Текст книги ""Фантастика 2026-112". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Арлен Аир

Но, собственно, мне это было не в первые и не страшно. Гораздо хуже оказалось то, что Брата всё-таки ранили, а он по своей (или местной?) гордости об этом не сказал, и у него началось воспаление. Он начал бредить; я скомандовал работягам смастерить добротные носилки, а не те волчьи волокуши, на которых нас когда-то дотащили до туземного города и которые стёрли мне кожу кистей рук едва ли не до кости.

С носилками пробиваться сквозь путаницу лиан гораздо тяжелее; по счастью, наши работяги молчали. Случись на их место поставить жителей тех областей, в которых я обретался, то они точно бы подняли бунт и бросили бы Брата к чертям собачьим. Но в то время я не смог бы сказать, что хуже: если бы от раненого отказались свои соплеменники, то моя совесть была бы чиста, но эти, зараза, молчаливо и упорно несли его назад и назад, домой, каким-то неведомым мне чутьём угадывая обратную дорогу, а я лишь тащился в хвосте нашего отряда, утешая себя мыслью, что я, типа, отход прикрываю.

На лбу Брата выступили крупные капли пота; у него начался горячечный бред. Он то звал какую-то женщину (жену?), то насмехался над врагами, то нёс бессвязную ахинею. Он мог выдать нас своими криками – я в такие моменты бросался к нему, хлестал ладонями по щекам. На привалах я сам лично менял ему повязки (его, оказывается, ранили в плечо сзади), натирал мазями: наши носильщики взяли с собой многое чего, в т.ч. ткани для перевязки.

– Ты не умрёшь, сволочь такая!– злобно шептал я ему в ухо на привалах.– Умрёшь, но не сегодня и без меня! Я в своей жизни бросил много раненых друзей, но тебя не брошу, чёрная ты обезьяна! Ты ещё меня убить должен – забыл, что ли?!

Бывало, он поднимал веки и смотрел на меня мутными глазами, явно не узнавая. Я такие симптомы видел часто и давно знаю, что в таких случаях всё в руках богов: или ты выживешь, или нет. Кстати сказать, мало кто выживал с такими воспалениями.

Этот рейд изрядно меня измотал: я устал молиться и отупел. Из-за жары я потел не меньше Брата – редкие мутные речушки с тёплой жёлтой водой не могли утолить моей жажды; я невольно изумлялся, глядя на наших работяг, которые, казалось, вообще никак не мучались, хотя и тащили грузы, в т.ч. и мою броньку. У меня в жизни бывали примеры, когда мы бежали от врагов дремучими лесами в отчаянном желании выйти к своим, но тогда и леса были другие, без лиан, оплетающих деревья, и конные враги легко обгоняли нас по наезженным дорогам, неумолимо смыкая кольцо окружения, да и я был помоложе, честно говоря.

И вот, наконец, случилось неизбежное: враги нас догнали…

У нас, как вы помните, уважаемый читатель, оставалось ещё пять человек работяг, помогавших мне ставить сюрпризы врагам во время оставновок. Двое шли впереди и пробивали путь для носилок, которые тащили ещё двое. А пятый замыкал наш отряд – вот он-то и погиб первым, успев лишь пискнуть перед смертью.

Я сразу сделал шаг влево и встал на колено. В этих джунглях мне нравится лишь одно: шаг в сторону – и всё, ты исчез, как и не было тебя. Враги торопливо продирались рядом – их можно было рукой потрогать, а тебя им не видно!

Моя экипировка лежала в торбе для носильщиков, а на мне имелся лишь шлем да щит за спиной. Я выскочил на пробитую тропу между первым и вторым противником и сразу же всадил нож, зажатый левой рукой, в сердце второму. Вырывать его не стал – сразу же развернулся и рубанул первого по шее мачете: он успел оглянуться назад лишь на половину корпуса.

