Текст книги ""Фантастика 2026-112". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Арлен Аир

– Когда я бывал тут много лет назад, то у здешнего хозяина, сыновей, кажется не было… – начал я издалека. – Вы этот замок купили, граф?

– Нет, нет, не покупал. Вы правы: сыновей он не имел. Этот замок – приданое моей жены: она была младшей дочерью моего покойного тестя.

«Ах, вот оно что! Значит, я когда-то катал его жену на лошадке… Хм, надо же: она меня узнала! А вот я ни за что бы не догадался, что это та самая пигалица.»

– Она ни за что не хочет его покидать, – жаловался между тем граф. – У меня и свой замок есть – не чета этому. Но ей хочется самой заниматься сельским хозяйством и общаться с местным крестьянским быдлом. В стране таких чудачек, как она, и пяти не наберётся. Ей кажется, что, оставь она все дела на управляющего, – всё непременно развалится на мелкие куски.

– Так ведь они ж воровать норовят, – глубокомысленно изрёк я, ни хрена земляным трудом никогда не занимавшийся.

– Ну, так что теперь? – мой спутник даже поводья бросил, чтобы развести руками, на которых красовались кожаные краги. – Все воруют. Нужно только почаще их тормошить, отлупцевать разок-другой, чтобы окончательно совесть не потеряли – и всё будет нормально. И им хватит, и тебе прибыль будет.

– Тут красиво, – и я широко отмахнул рукой в сторону. – Девчонки красивое любят.

– Это да, безусловно, – он кивнул. – Но и в моём родовом гнезде неплохо: ландшафтная архитектура, скульптуры, фонтан. Однако, она совсем к этому равнодушна. Есть люди, которые никак не могут оторваться от родных мест, прямо-таки болеть начинают – вот и моя супруга, увы, из их числа…

Мы помолчали, слушая цокот копыт своих лошадей.

– Самое паршивое во всём этом то, что на эти земли издавна претендует Нихелия, – снова заговорил граф, раздосадованный. – Быть может, когда-то они и в самом деле принадлежали ей. Но, когда моя жена была ещё ребёнком, – уже в те годы никто и не помнил, чтобы тут бывали нихельские владыки. А эти нихельцы тогда захватили замок, взяли его хозяина в заложники, похозяйничали несколько месяцев – моя жена до сих пор всякие ужасы помнит и мне многое чего рассказала…

Я поперхнулся: она что, сболтнула ему о нашем побеге из нихельского плена?!

– Да, говорила, как они тут всё вино выжрали и девок местных заваливали, где ни попадя. Мебель старинную переломали. Настоящий хозяин ТАК себя никогда не ведёт!

Собственно, весь этот сыр-бор идёт как раз из-за этой, с Вашего позволения, красоты, – в его голосе зазвучал сарказм. – Тут же междуречье и заливные луга: трава вырастает чуть ли не по грудь, жирная: я такой никогда в других местах не видал. Одна река называется Рогана: её низовье проходит по границе Нихелии с Божегорией, а тут она разделяет нашу страну и Нихелию. Другая и не река вовсе, а так, речушка: её и курица вброд перейдёт. Но весной, когда тает снег, они широко по равнине разливаются и мешают сухопутному сообщению. Эта речушка несколько вёрст идёт параллельно (экое слово-то научное граф выкопал!) Рогане, а возле нашего замка делает поворот и в неё впадает.

Так вот, Нихелия как раз и мечтает отхапать этот плодородный кусок: в этом случае пограничной рекой станет уже не Рогана, а эта речушка. Наш замок в этом случае окажется на нихельской стороне, да ещё и станет пограничной крепостью!

Я глубокомысленно кивнул: да, губа у нихельцев – не дура. Этот маленький клочок земли захватить одним махом можно запросто, а тут тебе и зима.

Мы обменялись с графом парочкой забавных историй о девицах. В их числе он мне поведал, как ему супруга рассказала, давно уже, тот самый случай, когда её и старшую сестру спас от нихельского плена рыцарь на прекрасном скакуне:

– Представляете: пробрался в замок и выкрал их обеих из-под носа стражников. Сказки какие-то… Она ж ребёнком была, вот и сочинила себе романтическую историю, чтобы подружки завидовали.

Я смолчал. Конечно, сказки: в реальности никакой романтики не наблюдалось – мы еле-еле ноги тогда унесли. Промокли и перепачкались, как поросята.

Вот так, перебрасываясь байками, весёлыми и не очень, мы и добрались до расположения армии.

