Текст книги ""Фантастика 2026-109". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Сергей Баранников

Соавторы: Виталий Хонихоев,Рита Лурье,Елена Амеличева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 56 (всего у книги 359 страниц)

Глава 14

Сначала – огонь. Узкая струя пламени вырвалась из ладони, прочертила круг в траве. Мелкая магия, почти рефлекс – как моргнуть, как вздохнуть. Трава вспыхнула, почернела, свернулась в пепел. Горький запах горелой травы – сухой, едкий, привычный. Все изменилось, а этот запах остался прежним. То, что напоминает ей о том, какой же она была раньше…

Потом – лопата. Обычная сапёрная лопата, которую таскал за ней солдат. Молодой, веснушчатый, с глазами как у телёнка на бойне. Он смотрел, как она берёт черенок голыми руками, как срезает дёрн, как выравнивает землю.

Маг. Магистр третьего круга. Копает как крестьянка. Элеонора видела это в его взгляде. Недоумение. Разочарование. Он, наверное, представлял себе магию иначе. Вспышки огня, повелевающий жест, враги, падающие ниц.

Она тоже когда-то так думала. На деле магия – это подготовка. Часы подготовки ради секунд силы. Пять шагов в диаметре, круг «Гранде Игнис». Земля должна быть ровной, утоптанной, без корней и камней. Она работала методично, не торопясь. Втыкала лопату. Поддевала дёрн. Откидывала в сторону. Втыкала снова.

Пот стекал по вискам. Солнце припекало затылок. Ошейник под высоким воротником – холодный, всегда холодный – давил на горло.

Площадка готова. Элеонора отложила лопату, вытерла руки о дорожное платье. Всё равно уже в грязи и копоти. Достала из сумки на поясе ритуальный нож. Костяная рукоять, лезвие из чернёного железа. Подарок матери на посвящение в первый круг. Единственное, что Инквизиция ей оставила.

«Моя дочь – маг. Моя дочь будет великой».

Мама, посмотри на меня теперь.

Она опустилась на колени у края площадки. Земля была тёплой от солнца, чуть влажной после утренней росы. Пахло полынью и чем-то сладковатым – клевер цвёл где-то рядом, за холмом.

Нож вошёл в землю легко.

Внешний контур. Идеальный круг, ни на волос отклонения. В академии она исчертила сотни площадок, пока рука не запомнила движение. Теперь оно шло само – плавно, уверенно, без единой запинки. Потом – внутренний контур. На ладонь ближе к центру. Между ними – руны.

Игнис. Остриё ножа прорезало землю, оставляя чёткую борозду. Угол – сорок пять градусов. Длина – два пальца. Завиток влево, потом вправо.

Калор. Сложнее. Три пересекающиеся линии, каждая под своим углом. Ошибёшься на волос – и заклинание пойдёт не так.

Флагрантия. Самая опасная. Руна чистого разрушения, руна пожара, руна смерти.

Восемь рун. Равномерно по окружности, как цифры на циферблате.

– Долго ещё?

Голос Вернера. Брат-экзекутор стоял в двадцати шагах – на безопасном расстоянии. Даже пустой круг внушал ему опасение. Она ощутила что-то вроде укола гордости, даже сейчас, даже когда у нее на горле сомкнулся серебряный обруч с кольцом впереди, даже сейчас – они ее побаивались. Однажды… однажды ваши ошейники и цепи не удержат меня, подумала она, заканчивая чертеж, однажды вы ответите за все…

– Час, – ответила Элеонора, не поднимая головы. – Может, полтора. Потом ещё столько же на насыщение.

– Два с половиной часа? – раздражение в голосе. – Мы могли бы просто штурмовать.

– Могли бы. – Она выпрямилась. Отряхнула колени. Посмотрела на деревню.

Веретники. Так их называли местные. Не еретики в полном смысле, не демонопоклонники, не некроманты. Скорее – раскольники. Схизматики. Их вера отличалась от канонов Триады какой-то мелочью – Элеонора даже не помнила, какой именно. То ли они считали, что Дитя было смертным до вознесения, то ли что-то о природе благодати, то ли ещё какая-то богословская тонкость.