А это не те, кто охранял баб, совсем не те! У этих изо всей экипировки наличествовали лишь хлопчатые юбки да непременные бусы на шее. Но это и понятно: охрана же не может отдаляться от родного каравана очень далеко: не положено, и не будет преследовать нас многие лиги. И дерутся наши очередные преследователи совсем не так, как та «гвардия»: потеряли двоих и сразу резко охладели к драке. А о чём думали?– что тут можно только беззащитных работяг резать, что ли?

Ещё мне помогло то, что в джунглях не повоюешь толпой против одного: место драки ограничивается лишь тропой, что пробили люди. Конечно, кому-то можно скрытно обойти тебя и зайти сзади, но на это требуется время, а я его давать не собирался.

Ага, у этих в руках короткие мечи – что-то вроде гладиусов. Что ж, для драки в зарослях это самое то, но это для драки честной, а эти наивные дети природы, похоже, ещё не усвоили, что тот же самый удар ногой по тестикулам способен решить исход любого боя за мгновенье, и его остаётся только довершить примитивным рубящим ударом сверху вниз по голове мачете, словно топором.

Быстрая смерть трёх товарищей окончательно сломила дух напавших, и четвёртого я зарубил ударом в спину. Остальных не догнал: гоняться за дикарями по их родным лесам дело безнадёжное, а я по возрасту уже не самый шустрый пацан.

Я остановился, отдышался, прислушался: вроде тихо, и никто не пошёл через заросли в обход мне в тыл. Но, конечно, надеяться на это не следовало; однако, моя чуйка молчала тоже.

Я пошёл вперёд и понял, что мои проблемы, собственно, только начались: все наши носильщики бесследно исчезли. Коробы с оснащением валялись брошенные; бросили они и Брата, лежавшего тихо.

Я некоторое время бродил среди брошенных вещей как заблудшая неприкаянная душа, не зная, что делать дальше. Если по уму, то нужно было завершать мучения Брата ударом милосердия и топать себе дальше, взяв кое-что из еды. Я по солнцу уже давно определился с направлением движения: по логике, если продолжать идти так и дальше, то выйду на город.

Но у меня всё валилось из рук, и я никак не мог сосредоточиться и лишь потерянно ворошил носком сандалии брошенные верёвочки, свою броньку…

Нет, НЕТ! Я ТАК больше жить не могу! Я непременно должен начать жить как-то иначе: возможно, Боги будут милостивы, и мой путь тоже пойдёт иначе – иначе я так и буду влипать во все войны! А, если нет, то тогда уж лучше умереть!– но умереть не так, как умирает «ночная сова»!

Я бросил окровавленный мачете, снял и отшвырнул свой так и не пригодившийся шлем, а затем и щит. Приподнял Брата за руки и взвалил себе на спину так, чтобы его руки свешивались через мои плечи на мой живот. Из оружия оставил себе только нож. Ну, вот так, а теперь пытаемся войти в гармонию с этим лесом и пытаемся не ломиться вперёд, как лоси, а пробуем словно просачиваться сквозь заросли…

Наверное, местным аборигенам это показалось бы смешным. Но я очень быстро стал выше всего этого: в глазах потемнело, ноша становилась всё тяжелее и тяжелее. Я потерял счёт времени и едва-едва соображал, как держать направление движения. Сердце гулко билось о рёбра, дыхание спирало: из груди вырывались хрипы. Кругом была лишь зелень, ярко цветущая, насыщенная криками животных и птиц, будь она проклята!

Сбежавшие враги вернутся к своим и наведут на нас большой отряд – тут мне и крышка. И ни в какое КИНО меня отсюда не возьмут… тут и конец моему сериалу! Да что там отряд: меня можно было брать почти голыми руками.

Я в очередной раз споткнулся и упал. Грохнулся знатно: Брат придавил меня так, что аж дух вышибло, и в глазах брызнули белые звёздочки. Мда, ноги заплетаются и уже не слушаются.

На моей спине лежало горячее тело, т.е. мой попутчик пока был жив… Я кое-как выбрался из-под него, пытаясь восстановить дыхание. Сколько там мне ещё идти?– да хрен его знает. День клонился к вечеру; я снял с пояса мешочек с сушёным мясом и кое-как принялся жевать – сил не хватало даже на то, чтобы сжимать зубы.