Пока мои мужики разгружались, я оценил ситуацию: Рогана в этом месте протекала мелководной и не очень широкой; пожалуй, конница её форсирует минут за пять. На нашем берегу, в некотором отдалении от воды, выстроили заграждения, напоминавшие козлы для распилки дров, только гораздо длиннее, и на множестве опор. В брёвна всадили деревянные колышки, смотревшие в сторону Нихелии. Лихой всадник, быть может, и мог бы рискнуть перепрыгнуть такой «козел» – лишь бы конь брюхом никакой колышек не задел, но от реки до заграждений расстояние для разгона оставили маловатым. Разумеется, заставить конную лаву перескакивать этот «забор» – чистейшее безумие. «Козлы» стояли не поодиночке, а скреплёнными между собой, и я видел два полных ряда таких заграждений, а третий – достраивался.

Я уважительно хмыкнул: «забор» тянулся от одного конца горизонта до другого. Так как междуречье строительными лесами было небогато – так, ерунда: кое-где рос ивняк вдоль речек, мужикам для домашнего хозяйства еле-еле хватало, – то ровные жердины, получается, везли издалека. Пограничное заграждение, кроме всего прочего, ещё и обмазали какой-то дрянью для защиты от гниения и вредительских поджогов. К слову, эту хитроумную покраску изобрели, как я слышал, именно «огненные» химики. Таким образом, «забор» получился солидный и недешёвый. В мирное время его объезжали постоянные патрули погранстражи, а сейчас тут расположилась целая армия.

А что на нихельской стороне?

А там к Рогане прижимался чахлый лесок, восходящий почти до вершины невысокого холма. Никакого движения на том берегу не видно. И это всё, что наблюдалось с нашей стороны. Плохо: в таком лесу можно скрытно собрать несколько полков для внезапного удара. Разведка нужна постоянная… Ну, это теперь не моя забота, пусть у других душа болит. Да и не получится теперь внезапности, с таким-то заграждением.

Мы расположились на обед. Мужики, мокрые от пота в тот нежаркий день, жадно уплетали сытную, мясную кашу, приготовленную в полковых закопчённых котлах. Нас рассадили по двум центуриям, и мои обозники распались на две группы, сидящие поодаль. Граф исчез; впрочем, он предупреждал меня, что у него тут много важных дел, и обратно он вернётся только с завтрашним обозом.

– Да, житуха сейчас – ничаво, – философствовал Гном, облизывая ложку и не замечая крошки на бороде. – Вот в молодости нас в армии так не кормили. Брюхо частенько с голодухи подводило.

Я кивнул, припоминая не самые сытые годы своей воинской службы. Гвоздь уныло молчал: он сравнивать ни с чем не мог, а романтика полевой кухни его не зажигала. Я втайне злорадствовал: пусть похлебает вместе с нами, крыса тыловая. Конечно же, его не отправили назад домой чисто из-за моей вредности.

– Винца бы сейчас, – разочарованно вякнул Гвоздь. – Каша с чаем – это издевательство. Вот у старосты было самое то: и кормёжка, и выпивкой не обидел. И бабы в том селе были нормальные – только мигни. А в этом графском дворце они дикие какие-то, шарахаются.

– Это точно, – Гном кивнул, отставляя котелок, который во время еды прижимал левой рукой к своему брюху, и облизывая пальцы. – А ты в селе ночевал, значит, у этой, ну, той…

– СМОТРИТЕ!!! – заорал кто-то, тыча пальцем в небо.

Мы все трое невольно задрали подбородки по указанному направлению и увидели величественное зрелище: из-за нихельского холма в небесную серость выпорхнула стая тяжёлых копий. Они взмыли вверх, – каждая строго по своей траектории, не пересекаясь. Всё выглядело настолько красиво, насколько и глупо: такими копьями нужно бить в упор по наступающей коннице или по осаждающей замок толпе, а зачем пытаться обстреливать рассосредоточенную пехоту на большой площади навесным способом??? Ведь уклониться от такого копья сможет даже самый нерасторопный тюфяк: нужно лишь отследить направление падения и сделать шаг в сторону – и всё. Каждое древко на фоне неба виднелось очень отчётливо: ведь не ночь же, и туч нет. Так какого же чёрта?..

И тут до меня дошло…

Словно огрели по темечку, да так, что все мелочи навсегда впечатались мне в память: серое осеннее небо, наш разговор втроём, крошки каши на доспехах, жучок полз по рукаву Гвоздя. И эти копья, вспорхнувшие из-за холма в осенние небеса, обогнавшие запоздалые, негромкие шумы хлопков невидимых нам баллист.

– … да вашу же мать! – вырвалось из моей груди бесполезное уже откровение. – ЛОЖИСЬ!