Видимо достаточная, чтобы умереть за неё. Деревня была небольшая – два десятка домов, может, три. Но готовились они основательно. Частокол из свежих брёвен, заострённых сверху. Ворота – двойные, окованные железом. На стенах – защитники. Элеонора насчитала не меньше сорока голов над частоколом. У некоторых виднелись арбалеты… тяжелые арбалеты, такие могут и заклинание воздушного щита лопнуть и доспех рыцарский пробить…

– Я вам не советчик, Брат Вернер. – сказала она ровно. – это ваше право, ваш приказ. Прикажете остановиться – я остановлюсь, энергия в круг еще пока не влита… но… – она снова взглянула в сторону частокола. Деревушка-то плевая, три коровы и одна церквушка, подумала она, но если там будут сопротивляться, то обязательно кого-нибудь из Братьев на вилы подымут, а то и не одного. Она тут для атаки, а не для обороны, Школа Огня все-таки. Будут жертвы. Очень надеюсь, что будут жертвы, подумала она, что они все тут сдохнут… особенно этот…

Брат Вернер скривился. Толстый, потный, с красным лицом – он напоминал мясника больше, чем служителя Триады. Но не глупым он не был. Понимал, что без нее они обязательно тут нескольких оставят.

– Поэтому вы здесь, магистр Шварц. – сухо сказал он: – продолжайте.

Поэтому я здесь. Ха.

Элеонора снова опустилась на колени. Последняя руна. Игнис Магнус – руна большого огня. Самая сложная, самая опасная. Девять линий, семнадцать пересечений, каждое под своим углом.

Нож скользил по земле. Линия за линией. Пересечение за пересечением. Наконец – все готово. Она выпрямилась, окинула творение своих рук критическим взглядом, машинально – коснулась серебряного ошейника и поморщилась от холода.

Теперь – насыщение. Элеонора шагнула в центр круга. Закрыла глаза.

Вдох – четыре удара сердца. Выдох – четыре удара. Мир отступил. Звуки приглушились. Запахи исчезли. Остался только круг. Каналы. Восемь каналов, идущих от рун к центру. Сейчас они были пустыми – просто линиями в земле, ничего не значащими. Но когда она начнёт вливать силу…

Элеонора положила ладони на солнечное сплетение. Одну поверх другой, сосредоточилась на точке под руками – там, где, по учению академии, находился исток магического пламени.

Не в голове. Не в сердце. В животе, в самом центре тела.

Огонь рождается из голода, говорила её первая наставница. Старая ведьма из Кёльна, с руками в ожоговых шрамах и глазами цвета пепла. Из желания. Из пустоты, которая хочет быть заполненной. Элеонора потянулась к этой пустоте.

Внутренний жар откликнулся – слабый, едва ощутимый. Угли под слоем пепла. Она начала раздувать их. Медленно. Осторожно.

Это было похоже на дыхание, только наоборот. Не воздух входил в лёгкие – сила выходила из центра, растекалась по телу, наполняла руки, ноги, каждую жилку. Кожа потеплела. Потом стала горячей.

Потом – обжигающей.

Она открыла глаза.

Первая руна светилась. Тускло, едва заметно – красноватый отблеск в прорезанной борозде, как угли в прогоревшем костре. Игнис принял силу. Слабая улыбка тронула ее губы. Все что у нее осталось – голос Огня. Чувство с которым Пламя принимало ее волю.

Элеонора закрыла глаза и продолжила.

Время растянулось.

Минуты? Часы? Она не знала. В насыщении времени не существовало – только поток силы, только руны, только жар, текущий через неё как расплавленный металл.

Вторая руна. Калор. Вспыхнула багровым.

Третья. Флагрантия. Засветилась алым.

Четвёртая.

Пятая.

Рубашка под корсетом промокла насквозь. Волосы прилипли к вискам. Но она не двигалась, не вытирала лицо, не меняла позы. Любое движение – потеря концентрации. Любая потеря концентрации – откат. Откат – это начинать сначала.

Или хуже.

Шестая руна.

Седьмая.

Сила рвалась наружу – голодная, яростная, требующая выхода. Элеонора держала её, как держат бешеную собаку на тонком поводке. Мышцы дрожали от напряжения. Виски пульсировали. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу.

Восьмая.

Игнис Магнус вспыхнул белым. Круг был готов. Она открыла глаза. В эту краткую секунду она снова была свободна, она была сильна. Кончики пальцев покалывало от избытка энергии, от Пламени, которое было послушно ее воле, которое…

Серебряный холод ошейника отрезвил ее.