Многочисленный шорох – на нас с разных сторон начали выходить воины, казавшиеся мне мутными призраками. Я смотрел на них снизу, почти от земли, и поэтому они казались мне непропорциональными и очень высокими – жуть, да и только!

Ну, вот и сказке конец… Надо хотя бы встать, что ли…

Я кое-как встал на колени, ухватил лиану, приподнялся. Да, на меня со всех сторон смотрели копья и настороженные глаза.

Наверное, мне надо что-то сказать напоследок… А я – не оратор, и говорить красиво не умею… Или это всё глупости, все эти последние слова перед смертью?

Старое и новое

Между тем кто-то из окруживших меня узнал Брата и торжествующе загомонил, тыча в него пальцем. Воины обрадовались и кинулись, толкаясь, толпой к лежащему в торопливом желании убедиться, что тот ещё не отдал концы. (Поскольку Брат лежал босой, то сказать о том, что он мог откинуть лапти, я не смог.)

«Эх!– подумалось мне с усталой досадой.– Сделал врагам королевский подарок… Они теперь смогут использовать его как знатного заложника… или будут мучать подольше. Да, всегда надо делать так, как положено… кончать – и нет проблем…»

В свою очередь, один из воинов тоже показался мне знакомым… ба, да я же видел его на стене города! Это же наши!!! Блин, мы спасены!...

Я отпустил лиану и сел наземь, расслабившись.

Это оказались наши разведчики,– один из дальних дозоров, что патрулируют границы «царства». Они поспешили с ценным грузом поскорее домой, а, так как я от усталости еле-еле передвигал ноги, то и мне тоже соорудили носилки – воистину, никогда в жизни мне не доводилось передвигаться с подобным почти королевским почетом! Ну, подумаешь, трясло маленько в дороге, листва то и дело в лицо тыкалась, но ведь не пешком же топать!

В город, однако, я вошёл уже на своих двоих и сразу направился не к «тестю» (да ну его! В конце-концов, я ведь не обещал ему остановить вражеское войско или, тем более, обратить его вспять, поэтому и хвастать особо нечем), а к Уминоваре.

В нашем народе говорят, что слухи бегут быстрее коня. И, действительно, пока я топал по дощатым тротуарам, то видел, что на меня выбегают поглазеть все, кто хоть как-то держится на ногах; волна возбуждённого гвалта нарастала так, словно я всё ближе и ближе приближался к буйному морю.

И вот я возле знакомого порога. Приоткрывается входная дверь, а возбуждённый гомон поодаль стихает, как отрезали; при этом я спиной ощущал, что людское напряжение достигло наивысшего предела…

Уминовара, обёрнутая в простую белую ткань, очень осторожно вышла на крыльцо, прищуриваясь и вглядываясь, словно не узнавая. Она встретилась со мной взглядом и вдруг, прижав ладошку одной руки к телу ниже груди, а другую – ко рту, начала как-то по-бабски оседать на доски, словно у неё подкосились ноги. И всё это – молча, беззвучно.

Я, пронзённый насквозь жалостью и нежностью, бросился вперёд, успел подхватить её на руки и занёс в дом. Не успел я поставить её на пол, как она жадно и страстно обхватила рукой мою голову и жадно впилась губами в мои губы, словно изнывающий от жары путник к спасительному обжигающе-холодному роднику…

Первые дни после возвращения прошли в расслабленном тумане. Всё было прекрасно, но только вот в моей душе иногда возникало некое чувство неловкости: Уминовара вся как будто светилась внутренним светом, загадочно улыбаясь и обихаживая меня так, как будто я и правда её богоизбранный муж, вернувшийся с войны, с которой никого уже живым не ждали. А мне, когда я вспоминал свою далёкую супругу, что называется «кусок в горло не лез». Я чувствовал тогда себя виноватым, хотя, вроде бы, и не за что было себя казнить, но вот поди ж ты...

