что это будет означать, что его отброс, его ошибка, его грязный маленький секрет – стоит больше, чем он сам. Бастард воюет. Бастард служит королю. А законный наследник де Маркетти сидит дома и болеет исключительно удобной подагрой.

– Лихорадкой, моя госпожа.

– Какая разница.

Хельга погрузилась в воду по подбородок. Тепло окутывало, расслабляло, и мысли текли легко, почти лениво.

– Отец будет доволен, – сказала она. – Если Ринальдо споткнётся, если его позиция ослабнет… Это шанс для нашей ветви. Не сейчас, может быть. Но когда дед… когда патриарх умрёт, и встанет вопрос о наследовании…

– Патриарх крепкий старик.

– Патриарху семьдесят четыре года. Он не вечен. Ринальдо пытается усидеть на двух стульях, но эта позиция хороша только до тех пор, пока один из королей не победит. Как только это произойдет, тот кто подчинит себе остальные земли – немедленно спросит с таких как он перевертышей. Тех, кто сидел вдали от схватки и дрожал за свою шкуру, выгадывая момент…

Клара забрала пустые вёдра, сложила у входа. Потом вернулась, села на низкий табурет рядом с ванной, сложила руки на коленях. Её обычная поза, когда она собиралась сказать что-то, что Хельге не понравится.

– Госпожа.

– М?

– Вы видели этого мальчика. Этого… бастарда?

– Видела.

– И что вы о нём думаете?

Хельга помолчала, вспоминая. Костёр, десяток пехотинцев, усталые лица в отсветах пламени. И он – молодой, настороженный, с глазами, которые смотрели слишком внимательно для простого солдата.

– Он… странный, – сказала она наконец. – Повидал. В глазах – сталь. Из молодых да ранних, такой глотку перережет не задумываясь. Видимо тяжело ему и его матушке пришлось на улицах Тарга. Кстати, он одаренный, обучался в Академии говорит… это он спас рыженькую фон Ризен от топора в голову. Поставил воздушный щит.

– Так быстро? Чтобы поставить щит в бою…

– У него мало запасов энергии, я проверила. – кивнула Хельга: – действительно с таким запасом его бы и к Первому Кругу не подпустили, но скорость плетения заклинания очень высокая. Или он заранее влил энергию в круг… опять-таки значит у него был круг. Нарисованный на подкладке доспеха, например. Ему бы запасов собственной энергии побольше и готовый боевой маг получился бы. В бою бесстрашен, товарищи его уважают… и потом – он мой родственник. Кого еще возвысить как не его? В конце концов могу я позволить себе немного непотизма?

– Его Величество не любит этого слова…

– Был бы это кто-то из трех законнорожденных отпрысков моего дяди, то… – Хельга закрыла глаза: – изнеженных и капризных сыночков Ринальдо, моих кузенов… но этот совсем другой. Знаешь, я иногда задумываюсь о том, что, желая своим детям лучшего, мы на самом деле превращаем их жизнь в ад. А намерено, делая им плохо – воспитываем достойных. Если посадить в одну клетку этого бастарда со всеми тремя сыночками Ринальдо, то он их съест. – она открыла глаза и взглянула на Клару, которая замерла у ванной с ведром горячей воды в руках.

– Пустим лиса в курятник. – сказала она: – я лично признаю его кузеном. Уже признала. Возвышу до ротного – как только он покажет себя достойно в бою. Сделаю героем этой войны. Приведу в высший свет. Похлопочу за новый титул… если он выживет в этой мясорубке. И когда война закончится… то моего дядю и кузенов будет ждать большой сюрприз… – она улыбается своим мыслям: – и что самое главное, я лично на это и гроша не потрачу. Все за счет армии, короля и конечно же энтузиазма самого бастарда. Чего встала как вкопанная? Доливай уже воды…

– Не горячо? – Клара доливает воду, и Хельга издает тихий стон наслаждения, в первый раз за этот день – расслабляясь в горячей воде.

– Все. – говорит она: – теперь в самый раз. Еще два ведра подогрей… потом добавишь.

– Как скажете, моя госпожа. – Клара поворачивается к выходу и останавливается на месте, – Вот только. Вы сказали «если он выживет»…

– Видела бы ты его глаза Клара… такой обязательно выживет. И потом… я приблизила его к себе. Если уж он не выживет…

– Значит всем магам на тележках худо пришлось. – вздыхает Клара, заканчивая ее мысль: – я поняла, моя госпожа. Не жалеете вы себя…

– Мобильная артиллерия, Клара! Мобильная магическая артиллерия! Слышишь⁈

Эпилог

Эпилог

«Медная Кружка» была из тех таверн, куда ходят люди при деньгах, но без претензий. Не для купцов с их бархатными камзолами и не для портовой швали с ножами за голенищем – для тех, кто посередине. Боцманы, шкиперы, приказчики, сержанты городской стражи. И вербовщики, конечно. Вербовщики любили «Кружку».