– Магистр Шварц.

Голос пробился сквозь гул в ушах. Далёкий. Приглушённый. Как из-под воды. Она не ответила. Не хотела отвечать, хотела еще немного побыть сильной и свободной, пусть даже это была всего лишь иллюзия…

Сила бурлила внутри, рвалась на свободу, билась о рёбра как птица в клетке, сила…

– Магистр Шварц!

Громче. Настойчивее. Она стиснула зубы.

– Элеонора!

Имя ударило как пощёчина. Вернер никогда не называл её по имени. Никто больше не называл ее по имени. «Магистр Шварц» – вежливо-издевательское напоминание о старом статусе. Среди солдат она – Цепная. Официально – «Искупающая Свою Вину Грешница». Но если коротко, то Цепная. И кольцо, что находится спереди на серебряном ошейнике – чтобы она не забывала свое место. На цепи.

Она открыла глаза.

Круг пылал. Все восемь рун горели ровным алым светом, каналы между ними мерцали, как раскалённые прутья. Воздух над кругом дрожал от жара. Трава за его пределами – пожелтела, скрутилась, обуглилась по краям.

– Что случилось, дейн Вернер?

Голос вышел хриплым. Чужим.

Вернер стоял далеко – шагах в тридцати, не меньше. Рядом с ним – десятник арбалетчиков. Оба смотрят на неё с легкой опаской, так смотрят на опасного зверя в клетке. Или… на цепи?

– Переговорщик, – сказал Вернер. – Они выслали переговорщика. Придержите свое пламя.

Элеонора посмотрела на деревню. У ворот частокола стоял человек. Старик в белой рубахе, с веткой бузины в поднятой руке. Знак переговоров. Безоружный. Один.

Что-то шевельнулось в груди. Не надежда – она разучилась надеяться. Что-то другое. Облегчение, может быть. Слабое, мимолётное.

– Возможно, готовы сдаться, – продолжал Вернер. Голос стал мягче, почти человечным. – Если сдадутся – можно обойтись без…

Он не договорил. Кивнул на пылающий круг. Она поняла без слов. Можно обойтись без меня. Хорошо… если сегодня удастся обойтись без нее, то она пожалуй вечером перед сном вознесет молитву Триаде, особенно – Матери, которая спасла своих чад от смерти в пламени пожара.

– Пожалуйста, подождите нас здесь, магистр. Ничего не делать без команды! – сказал Вернер и двинулся к воротам. Два солдата – за ним, на расстоянии.

Элеонора осталась стоять в круге. Сила бурлила внутри, рвалась наружу. Удерживать её тоже стоило сил – как держать крышку над кипящим котлом. Давление нарастало с каждой секундой. Но она справлялась. Она справится. Главное – пусть они сдадутся. Пусть просто сдадутся. Триада, если ты есть – пусть они сдадутся. Она ученый, она скептик, она привыкла верить только в то, что можно увидеть или измерить… но за этот год она научилась молится.

Переговоры длились долго. Элеонора смотрела, как Вернер говорит со стариком у ворот. Жестикулирует. Указывает на холм – на неё, на круг. Старик оборачивается.

На таком расстоянии она не могла разглядеть его лицо. Но представляла, что он видит. Фигура в центре пылающего круга. Волосы треплет горячий восходящий поток. Руны пульсируют алым.

Круг – пять шагов, «Игнис Гранде». Для осады крепостей, для того чтобы рушить каменные стены и башни… она специально выбрала большой круг – чтобы чертить его как можно дольше. Чтобы как можно дольше оттягивать момент, когда она высвободит свое Пламя. И сейчас ею, Элеонорой Шварц – пугают детей и стариков. Она бы усмехнулась, если бы это было хоть немного смешно.

Старик смотрел долго. Потом повернулся к Вернеру.

Покачал головой.

Нет. Это было понятно без слов. Элеонора сглотнула. Закрыла глаза. Ну и пусть, подумала она, идиоты, кому какое дело как вы молитесь, считаете ли вы Дитя смертным в его первой ипостаси или нет, осеняете себя двумя или тремя пальцами… идиоты. Это все – нереально, это всего лишь теология, а вот Пламя ее воли – весьма реально. Осадный круг «Игнис Гранде», да от вас и костей потом не останется, один пепел…

Вернер развёл руками. Сказал что-то ещё – она видела, как шевелятся его губы. Старик снова покачал головой. Медленно, с достоинством.