Я схватил за плечи Гнома и, опрокинув его наземь, вдавил его задницу сапогом поглубже.

– ЛОЖИСЬ! ЛОЖИСЬ!

Гном, ценивший своё здоровье не меньше меня, отбросив непустой котелок, проворно рухнул ничком, доверяя моему боевому опыту.

А я бегал среди своих обозников, орал им в упор, толкал их, сбивал подсечками, делая как можно более страшное лицо. Охранники обоза, служившие в армии, привыкшие к слепому повиновению, оказались более расторопными, а вот мужики-возницы явно тупили. Я с тоской смотрел на солдат, вскочивших и стоявших к нам спиной, пялясь в серое небо, прикрывая глаза ладошкой. Многие видели мою беготню, но лишь изумлённо таращились.

Между тем копья, потеряв начальную скорость, стали неумолимо клониться к земле, – на поле, занятое нашей армией. Собственно, правильнее назвать их толстыми, длинными стрелами, так как они имели жёсткое оперение, – не только заднее, но и боковое, для равновесия в дальнем полёте. Когда я увидел, что их толщина больше обычной, то пропали все сомнения: на нас летели облегчённые копья, начинённые адскими смесями. И без стальных наконечников.

Убедившись в последний момент, что никакой из этих нихельских подарков не воткнётся мне в зад, я бросился наземь, головой в сторону от реки.

Послышались резкие хлопки. Я успел услышать, как надо мной с визгом пронеслась пригоршня убийственного железа, а потом уже не слышал ничего. Вот теперь-то я до конца понял все рассказы Ведит про «воздушную волну» и «взрывы» и про то, как такая волна может убить человека. Когда погружаешься в глубину реки, то вода начинает постепенно всё сильнее давить на твое тело и закупоривает уши. А тут меня как будто мгновенно окунули в бездну: уши заткнуло воздушными пробками, и дыхание сорвалось. Я лишь грудью ощущал безжалостные удары по несчастной земле и прикидывал, когда будет самый последний, когда же закончится этот жуткий ад.

Наконец, земные содрогания прекратились. Я кое-как встал на карачки и огляделся. По траве стелился горький, белый химический дым, скрывая подробности, но картина всё равно вырисовывалась плачевная: почти все лежат, а те, кто начал подниматься, имели жалкий вид. Я поднялся во весь рост и понял, в чём дело: меня затошнило, голова закружилась, и я пошёл, как пьяный, никак не в силах удерживать равновесие. Голову словно ватой закупорили; я разевал рот, глотая рваный воздух, как воду, ковырял пальцами в ушах – бесполезно: слух оставался плохой.

Я видел убитых: в них не торчали стрелы или обломки оружия, у них не имелось рубленых ран, но, тем не менее, они лежали мертвыми, безо всякого сомнения. Если у крестьян на рубахах свежие пятна крови выделялись вполне отчётливо – как будто их беззащитные тела кто-то яростно истыкал шилом, – то у воинов «лишние» дырки на доспехах разглядеть очень сложно.

Я впервые увидел раненого, у которого шла кровь из носа и ушей – для меня это было в диковинку. Ошеломлённый воин сидел на коленях, качаясь, как часовой маятник, прижав ладони к щекам, и тихо, на одной ноте, ныл себе под нос.

Я разыскал вставшего Гнома и, бессильно повиснув у него на плече, закричал прямо ему в ухо, думая, что он тоже оглохший:

– Гном, давай собирай всех наших и двигайте к обозу. Ни одного раненого не оставлять. Ты понял?

Я зыркнул взглядом на вскочившего Гвоздя:

– И чтобы никто не драпал, сломя голову! Будем уезжать на своих телегах, а не пешком. Ты понял меня, Гном?!

– Да понял, понял я, командир. Зачем орать-то? Я и так хорошо слышу. Вот только в ляжку мелочь какая-то попала, зараза, – и он почесал ногу ниже задницы.

– Гвоздь, и чтобы без паники! Если кто-то будет что-то орать или бежать – бей по морде со всей дури! Понял?

– Так точно, понял, – неохотно и боязливо кивнул тот.

Я боялся, что именно Гвоздь, на войне не бывавший, будет паниковать и бежать – вот поэтому и дал ему такое поручение: осаждать трусов.

У меня давным-давно появилось знание, что обозникам на поле боя делать решительно нечего. Вот потому я и начал поспешную эвакуацию нашего разгруженного каравана, не дожидаясь никаких генеральских приказов и не нуждаясь в них. Мне поручили обоз – что ж, я должен отчитаться за количество вернувшихся телег, лошадей и людей, а не командовать войсками. К тому же, я чувствовал себя так, что едва ли смог вдохновить хотя бы десяток солдат. Вон кто-то блеванул – и меня мутило сильно.