Ларс откинулся на спинку стула, вытянул ноги под столом. Хорошо наконец отдохнуть и расслабиться после напряженного дня. Печь гудела ровно, распространяя сухое, ленивое тепло. Пахло жареным луком, свежим хлебом и пивом – настоящим, тёмным, не той мочой, которой поили в дешёвых забегаловках у причалов. На стенах – медные сковороды, связки чеснока, пучки сушёных трав. Чисто выскобленные столы, лавки с подушками для задниц, свечи в железных держателях. Хозяйка – дородная вдова лет пятидесяти – следила за порядком строго: пьяных в хлам выставляли на улицу, блевать в углы не дозволялось, девок сюда не водили.

Бертольд рядом рассказывал в десятый раз про свою службу в рядах «Серебряных Копий», конечно же безбожно привирал, с каждым разом – все больше и больше.

– … и я ему, значит, как дам древком по рёбрам – он согнулся, а я ему коленом в морду – хрясь! – поднимаю голову – Святая Триада, а на нас тяжелая конница герцога во весь опор несется, аж земля трясется и…

– Бертольд, – сказал Ларс, не открывая глаз. – Заткнись.

– Да я только начал! Потом…

– Заткнись. Мы эту историю слышали. Все слышали. Даже глухой нищий у причала её уже слышал.

Бертольд обиженно засопел, но замолчал. Потянулся к кружке, отхлебнул. Пиво было хорошее – густое, с горчинкой, холодное. За окном темнело, фонарщик прошёл мимо окон таверны с шестом, зажигая масляные лампы на столбах. Вечер как вечер.

Ганс сидел напротив, ковырял ложкой рагу. Мальчишка совсем – девятнадцать, пушок на щеках, уши торчат. Месяц как взяли его писарем, и он всё ещё вздрагивал, когда кто-то повышал голос. Хороший почерк, считает быстро, но солдата из него не выйдет. Впрочем, солдаты Ларсу не нужны – ему нужен кто-то, кто будет записывать имена в тетрадку и не путать даты.

– Завтра, – сказал Ларс, – последняя партия с утренним приливом. «Святая Агнесса», капитан Дирк. Двадцать три человека, включая того доходягу, которого мы вчера подобрали у рынка.

– Который нам стол заблевал, скотина такая? – уточнил Бертольд.

– Он самый. К утру протрезвеет, а не протрезвеет – его проблемы. Талер он взял.

– Взял, – подтвердил Ганс, не поднимая глаз от рагу. – Я записал. Мартин, сын бочара, улица Трёх Якорей. Взял королевский талер.

– Молодец.

Дверь открылась – Ларс покосился по привычке. Вошла девушка. Молодая, в тёмном плаще с капюшоном. Остановилась у порога, огляделась. Потом направилась к их столу.

Бертольд заметил ее, подобрался, расплылся в улыбке. Рыжая борода топорщилась, шрам на щеке белел в свете свечей.

– О, – сказал он. – Смотри, какая птичка.

Девушка остановилась у их стола. Откинула капюшон.

Ларс моргнул.

Волосы у неё были белые. Не седые – белые, как снег, как молоко, как лунный свет. Лицо молодое, гладкое, красивое – из тех лиц, которые рисуют на иконах. Глаза светлые, почти прозрачные. Смотрит спокойно, без улыбки.

– Добрый вечер, – сказала она. Голос тихий, ровный. – Вы вербовщики короля Арнульфа?

Бертольд расплылся ещё шире.

– Для тебя, красавица – кто угодно. Садись, выпей с нами. Пиво тут хорошее, хозяйка не разбавляет.

– Я не пью.

– Тогда поешь. Рагу свежее, только из печи.

– Благодарю. Я ищу человека.

Ларс выпрямился. Что-то было не так с этой девушкой. Что-то в голосе, в глазах, в том, как она держала руки. Слишком расслаблено. Даже хорошие бойцы немного подбираются, заходя в незнакомое помещение, где много людей, они сперва оценивают окружающих, скользят взглядом, выверяя каждого… а эта – ни секунды не колебалась, такое ощущение как будто она у себя дома.

Он огляделся по сторонам. Увидел, как группка в углу, весь вечер выкрикивающая непристойности и гогочущая в голос – подобралась и старательно не смотрела в их сторону, видимо, чтобы не встретиться взглядом со странной девушкой. Его взгляд зацепился за татуировки змеиной чешуи на предплечьях.