Потом повернулся и пошёл обратно к воротам.

Вернер постоял ещё мгновение. Потом двинулся назад, к холму.

Элеонора уже знала, что он скажет.

– Отказываются.

Вернер остановился на безопасном расстоянии. Вытер пот со лба рукавом рясы.

– Говорят, лучше умрут в своей вере, чем отрекутся. – он посмотрел на нее и развел руками: – такие дела. Кстати, вас прокляли, магистр. – у него по лицу скользнула улыбка: – хорошо что я знаю что вы не из суеверных.

– Они там не одни. – Она услышала свой голос как чужой. – Женщины. Дети.

– Магистр Шварц.

Голос Вернера изменился. Стал жёстче. Холоднее.

– Я не спрашивал вашего мнения.

Ошейник похолодел. Она чувствовала его даже сквозь жар круга – ледяная полоска серебра, врезающаяся в горло. Руны на внутренней стороне зашевелились, как черви под кожей. Когда Брат Вернер действительно хотел – он мог говорить без излишней издевательской вежливости. Серебряная пластина, амулет управления ошейником – у него в руках. Она – у него в руках.

– Я отдаю приказ. – короткие слова и она – вздрагивает. Наклоняет голову показывая покорность и готовность повиноваться. Потому что если она не подчинится, то после этих слов… она поспешно сглатывает и кланяется.

– Ваше слово, Брат Веры, – мои руки. – отвечает она, глядя вниз. Стискивает зубы. Что угодно, только не наказание за непослушание…

– Действуйте, Магистр Шварц.

Три слова. Простые, ясные. Элеонора стояла в круге. Сила билась внутри – голодная, жадная, готовая. Руны пульсировали в такт её сердцу. Жар поднимался от земли, обволакивал её, проникал под кожу.

Она посмотрела на деревню. Частокол из толстых брёвен. Крыши домов – соломенные, сухие после жаркого лета. Силуэты на стенах – тёмные на фоне неба. Сколько их? Сорок? Пятьдесят? Больше? Не солдат, не еретиков или черных магов, обычных крестьян и их детей, стариков, женщин…

– Магистр Шварц. – Голос Вернера. – Вам напомнить? – и его короткие, толстые пальцы касаются серебряной пластины на поясе…

– Нет! Простите! – она поспешно вскидывает руки, сила бурлит в ней.

Обжигающая. Яростная. Ослепительная. Круг вспыхнул – руны полыхнули белым, каналы раскалились добела, воздух загудел, завибрировал, наполнился треском и рёвом. Элеонора почувствовала, как резервуары опустошаются, отдавая всё, что она вливала в них последние два часа.

– ИНФЕРНО! – кричит она в пространство, выплескивая всю себя без остатка.

Колонна пламени взметнулась вверх, испепеляя все на своем пути! Деревня мгновенно исчезла в яростном пламени! Сквозь гул и треск пламени их было почти не слышно, но она – слышала их даже отсюда, на холме. Высокие, пронзительные, полные ужаса. Женские голоса. Детские.

Она опустила руки.

Круг под ногами погас. Выгоревший. Пустой. Истощённый. Земля в бороздах рун – спеклась, почернела, превратилась в стекловидную корку.

Ноги подогнулись.

Элеонора упала на колени. Прямо в центр мёртвого круга, на горячую, обугленную землю. Руки дрожали. Всё тело дрожало. То, что осталось от деревни – горело.

Потом – она не знала, сколько прошло времени – кто-то накинул ей на плечи плащ.

Она даже не вздрогнула. Просто сидела, глядя на то, что осталось от деревни. Дымящиеся руины. Чёрные скелеты стен. Обугленные балки, торчащие из пепла как сломанные рёбра. Кое-где ещё плясали языки пламени – маленькие, догорающие.

– Хорошая работа, магистр Шварц. Вот только… обязательно было все сжигать дотла? – он качает головой: – можно было бы просто сжечь им дома. Мне нужны были люди для допросов.