Я, дав указание своим спутникам, поспешал ко второй нашей группе обозников. Пока я торопливо перебирал непослушными ногами, имел возможность оценить потери армии. Как ни странно, но урон оказался невелик. Подавляющее большинство солдат выглядели вполне здоровыми и бодрыми, двигались естественно – не то, что я, – и только ошарашенно переглядывались между собой.

А нихельцы бросились в наступление: из леса вырвалась группа конных и помчалась через Рогану, взметая хрустальные водяные брызги выше головы. Между тем, с нашей стороны не наблюдалось никакого внятного ответа: не слышались лающие, направляющие окрики команд, никто не строил десятки и центурии, и только несколько лучников по личной инициативе вырвались поближе к заграждениям и открыли беспорядочную стрельбу, которой можно было отпугнуть разве что стайку бродячих дворняжек.

Эх, не родился я полководцем! Даже в самые отчаянные минуты во мне не просыпался дух, позволивший бы взять в руки управление армией. Сотня – вот мой предел, а в тот день меня ещё и оглушило. Поэтому я мог лишь наблюдать за боем со стороны, бессильный повлиять на что-либо. Но, в целом, всё казалось понятным: если я хотя бы понаслышке представлял, как будет действовать новое оружие, то все остальные люди оказались к ТАКОМУ решительно не готовы и впали в ступор, – даже бывалые вояки. Да неужели моё сообщение до армии не довели, идиоты?!! Или нарочно не доводили, по каким-то своим высоким соображениям?..

Я, спотыкаясь, кое-как добрался до расположения второй группы обозников. Сразу же заметил, что крестьян-то и не видно.

– Где мужики?! – заорал я на старшего этой группы, Клеща, и свои же слова в моей голове звучали глухо, как будто издалека.

– Там… – он неуверенно махнул рукой. – Сразу же драпанули…

– Переловить! Доставить к обозу! Головой отвечаешь! Понял?

– Ага…

– Не «агакай» – не в деревне! – и я ткнул его пальцем в бок.

– Понял, так точно! – он сморщился, прикусив губу.

– Раненые есть!

– Есть. И двое убитых.

– Раненых доставить тоже к обозу.

– Понял! Так точно, понял!

– Выполняй!

Он стукнул себя кулаком по левому плечу и бросился к своим:

– Ты, ты, вот вы, и вы трое – тащите раненых к обозу. Остальные – за мной!

Опять хлопок! Я лихорадочно заозирался и увидел, что взрыв произошёл на первой линии укреплений, а атаковавшие нас всадники мчатся назад, через реку, да так, как будто сам Нечистый гонится за их грешными душами.

«Вот чёрт, это же „ночные совы“»…

Хлопки зазвучали снова и снова, а под «козлами» стали взметаться облачка густого белого дыма, да такие, что шипастые жердины вырывало и подбрасывало, ломая, высоко вверх, и они потом, кувыркаясь, рушились с небес на убегавших наших лучников. Некоторые обломки долетали аж до первых позиций нашей армии.

Взрывы смолкли, и, наконец-то, зазвучали злые команды, а бойцы начали занимать свои позиции, готовясь к сражению. Из леса вырвался ещё один отряд нихельской конницы и опять помчался через реку, но для его встречи начали выстраивать наших лучников. Казалось, армия очнулась от потрясения и сейчас начнёт драться по-настоящему, но тут из-за холма опять вылетела стая «копий»…

Я понял, что сражение проиграно. Мы готовились к неподвижной обороне, но против ТАКОГО оружия она бесполезна: пехоту в чистом поле перебьют, как куропаток, а она врага даже в лицо не увидит.

«И я даже знаю, КТО именно сделал нам такие подарки…»

Я, пригнувшись, бежал к коновязи, больше не оглядываясь, слушая новые хлопки и крики внезапной боли. Где-то рядом то и дело свистело, хотя никаких стрел, само собой, не пролетало. Такая невидимая смерть угнетала душу ужасом, а руки-ноги сковало, и они не слушались, как чужие.

Добежал.

Точно: несколько мужиков отвязывали рвавшихся запряжённых коней, а один уже успел освободить конягу и, встав в телеге во весь рост, готовился огреть его для первого рывка. Я подскочил к нему сзади и молча сбросил наземь; мужик уже в полёте беспомощно махнул плёткой в пустоту.