Брат был жив, очухался и однажды даже попался мне на глаза: бледный, как тень, и страшный, как смертный грех. Я, как и обещал, отнёс ему две бутыли вина по случаю нашего успешного возвращения; он лишь устало кивнул, утомлённый немощью, еле-еле ворочая языком. «Тесть» не приглашал меня на отчёт; возможно, разведчики не хуже меня давали ему точные сведения о силе вражеской армии, а общаться с раздражающим тебя человеком – это не то удовольствие.

Всё-таки со мной поговорил «действующий министр обороны»: его, конечно же, интересовали подробности боя против слонов и технические тонкости при создании «слонобоя». Как и следовало ожидать, очень быстро на крепостных стенах появились аналоги наших баллист, способные метать копья, причем гораздо более тяжёлые, чем те, что мы взяли в поход; этим баллистам в качестве подставки сделали поворотные платформы, превратив их в воистину грозное для больших животных оружие. Конечно, по сравнению с теми баллистами, что мне доводилось видеть на другой стороне океана, эти казались примитивными и смешными, но для нанесения тяжёлых ран вполне годились.

А потом подошли враги…

Лес вокруг города заполнился гомоном и топотом. Я уже рассказывал, что вокруг города постоянно вырубалась просека; так вот: когда разведчики впервые доложили о том, что надвигается враг, то сразу же было приказано эту просеку резко расширить – для работ привлекали даже людей из подчинённых деревень. В итоге получилась полоса шириной шагов в 50 с гаком, и на этом расстоянии принялись маячить неприятельские бойцы, в т.ч. и те самые белые наёмники, что мне решительно не нравилось, поскольку я подозревал их в способности творить гадости, до которых у местных туземцев умишко ещё не дорос.

Противник благоразумно пока не выводил своих опасных, могучих животных в зону прямого поражения наших копьеметательных машин. Дураки закончились…

Мы с высоты городской стены слушали удары топоров и стоны падающих деревьев – пришедшее войско обустраивало себе лагерь. Но всё же между нами оставалась нетронутой «перемычка» из несрубленных деревьев, закрывавшая нам обзор противника и защищавшая его от наших стрел.

Как ни удивительно, но даже и тут имелись некие зачатки дипломатического этикета. В один из дней к нашим воротам вышли парламентарии для переговоров, и я с любопытством наблюдал за сим действием.

Глава «делегации» был разряжен в пух и прах что твой петух: его украшал орнамент из самых огромных и ярких попугайских перьев, которые не торчали, пожалуй, лишь из его задницы. Сопровождали его весьма скромно, по-боевому обряженные воины: только хлопковые юбки и копья. Если у нас парламентёры держали белые флаги, то этот нёс пальмовую ветвь, имевшую такое количество длинных и широких листьев, что вполне сгодилась бы и как знатное опахало.

– Я желаю говорить с вашим правителем!– пафосно изрекло это чудо в перьях.

Мой «тесть» оказался человеком негордым, и вскоре соизволил явить свой солнцеподобный лик присланному парламентёру.

– Мой повелитель изволил выразить Тебе своё самое искреннее огорчение тем, что былая дружба наших княжеств пошатнулась,..– поклонился посланец.

Тесть молчал. Нехорошо так молчал: я это ощущал даже с расстояния в десяток локтей, стоя с ним на одном помосте.

– Но хорошие отношения восстановить было бы совсем нетрудно,– продолжал вещать парламентёр.– Мой повелитель считает, что первым шагом для этого стала бы выдача того воина, который подло напал на караван с нашими жёнами и убил ни в чём не повинных женщин!

Тесть, изумлённый, невольно покосился в мою сторону. Ах, да: всех бойцов, что помогали мне в том налёте, убили, Брата принесли в город без сознания, а сам я не соизволил рассказать «военному министру» все нюансы нашего похода. Или я поленился ломать язык, мучимый трудностями перевода – точно не помню… Однако, правителю не пристало мяться перед лицом противника, и Тесть ответил:

– Я не знаю тех, кто напал на ваших блудливых жён. Но, даже если бы и знал, то не выдал бы: вы сами первыми нарушили мир между нашими людьми, и кара вас уже настигла. Уходите – и останетесь в живых! И ваши люди тоже будут живы. Вот такой будет мой шаг к примирению.