Именно этого я и пыталась избежать, думает она, глядя на остатки деревни, они все равно бы умерли. По крайней мере я сделала это быстро. Может быть не безболезненно, Огонь никогда не отличался этим качеством, но быстро. Быстрая и очень мучительная смерть – это я. Магистр Элеонора Шварц, когда-то – свободный маг, глава кафедры в Академии, а сейчас – Цепная Тварь Инквизиции.

– Впрочем я не жалуюсь. – продолжает Вернер: – Чисто, быстро, без потерь с нашей стороны. Я включу это в отчёт. Еще один день прошел, а?

Она не ответила.

Он, кажется, ждал чего-то. Благодарности? Гордости? Хоть какой-то реакции? Не дождался. Хмыкнул, отошёл – она слышала его шаги по выгоревшей траве, потом голоса, приказы, звон снаряжения. Элеонора осталась сидеть.

Ошейник давил на горло. Холодный. Всегда холодный. Она подняла руку, коснулась пальцами серебряной полоски под воротником. Тонкая, изящная, почти изящная. Кто-то мог бы принять её за украшение, если бы не кольцо спереди.

Где-то там, в пепле, лежал старик с веткой бузины. Он отказался сдаться. Выбрал смерть вместо отречения.

У него был выбор. Она опустила руку. Посмотрела на свои ладони. Чистые. Огонь не оставлял следов на том, кто им владел. Она – боевой маг. Она стояла на поле во время битвы при Кресси, видела, как на них накатывается тяжелая конница и если бы не старик Освальд, старый землемаг – они бы все там и остались, растоптанные, изломанные, порубленные тяжелыми мечами и проткнутые копьями галльских рыцарей. Но никогда прежде она не сжигала людей деревнями. Идиоты, подумала она, какого черта они сопротивлялись? Сила всегда права. Я и сама – сдалась. У меня был выбор – сгореть на костре, не выдав не слова или… сотрудничать. Я выбрала жизнь. И вы могли бы выбрать жизнь. Ну кому легче от того, что вы все – умерли?

В жизни нет героев, есть живые и мертвые. И еще есть один человек, который может сделать мертвых – живыми.

– Магистр Шварц! – Голос десятника. Она открыла глаза, медленно поднялась. Ноги держали плохо, колени подрагивали – откат после большого заклинания, обычное дело. Через час пройдёт.

– Выступаем. – Десятник смотрел мимо неё, на дымящиеся руины. – Приказ из столицы. Нас перебрасывают.

– Куда?

– На юго-запад. – Он пожал плечами. – К границе.

– Боюсь там нам придется расстаться, уважаемая магистр. – говорит Брат Вернер: – пришел приказ из Альберрио. Сам Томмазо Верди, Квестор Примус Священной Инквизиции займется вашим делом. Я признаться даже завидую вам немного… он настоящая легенда.

– Я как-то уже встречалась с легендой. – сухо роняет она: – с неким Гюнтером Шварцкройцем. Так себе воспоминания.

– Брат Шварцкройнц при всем моем к нему уважении – всего лишь дознаватель. А Томмазо Верди – настоящий Рыцарь Веры! – улыбается Вернер: – завидую! И вы, магистр с ним очень много общего имеете. В конце концов он тоже боевой маг Школы Огня. Четвертый Круг.

Глава 15

Дождь барабанил по черепице третий день. Герхард сидел в архиве, втиснувшись между стеллажами, и слушал, как вода просачивается сквозь щель в потолке. Кап. Кап. Кап. Ведро под протечкой было почти полным. Нужно бы встать, вынести, поставить новое. Но нога ныла – тупо, настойчиво, как напоминание о том, что ему пятьдесят три года и он слишком стар для этого дерьма.

Снизу, из кухни, тянуло гороховой похлёбкой. Брат Августин снова варил своё фирменное – горох, репа, немного солонины, если повезёт. Пятница, значит солонины не будет. Постный день. Горох и репа. Привычное варево брата Августина. Грешно желать человеку смерти, особенно брату по вере, но порой хотелось, чтобы с братом Августином что-нибудь случилось и его место занял бы кто-то другой, кто-то кому горох с репой поперек горла.

Свеча оплывала. Пахло воском, сыростью и мышами. И гороховой похлёбкой.

Он перечитал письмо в третий раз.

Печать Квестора Примуса. Настоящая – проверил ногтем, поднёс к свету, даже понюхал, нечасто к ним такие запросы поступают. Томмазо Верди. Сам Томмазо Верди, тот самый Верди, легенда Священной Инквизиции, правая рука Его Святейшества.