– Какого человека, уважаемая дейна? – спросил он, вставая и наклонив голову. Если даже ублюдки из портовой банды голос понижают и переглядываются, когда эта девица в кабак входит… нужно вести себя уважительно. Он не знает кто она такая, но такое поведение мелкой портовой шпаны обо многом говорит знающему человеку. Нельзя с ней ссориться. Этот Бертольд, идиота кусок, ничего не понимает… нужно ему на ногу наступить, чтобы вел себя приличнее.

– Темноволосый, среднего роста, шрам на губе. Глаза серые. Его зовут Леонард Штилл. – сказала девушка.

– Не знаю такого, – сказал Ларс, пытаясь припомнить.

– Возможно, он назвался другим именем. В тот день рейд Инквизиции в «Королевской Жабе» был. Вы там работали в тот самый день. Там он и взял королевский талер. Тогда же и там же арестовали девушку-ашкенку, которая призналась, что практикует запретное искусство.

– Благородная дейна, – Ларс выпрямился, встретившись с незнакомкой взглядом. – Мы через наши руки пропускаем сотни людей. Имена, лица – всё сливается. Мы уже и не помним. В «Королевской Жабе» мы уже месяца два как не работаем.

Она посмотрела на него. Взгляд ровный, спокойный. Как будто смотрит сквозь него.

– Сколько будет стоить такая информация?

Бертольд хохотнул. Идиот, подумал Ларс, только не…

– О, деловой разговор! Люблю деловых женщин. Значит так, красавица, информация – товар дорогой. За просто так мы тут не…

– Мой коллега хочет сказать, что мы не помним. – прерывает его Ларс: – если вспомним, то обязательно расскажем вам. Это конечно же запрещено законом… раскрывать личные данные рекрутов, но… – он бросает быстрый взгляд в тот угол, где притихла портовая шпана. – Но вам эти сведения не будут стоить ровным счетом ничего….

– Разве что чуточку, – Бертольд подался вперёд, ухмыляясь, – договоримся по-другому? Ты девка симпатичная, мы мужики одинокие…

– Бертольд, – оборвал Ларс. – Заткнись.

Девушка смотрела на Бертольда. Лицо не изменилось, глаза не дрогнули. Просто смотрела – как смотрят на таракана на стене.

– Понятно, – сказала она. – Благодарю за уделённое время.

– Благородная дейна, мы не хотели вас обидеть и… – начал было Ларс, но девушка уже накинула капюшон и вышла вон. Он посмотрел ей вслед, испытывая острое желание дать Бертольду подзатыльник. Но скотина Бертольд такой здоровый, что и ответить может. Ларс вздохнул и уселся на свое место.

– Ты смотри, какая недотрога. – сказал Бертольд и повернулся к нему: – а ты чего с ней развел дипломатию, старый? Видно же, что девочка-конфетка, видал какая задница? Когда она выходила, плащ откинулся и…

– Идиота кусок. – пробормотал Ларс: – ты что, совсем ничего не видишь?

– Я-то как раз вижу… – прищуривается Бертольд: – все вижу. Например, вижу, что сиськи у нее торчком, старый ты пень, не отвисли до пупа как у старой шлюхи, которые себе в корсет вату пихают, а самые настоящие, крепкие и упругие девичьи сиськи. И задница крепкая. Такая и сверху хороша и снизу, да еще и сама пришла! Надо бы вспомнить кто в тот день был у нас… глядишь с ней сладится что… я бы за такую и сам доплатил.

– В «Королевской Жабе» в тот день… – Ганс перелистнул несколько страниц в своей книге: – вот… Некий Альвизе Конте. Еще Вильгельм Аустиц и Джованни Стуборн. Это если с фамилиями. А то еще трое – Лесли с Третьей улицы по прозвищу «Рыбий глаз» и двое которые из тюрьмы магистрата на войну пошли, братья Груберы. Фриц и Ханс.

– Значит кто-то из этих… – кивает Бертольд, – жаль, что красотка адреса не оставила, а то я бы ей визит нанес. Эй! – он повышает голос и стучит кружкой о стол: – кто-нибудь знает эту девку что только что тут была? Кто такая и где живет?

– Ты чего? – удивляются за соседним столиком: – это ж «Ослепительная Беатриче» была! Сестра Лоренцо!

– О! Народ ее знает! – радуется Бертольд и поворачивается к соседнему столику: – угощаю элем, если расскажете кто такая и где найти ее можно…

– Чего? – за соседним столиком переглядываются. Потом один из сидящих там, рыжий портовый грузчик с крепкими мозолями на широких как лопата ладонях – покачал головой.

– Не, – говорит он: – ступай-ка ты в задницу с такими предложениями. Если «Ослепительной Беатриче» ты понадобишься, то она сама тебя найдет. И…

– Эй! – к ним подходят двое, один худощавый и бледный до болезненности и второй – широкий и кряжистый. У обоих на предплечьях вытатуирована змеиная чешуя.