На сленге Станции это назвали бы «показал фак». На той стороне океана при подобных отказах упоминается пенис. Но политикам не пристало выказывать свои истинные чувства, и «посол» лишь горестно покачал головой:

– Мой повелитель будет скорбеть о том, что река непонимания становится лишь шире и глубже… Но Он дал вам два дня на выдачу разбойников – возможно, благоразумие ещё не оставило ваши стены!

И парламентёр, всей своей несуразной фигурой излучая вселенскую скорбь и горечь из-за того, что протянутая рука дружбы была отвергнута, потопал назад, провожаемый улюлюканьем воинов, стоявших на стенах.

Только после этого балаганного представления Тесть соизволил-таки вызвать меня «на ковер». Хотя ковров тут отродясь не бывало, а полы во дворце устилали циновками, но всё же…

Он, царственно восседая на своём «троне», свирепо буравил меня глазами так, как будто хотел сожрать с потрохами. Впрочем, я не знал всех местных обычаев, и потому, вполне возможно, что мои слова «как будто» были лишними.

– Скажи, белый, чего ещё я не знаю?!– он произнёс это, с трудом разжимая зубы, сведённые от злости судорогой.

– Этого я сказать не могу,– я смиренно потупил свой взор.– Я же не знаю, что Вы знаете, и поэтому не знаю, чего не знаете…

Он утробно замычал. Стоявшие справа и слева от такого рыка тоже опустили очи долу.

– Каких таких баб вы там поубивали?!– взорвался Тесть.– Мне тут рассказывают сказки, что вы – герои, завалившие у врагов всех слонов и всех командиров, а вы там с бабами сражались!

Я невольно проникся уважением к местному фольклору, успевшему за несколько дней довести число потерь у противника до максимума. Пожалуй, у меня есть шанс остаться в тутошних балладах на века как величайший воин. Но сначала Тесть меня, похоже, всё-таки сожрёт.

– Повелитель, это получилось случайно,– совершенно искренне и честно ответил я.– Мы совершали обходной манёвр и наткнулись на караван. Там оказалась такая охрана, что всех наших оставшихся бойцов перебили как котят… э-э-э-э… как беспомощных птенцов. Жён военачальников хорошо охраняли… ну, если наши лучники и убили кого из них, то ведь не нарочно, а в суматохе. А их, повторюсь, сразу же мигом и порубили всех.

– А тебя почему не прикончили? Или ты бежал быстрее своих ног?– Тесть тоже не менее искренне выразил величайшую досаду, что от него ускользнул реальный шанс потерять в моём лице одного своего нелюбимого родственника.

«Царская свита» соизволила оттаять и позволила себе в мой адрес подхалимские издевательские смешки. Неужели и в наших государствах возле королей трутся такие же… язык прямо-таки сам так и просит назвать их любителями нетрадиционных любовных отношений!

– Меня, Ваше Величество, очень трудно убить,..– я, изображая скромность и покорность, склонил послушную голову.– Как Вы помните, один из лучших Ваших воинов уже пытался это сделать, но неудачно. Вот и охране того каравана это тоже не удалось… Так что бежал я не быстрее, чем могут это делать воины, привычные к джунглям. И, да, я очень сожалею, что не рассказал про это недоразумение с бабским караваном, так как не придавал ему большого значения.

– У меня всё больше и больше причин, чтобы убить тебя,– сказал Тесть, но не свирепо, а с какой-то обречённой усталостью.– Но за тебя постоянно заступается моя дочь, а в её положении не пристало получать большие огорчения.

– Да, положение дочери вождя – оно не для того, чтобы огорчаться,– согласился я, кивнув.

Тесть как-то странно на меня посмотрел, будто бы изумившись невиданным зрелищем – вроде как я чудная животинка какая-то. Его свита тоже уставилась на меня непонимающе, но я, зная, что при королях язык лучше всего держать за зубами, не стал задавать уточняющих вопросов, дабы великий вождь не тратил на меня свои драгоценные слова. Ну его.