Пишет ему. Брату-дознавателю Герхарду Нойману, который двадцать два года просидел в этом Триадой забытом монастыре на границе с вольным Таргом, Городом-Перекрестком. Который мечтает сейчас только об одном – закончить этот бесконечный день, доковылять до своей кельи, сунуть распухшую ногу в корыто с тёплым отваром коры ивы, выпить кружку подогретого вина с мёдом и уснуть, перед сном успев помечтать о теплом климате Альберрио, о его виноградниках и рощах оливковых деревьев, о небольшом монастыре на берегу моря, где его коленка наконец перестанет его беспокоить…

Три года и он подаст в отставку. Три года – и маленький монастырь на берегу моря… желательно настоятелем. Сад. Куры. Виноград. Оливки. Никаких еретиков, схизматиков, демонических культов, ведьм и допросных протоколов.

«Все сведения о некоем Леонардо Штилле, подозреваемом в некромантии. Срочно. Лично. Т. В.»

Три строчки. Ни объяснений, ни подробностей. Срочно. Лично.

Герхард отложил письмо. Потёр переносицу. Зажмурился.

Некромант. Конечно. Не контрабандист, не поддельщик индульгенций, не еретик-полуночник с кучкой крестьян в сарае. Некромант.

И конечно – это его дело. Кому же ещё. Отвар остынет. Вино выдохнется. Сестра в Брюгге так и не дождётся письма, которое он собирался написать уже третью неделю.

Он тяжело поднялся, опираясь на стол. Нога протестовала – резко, зло, будто кто-то вогнал раскалённый гвоздь под коленную чашечку. Он проигнорировал её – как игнорировал последние пять лет. Дошёл до дальнего стеллажа, того, что у стены, где штукатурка осыпалась и пахло плесенью сильнее всего.

Картотека. Ящик на букву «Ш».

Пальцы – распухшие в суставах, плохо гнущиеся в сырую погоду – прошлись по корешкам папок. Шайбер. Шварц. Шильд. Штерн.

Штилл.

Тонкая папка. Почти пустая. Он вытащил её, вернулся к столу, сел. Нога благодарно заныла – теперь уже тише, привычнее. Положил ладони туда, где ныло больше всего, откинулся на спинку, стула, закрыл глаза и некоторое время посидел так, прислушиваясь. Тепло от ладоней немного утихомирило боль в коленке. Чертовы дожди, чертова сырость… из-за них колено опухало и ныло как колокола на рассвете.

Он открыл глаза, погладил коленку еще раз и наклонился над столом. Открыл папку. Леонардо Штилл. Возраст – около двадцати. Уроженец Вардосы. Первое упоминание – Тарг, восемь месяцев назад.

Его наставница, некая Элеонора Шварц… ого, маг Огня, Третий Круг, делом занимался сам Гюнтер Шварцкройц, глава отделения Святой Инквизиции в Вальденхайме, столице Королевства Латераны. Сейчас там правит Гартман Благочестивый… и климат там еще хуже, чем здесь.

Он перевернул страницу. Магистра Шварц низложили с поста члена Совета Академии Вардосы в связи с… ага, так у нее предки ашкены были. И… обвинили в чернокнижии, попытке практиковать как раз некромантию. Она во всем призналась, выдала некоего Леонарда Штилла, который как оказывается – природный некромант. На этом – все. Сама магистр раскаялась, деятельно сотрудничала со следствием, ничего не скрывала и потому была завербована на службу для дальнейшего искупления своих грехов перед Триадой.

Сам же Штилл всплыл в Тарге. Герхард хмыкнул. Тарг. Город-Перекресток. Конечно. Этот проклятый вольный город, который вечно притягивал всякую дрянь. Ни законов, ни порядка, ни юрисдикции Святой Инквизиции – только деньги. Много денег, текущих через перекрёсток торговых путей. И много грязи, которую приходилось разгребать ему, Герхарду, потому что Тарг был не его юрисдикцией, но рядом – а значит, всё равно его головной болью. Чертов герцог де Вальден, Серый Ворон – отказывается сотрудничать с Церковью как полагается, привечает в городе кого не попадя, такое ощущение что ему плевать во что люди верят, лишь бы деньги платили.