– Слышь, ты, вербовщик. – говорит худощавый: – тебе чего от Гримани надо?

– … – Бертольд оглядывается через плечо. Ларс качает головой. Ганс делает большие и испуганные глаза. За столиком, где сидела портовая шпана – напряженное молчание, они начали вставать, в руках появляются короткие кривые клинки, наверняка смазанные ядом – отвратительная особенность банды «Змеев».

– Да я… так. – говорит Бертольд, поднимая руки: – вы чего⁈ Я… у меня информация для нее есть!

– Если ей нужна твоя информация, то она сама тебя найдет. – говорит худощавый и сплевывает на пол, как раз на его ботинок. Смотрит ему прямо в глаза, улыбаясь самой отвратительной улыбкой: – понял, пряник приезжий? Ты тут никто и звать никак… а с «Ослепительной» будь добр, сука, вежливо разговаривать, тебе ясно? У нас в Тарге таких как ты не очень любят…

– Послушайте! – Ларс встает между ними: – мой друг ничего плохого не имел в виду! Это правда, мы вспомнили кое-что, о чем она нас спрашивала. Если она подойдет к нам снова – мы ей расскажем… а пока позвольте мне угостить ваш столик элем. Вот прямо по кувшину на брата!

– … ладно. – прищуривается худощавый: – старый Чинатра сказал, что у нас с Гримани все ровно теперь, так что, если увидимся с ней – я передам. Эля кувшин на каждого… эль – это хорошо, вербовщик, но вашего брата тут все равно не сильно-то жалуют.

– Да я уже понял…

* * *

Трупы в Тарге – дело обычное. Портовый город, война на севере, беженцы, дезертиры, бандиты всех мастей. Каждую неделю кого-то находили – с ножом в спине, с проломленным черепом, без кошелька. Рутина. Герцог де Вальмер, ленный владыка Тарга, Города-Перекрестка, которого все в городе звали Серым Вороном – предпочитал закрывать глаза на разборки между бандами. Признавая их как необходимое зло… уж если, ты завел амбар с зерном, то там обязательно заведутся мыши, а значит нужно терпеть кошек или останешься без зерна.

Де Вальмер терпел кошек в своем городе. А кошки порой лакомились не только мышами… в конце концов кошкам все равно кого убивать.

Капитан Маттео вздохнул, глубже закутался в теплый плащ, защищаясь от утренней прохлады и осмотрелся.

Переулок был узкий, кривой, зажатый между глухой стеной склада и задней стороной конюшни. Пахло мочой, гнилой соломой и чем-то медным – кровью. Много крови. Она натекла лужей у стены, впиталась в утоптанную землю, почернела на утреннем холоде.

Тела лежали в ряд. Аккуратно, почти заботливо – на спине, руки вдоль тела. Как будто кто-то уложил их спать.

Маттео присел на корточки у первого. Вместо глаз – чёрные провалы. Веки открыты, но под ними – ничего. Только запёкшаяся кровь, стёкшая к вискам бурыми дорожками.

– Madonna santa, – прошептал молодой Витторио за его спиной. Он на службе у герцога всего несколько месяцев, еще не успел насмотреться.

Маттео наклонился, изучая тело. Молодой, почти мальчишка. Лет девятнадцать, может, двадцать. Пушок на щеках, уши торчат. На шее – тонкий порез, от уха до уха. Чистый, ровный, без рваных краёв. Одним движением. Профессиональная работа. Но глаза… глаза вырезали до того, как перерезали горло. Он был в сознании, когда это происходило.

– Этого звали Ганс, – сказал Витторио, заглядывая в записную книжку. Голос у него дрожал. – Писарь при вербовщиках. Документы при нём, кошелёк тоже. Ничего не взяли.

Маттео кивнул, перешёл ко второму телу.

Здоровый детина. Рыжая борода, шрам через щёку, плечи как у грузчика. Глазницы – такие же пустые, такие же чёрные. Но этот… Маттео нахмурился, наклонился ближе. Пальцы на обеих руках были сломаны. Все десять. Вывернуты под неестественными углами, торчали в разные стороны, как ветки мёртвого куста. А на лице, помимо пустых глазниц – следы слёз. Засохшие дорожки от глаз к вискам, смешавшиеся с кровью.

Он плакал. Такой здоровенный детина – плакал. Когда ему ломали пальцы. Когда вырезали глаза. Он плакал и, наверное, кричал. Но это Нижний Город, это портовый район. Сколько не кричи тут ночью – никто не придет на помощь.

– Его пытали, – сказал Маттео вслух. Голос прозвучал глухо.