– Ваше Величество, я признаю свою ошибку и обещаю, что впредь ничего подобного не повторится,– я примирительно склонил голову, дабы у присутствующих не появилось стойкого убеждения, что эту буйную голову надо бы всё-таки оттяпать в назидание иным подданным.– Прошу также дать Вам совет по обороне города, благо у меня имеется некоторый опыт на сей счёт…

Поскольку присутствующая публика держала непонятное молчание, то я продолжил:

– Нужно по ночам время от времени бросать за стены огонь: факелы, горящие палки, да хоть пучки соломы на палках! В составе вражеской армии есть белые наёмники: они могут подобраться к стене, забросить на неё верёвку с крюком, забраться наверх и снять часовых. После этого залезут другие и откроют ворота. Они по ночам такие дела умеют делать, поверьте.

Я снова сделал паузу. Меня слушали и перебивать не собирались.

– У человека глаза работают так: если ночью появляется источник света, то ночное зрение сразу же отключаются, т.к. они надеются уже на этот свет,– продолжил я.– Если ночью рядом с тобой горит свет, то ты уже плохо видишь то, что находится позади этого света. И, наоборот, наши часовые на стенах издалека будут хорошо видеть тех, кто пытается подойти незаметно. Трава у вас сейчас сочная, воздух – влажный, так что большого пожара можно не опасаться.

Со мной не спорили – и то ладно.

– Свободен,– Тесть устало махнул на меня рукой и потом буркнул:

– Передай моей дочери, что её избранник – большой идиот.

– Непременно, Ваше Величество!– я поклонился с большим облегчением, желая убраться отсюда поскорее.

Ага, вот прям щас побегу к Уминоваре докладывать, что меня считают идиотом только лишь потому, что я вовремя не рассказал о нападении на «бабский» караван! Но согласиться ведь можно… я не гордый. И, честно говоря, я ведь уже не маленький пацан, и знаю, что о результатах рейдов надо докладывать начальству предельно точно и правдиво, а тут сам Нечистый дёрнул меня утаить сведения про этот треклятый обоз с жёнами – и это мне аукнулось по полной справедливости. Башку не оторвали – и на том спасибо, хотя были обязаны. Всё-таки иной раз хорошо иметь на верхах родственника, пусть и дальнего…

Нас обманули: напали не через два дня, а сразу на следующее утро. Я знал, что утреннее время – самое опасное, поскольку все нападающие рассуждают так: чем раньше начнёшь, тем больше дел сумеешь наворотить за день, и поэтому взял в привычку в этот период ошиваться на стенах в полной экипировке.

Эти туземцы сумели-таки меня шокировать своим способом атаки крепостных стен! Я даже сначала отказывался верить своим глазам…

Было так: первые вражеские ряды получили в руки длинные шесты. Один конец держал первый воин, слегка выставив вперёд (едва ли на локоть в длину), а другой – второй, который бежал строго сзади. На поясе первого бегущего крепилась верёвка с крюком, второй конец которой держал уже третий воин, поспешавший за вторым. Собственно, его роль состояла лишь в том, чтобы не дать верёвке волочиться по земле и тормозить безумную атаку. Это что-то новенькое в моей жизни… я такого ни разу не встречал, и на Станции про подобное не слышал, хотя тамошние жители рассказывали очень даже чудные военные истории!

Наши лучники открыли торопливую, беспорядочную стрельбу, наносившую малый урон, поскольку каждый из первых бегущих в связке прикрывался щитами четвёртого и пятого воина. К тому же, ширина просеки между крепостью и джунглями являлась чисто символической, и даже самый ловкий стрелок успевал выпустить от силы две стрелы по атакующим.