Он читал дальше, шевеля губами. Привычка – когда глаза устают, губы помогают. Косвенные упоминания. Слухи. Ничего конкретного. Молодой человек, работает в таверне, живёт тихо, ни с кем не связан… Колокол ударил к вечерне. Гулко, низко – старая бронза. Герхард поморщился. Служба. Стояние на холодном камне, пока братия бубнит псалмы. Потом – ужин. Гороховая похлёбка без солонины.

А потом – продолжение этого дела. Потому что «срочно». Потому что «лично». Потому что Томмазо Верди не из тех, кого можно заставить ждать.

Его корыто с отваром откладывается на неопределённый срок.

Он вздохнул и вернулся к папке.

«Показания свидетельницы Тавриды, ашкенки, рабыни. Призналась в некромантии. Утверждала, что является Магистром Некромантии. Была арестована в таверне „Королевская Жаба“, Нижний Тарг.»

Герхард остановился.

Перечитал.

Призналась. Сама. Добровольно. Он потянулся к стопке допросных протоколов, чуть не опрокинув кружку с холодным отваром – своим отваром, от желудка, который он забыл допить ещё утром. Нашёл нужный протокол – тонкий, всего три листа. Знакомый почерк брата Ульриха, который вёл дело. Мелкий, аккуратный, с завитушками на заглавных буквах – Ульрих гордился своим почерком.

'Первичный допрос. Допрашиваемая: Таврида, ашкенка, приблизительно 18–20 лет, рабыня, находится в собственности некоего Леонардо Штилля без документов о владении.

Была задержана в таверне «Королевская Жаба» во время рейда. Заявила о желании дать показания.

На вопрос о роде занятий ответила: «Я некромант».

Обучение отрицала, уверяла что умеет поднимать мертвых.

На вопрос о месте проживания указала: таверна «Королевская Жаба», Нижний Тарг.

Держалась спокойно. Признаков страха не проявляла.'

Герхард перевернул страницу.

«Допрос с пристрастием. В соответствии с 'Молотом Ведьм» была избрана третья степень воздействия.

Показания не изменились. Допрашиваемая проявляла нехарактерное спокойствие. Реакция на болевые стимулы – адекватная. Переносимость боли – низкая. Во время допроса трижды теряла сознание.

Примечание дознавателя: возможно психическое расстройство или религиозный фанатизм.'

Третья степень. Последняя степень перед калечащим воздействием. Что там входит в третью степень? Раскаленные щипцы, которыми отрывают куски плоти, небольшие с ноготок. Иголки под ногти – это вторая степень, равно как и плети или выворачивание суставов. Третья степень – это запах горелого мяса и шипение металла, остывающего в плоти… это капающий вниз расплавленный жир… человеческий жир.

Если человек не сознается на третьей степени воздействия, то скорее всего он ничего и не знает.

Он перевернул лист.

'Заключение мага-тестировщика брата Освальда.

Проведено стандартное тестирование на наличие магического дара.

Результат: отрицательный.

Следов некромантии: не обнаружено.

Следов магического воздействия: не обнаружено.

Заключение: ложное признание.

Рекомендация: передать магистрату для вынесения приговора по статье о ложном свидетельстве.'

Герхард закрыл папку и устало потер виски. Покачал головой. Откинулся на спинку стула. Дерево скрипнуло – старое, рассохшееся, как и всё в этом монастыре. Потолок над ним был в пятнах сырости – жёлтых, расползающихся, как старые синяки. В углу, за стеллажом, шуршала мышь.

Снова ударил колокол. Второй раз. Он опаздывал на службу.

Ну и ладно.

Девка пришла сама. Призналась в некромантии. Выдержала допрос с пристрастием – третью степень, это не шутки. Не отреклась. И при этом – никакого дара.

Зачем она призналась, оговорила сама себя? Он знал зачем. За двадцать два года научился читать между строк. Научился видеть то, чего нет в протоколах.

Чтобы кого-то прикрыть. Штилл. Пока они возились с девкой, пока допрашивали, тестировали, оформляли бумаги – настоящий некромант ушёл. Растворился в Тарге, как соль в воде. Или вообще уехал.

Герхард потёр подбородок. Щетина скребла пальцы – забыл побриться. Второй день уже. Брат-келарь делал ему замечание за завтраком, намекал на устав. Герхард послал его к Триаде – мысленно, конечно. Вслух нельзя.