Тем не менее, оборонявшимся несколько попаданий всё же удалось сделать, и я оказался свидетелем дивного зрелища, когда первый номер из одной пятёрки оказался убит и рухнул так, что вонзил конец шеста в мягкую землю, а второй не успел вовремя отпустить древко – слишком сильно его сжимал, до судорог в пальцах. Миг – и этот второй воспарил над землёй, перебирая ногами так, как будто бы всё ещё бежал по траве. Все атакующие издавали дикие визги вместо привычного мне утробного рёва, а этот бедолага завопил и вовсе что-то отчаянное. Шест под давлением его веса согнулся, но не сломался; более того, выдержав точку наивысшего напряжения, он резко выпрямился, буквально швырнув несчастного на нашу стену, причём на мою позицию. Аборигены выстроили свою крепость невысокой, и я впервые в жизни оказался атакован летящим телом, отчаянно махавшим руками и ногами, при этом у него ноги болтались сверху, а вместо лица я видел… хм… совсем не лицо, хотя тоже из двух половинок и тоже не прикрытых никакой одеждой, так как «юбочка» при подобном полёте, разумеется, обнажила всё, что только можно.

Делаю выпад остриём меча вперёд, попадая в «нелицо» и останавливая полёт – и слышу жалобный вопль. Воин, потеряв высоту полёта, врезался со смачным шлепком в бревенчатую стену и рухнул вниз, попутно сосчитав все древесные выпуклости поверхности, издавая звуки в зависимости от ситуации, что-то типа «а-а-а!– о-о-о! – ё-ё-ё-ё…»

Однако, справа и слева от меня было совсем не смешно. Первые атакующие запрыгнули босыми ногами на стену и начали быстро-быстро бежать по ней вертикально вверх, как пауки. Они не падали, продолжая сжимать шесты, а их товарищи усиленно толкали их наверх этими шестами. Защитники побросали ставшие бесполезными луки и схватились за копья, быстро-быстро опуская их вниз-вверх, вниз-вверх, словно зимние рыбаки длинные остроги в пробитые во льду лунки, подбадривая себя не менее дикими воплями. Только рыбаки обычно тянут загарпуненную рыбину на лёд, а мои товарищи, наоборот, пытались сбить свои жертвы вниз.

От всех этих режущих слух визгов и воплей я быстро ошалел так, что аж в глазах зарябило. Если защитники отложили луки, то во второй волне наступающих, наоборот, замелькали лучники, безнаказанно выцеливавшие свои жертвы и старавшиеся прикрыть смертников первой волны сколь возможно. В наших рядах стали раздаваться охающие стоны, а несколько человек рухнули на спину, на доски настила. Остальные сделались осторожнее, начали прятаться за зубцы могучего частокола.

Вот одно тело перевалилось через эти зубцы, другое… Враги шустро вскакивали на ноги, торопливо выдёргивали из-за пояса крюк-кошку и цепляли его за верхушку бревенчатого частокола. Верёвка оставалась по ту сторону стены, и её тотчас хватал кто-то из членов пятёрки, взбираясь по ней наверх, на помощь товарищу.

Между тем волна воплей второй лавины атакующих как-то растеряла свой единый порыв, словно её разрывало то тут, то там. Она стала захлёбываться криками дикой боли и ругательствами; единый ритм сбился, а те, кто не получил рану, поневоле «уменьшил громкость», добавляя в свой голос нотки удивления и смятения. Это начала сказываться моя подлость под названием «чеснок».

«Чеснок» – это трёхгранная равносторонняя пирамидка, составленная, собственно, из трёх заострённых палочек. А из её вершины вертикально вверх торчит четвёртая такая же. Фокус в том, что, как ты ни кидай эту пирамидку – всё равно получится одна и та же фигура: один острый шип будет смотреть вверх. В наших краях такой «чеснок» делали из железной проволоки и против конницы, а тут его по моему заказу смастерили из косо срезанных бамбуковых палочек, скреплённых клеем или смолой какой-то – не поймёшь, но спайка получалась словно каменная. Когда прёт толпа народа, то под ноги смотреть уже некогда, и, если накидать вот таких «гостинцев» побольше, то получится жутковатая куча-мала – хорошо проверенное старое! Эти «пирамидки» разбрасывали каждую ночь, когда вражеская армия была ещё далеко.

Возле меня слева тоже перелез один из смертников, а мой сосед с той стороны лежал убитым; кажется, его прикончил этот же шустрый вояка. Всё мелькало, мельтешило, визжало, махало руками и ногами; пожалуй, в скорости движения аборигены могли бы дать фору иным «чёрным», но только при этом создавали столько хаоса, что у меня голова кругом пошла. Вот левого соседа грохнули – а я даже не сообразил, как именно! Только что стоял – и уже валяется!

Я замахнулся на напавшего, но тут случился казус: он не успел снять крюк с пояса, а тут ему ещё на меня пришлось отвлекаться. Его товарищи не желали ждать и полезли наверх – моего противника отшвырнуло назад и припечатало к стене – ему оставалось лишь руками махать, поскольку он не мог никуда и шагу ступить… Скорее выпад, первым движением остриём меча вскрываю горло беспомощному врагу, затем шаг вперёд и такой же режущий удар по туго натянутой верёвке – с коротким вскриком кто-то сорвался вниз, а убитый мною смертник, которого уже ничто не держало, кулем сполз вдоль стены на настил и завалился набок.

Я быстро глянул из-за крепостного зубца: да, вторая волна на густо разбросанном повсюду «чесноке» резко утратила свой боевой задор. Там тащили штурмовые лестницы, но те, кто получил жуткую рану в ногу от коварного острия, их уронили, мешая движению. В наших краях атакующие всегда строго держат интервалы и строй, а эти бегут, как попало, и поэтому одна упавшая лестница сразу подкашивала чуть ли не десяток бойцов, многих из которых затаптывали толпой свои же. Тьфу ты, полный бардак!– но нам, конечно, от этого только лучше…

Вражеские командиры принялись орать, кое-как разводя своих людей, испуганно пялившихся на землю, словно по ней ползало неисчислимое множество змей. Каждый обнаруженный «чеснок» хватали и возбужденно разглядывали, словно диковинную зверушку, – вместо того, чтобы продолжать атаку!

Защитники, кое-как перебившие смертников, воспользовались заминкой противника и принялись осыпать его копьями. Ну, не то, чтобы копьями: это были те же пустотелые бамбуковые стебли с косо срезанным концом, на треть заполненные окаменевшей смолой и оперённые длинными перьями. В результате утяжелённый бамбук даже без стального наконечника превращался в смертоносный пилум, опасный для воина, защищённого лишь юбкой, перьями, бусами и жиденьким щитом, сплетённым из прутиков для прикрытия от стрел. Возле каждой позиции таких «пилумов» лежала целая охапка; я взял один такой, взвесил в руке и запустил в толпу наступающих (вернее, уже панически удиравших): хм, вполне ничего себе так: хорошо летает, прямолинейно, не рыскает. И в голую спину вонзается очень даже смачно.

Штурм захлебнулся; босоногие враги оказались излишне впечатлены моим сюрпризом, и им требовалось время, чтобы разобраться в своих тонких чувствах. Я, что называется, даже вспотеть не успел: за всё время мне пришлось столкнуться лишь с двумя противниками, причем один выглядел беспомощнее другого; ещё и пара стрел возле уха свистнули, но это при обороне крепости дело обычное. Если сначала визжали, в основном, осаждающие, то в конце боя улюлюкали уже оборонявшиеся.

Но, разумеется, я понимал, что до победы ещё далеко. Когда мы в джунглях «кусали» вражескую армию, то у меня сложилось примерное представление о её силе. Тогда я думал, что шансов у нас нет никаких. Но, когда вернулся назад, то обнаружил в городе очень много незнакомых воинов: оказывается, в него постоянно стекались бойцы из поселений, послушных Тестю. И множество лесных жителей искали в нём безопасного убежища – ну, прямо-таки всё так, как по ту сторону океана! Пожалуй, всё не так безнадёжно, как я полагал вначале.

А где слоны?

Да, где эта сама страшная сила? Враги увидели наши слонобои и не решаются бросать их вперёд? Но, быть может, никто и не собирался посылать этих величественных животных бодаться с крепостной стеной?