И что с ней сделали потом?

Он полез в папку снова. Нашёл.

«Решение: клеймо за ложное свидетельство. Передана магистрату Тарга для отправки на королевские рудники.»

Рудники. Каторга Гартмана. Туда отправляли тех, кого не за что было жечь, но и отпускать нельзя. Соляные копи, медные шахты, каменоломни. Год-два – и готово. Кашель, кровь, безымянная могила.

Ашкенка. Двадцать лет. Оговорила себя и попала на каторгу. Он вздохнул. Достал чистый лист – последний из стопки, нужно бы затребовать ещё. Обмакнул перо. Чернила загустели от холода, пришлось подышать на чернильницу.

Два запроса. Первый – информатору в Тарге, старому Клаусу, который держал лавку скобяных товаров у Восточных ворот и знал всё обо всех за умеренную плату.

«Всё о таверне „Королевская Жаба“. Владелец, постояльцы. Особенно – Леонардо Штилл. Где сейчас, куда уехал, с кем связан.»

Второй – в магистрат.

«Запрос о местонахождении каторжанки Тавриды, ашкенки, клеймёной по статье о ложном свидетельстве. Этап, место назначения, текущий статус.»

Он запечатал письма воском. Печать монастыря – святой Бернар с посохом, наполовину стёршийся. Нужно бы новую заказать. Уже три года как нужно.

В дверь постучали. Послушник – тощий, с прыщавым лицом.

– Брат Герхард, служба…

– Знаю. – Он сунул письма мальчишке. – Отправь. Голубями. Срочно.

Послушник кивнул и исчез.

Герхард остался один.

За окном темнело. Дождь не прекращался – монотонный, бесконечный, как его служба. Из кухни всё ещё тянуло гороховой похлёбкой.

Он потёр ногу – машинально, бесполезно. Боль не уходила. Надо спускаться вниз, в трапезную…

Похлёбка была именно такой, как он ожидал. Горох. Репа. Вода. Немного соли – брат Августин в этом месяце расщедрился. Герхард сидел в трапезной, за длинным дубовым столом, отполированным локтями поколений монахов, и медленно жевал. Не потому, что разваренный горох или репа нуждались в пережевывании. Потому что так положено.

Вокруг – два десятка братьев. Жевали молча, как устав велит. Только стук ложек о миски, только шарканье сандалий по каменному полу, только дождь за окнами – всё тот же, бесконечный. Брат Августин сидел во главе стола, довольный как кот. Смотрел, как едят его варево. Герхард поймал его взгляд, кивнул. Повар расплылся в улыбке.

Триада, дай мне сил.

Он доел. Встал. Нога стрельнула болью – резко, коротко, как напоминание. Доковылял до выхода, чувствуя спиной взгляд брата-келаря. Да, он небрит. Да, он пропустил службу. Нет, ему не стыдно.

Три года. Всего три года.

Келья встретила его холодом и темнотой.

Маленькая, узкая – кровать, стол, стул, распятие на стене. Окно забрано промасленной бумагой, сквозь которую сочился серый свет умирающего дня. Пахло сыростью и чем-то кислым – то ли мышами, то ли старым деревом.

Герхард зажёг свечу. Достал из-под кровати корыто – медное, помятое, с вмятиной на боку. Наполнил его из кувшина, стоявшего у печки. Вода была тёплой – брат Мартин, послушник, приставленный к нему для мелких услуг, позаботился. Хороший мальчик. Не забывает.

Он добавил в воду горсть сушёной ивовой коры из мешочка на поясе. Размешал. Запах – горький, травяной – поплыл по комнате. Сел на край кровати, задрал рясу, опустил ногу в корыто. Герхард откинулся на тощую подушку. Закрыл глаза. Через некоторое время боль отпустит… обязательно отпустит, должна отпустить. И… вино. Он забыл вино.

Открыл глаза. Потянулся к столу – там стоял кувшинчик, заботливо прикрытый тряпицей. Ещё тёплый. Брат Мартин. Точно хороший мальчик. Надо бы ему что-нибудь… что-нибудь… потом. Завтра.

Он налил вино в глиняную кружку. Отпил. Мёд и пряности, тепло, растекающееся по груди. Хорошо. Почти хорошо.