– А ну, стоять! Стоять, сукины дети! – я с шуршащим шелестом выхватил свой меч.

Мужики меня узнали и смутились. Но один из них начал заполошно орать:

– А чо стоять, а чо стоять-то?!! Трисподня пала с небес – точно так деды и говорили! Спасаться надо! Душу свою спасать!

Я ударил мечом плашмя по предплечью этого свято верующего. Он вскрикнул, зажал ушиб и заткнулся.

– Коней успокойте, морды сермяжные. Быстро!

Лошади, не менее людей перепуганные взрывами, нервничали, подрагивая всей кожей, дёргались, храпели. Эти трусы, вместо того, чтобы утихомирить несчастных животных, стали отвязывать своих личных и пытались удрать. Я приказал лошадей не распрягать, чтобы не терять время после обеда и сразу отправиться в обратный путь – их так и привязали вместе с пустыми телегами. И вот три подводы оказались поломаны сильными конями, которые рвались вправо-влево наиболее яростно, а выломанные оглобли, мотаясь вместе с ними, хлестали соседних лошадей, добавляя им боли и страха. На этих-то буйных животных я и указал мужикам кончиком меча – они послушно повисли на поводьях, пригибая конские морды к земле и успокаивающе хекая.

А где же охрана нашего обоза? Один, вижу, «помогал» крестьянам коней освобождать, а остальные? Попадутся – перевешаю мерзавцев! Сам лично, и не побрезгую!

Стали подходить мои обозники. Некоторых раненых тащили за руки и ноги, как носилки – это плохой способ, и в дороге их ещё трясти будет, так что едва ли довезём живыми. Но выбирать не приходилось.

– О, Пчёлка, живой! Оружие не потерял? Нет? Надо же… Ну, садись, – возничим будешь, – и я одобрительно хлопнул паренька по плечу.

Кто-то зажимал руку, кто-то хромал. Стоны, ругательства. Начали рассаживать раненых, отвязывать коней. Появились первые дезертиры, пытались примазаться – мы их гнали взашей.

– Командир, давай ехать! Чего ждать-то?

– Клеща нет.

– Да где ж его теперь искать-то?! Смотри, какая там каша начинается! Ехать нужно!

– Поучи меня давай… Зубы, что ли, есть лишние?

Слава Пресветлому – Клещ всё-таки нашёлся. Молодец. Он с товарищами гнал тычками копий несколько мужиков. Поехали!

Обратная дорога, как нетрудно догадаться, стала для нас настоящим кошмаром. Отступающая армия стала нас обгонять – даже пехота! Это потому, что мы возвращались по принципу «никого не бросать», и остановка любой телеги означала остановку всего каравана. По пути нам стали попадаться ослабевшие раненые, сидевшие, а то и лежавшие на обочине: сгоряча протопали, сколько смогли, а потом рухнули, обессилев. По моему приказу останавливались, подбирали этих бедолаг, перевязывали, как могли – вот поэтому и тащились еле-еле.

Один раз нам помешала отступавшая конница, бесцеремонно отжавшая пехоту: получился затор, как весной на реке, на бобровой плотине. Крики, ругань, удары. Если даже мне стало казаться, что мы попали в преисподнюю, то что же мерещилось простым мужикам, крестьянам??? Войска шли безо всякого порядка, дезертиры вперемешку с отступающими частями, и сам чёрт не разобрался бы, кто из них кто!

Чтобы моё «войско» не раскисло, я всех измучил вопросами: кого не хватает, почему? Всю охрану я разбивал по пять человек, – каждая пятёрка отвечала за конкретные повозки и их возниц, а командир пятёрки отвечал за своих четверых подчинённых. Таким образом, спрос можно потребовать за любого человека, но, как оказалось, спрашивать не с кого: пропало девять человек, и невозможно определить, сбежали они, погибли или что? «Он рядом со мной сидел, а потом исчез куда-то», «он к возкам впереди меня бежал» – и всё, потерялся. Ещё троих мы бросили: «он лежал в крови, не двигался – кажись, убило».

Мой извечный кошмар всё-таки стал явью: потеряли двенадцать подданных Его Величества, а сказать-то и нечего. Ну, только разве то, что у нас было много неслуживших, а армия впервые в истории попала под действие ТАКОГО оружия. Но, если припомнить, какие кирпичные лица я видел в военных судах, то едва ли их разжалобит подобное объяснение…

Я стыдил провинившихся, хвалил тех, кто никого не потерял – не давал подчинённым погрязнуть в мрачных раздумьях о том, что мы и войну, скорее всего, проиграем, не имея таких же адских игрушек. Шедшие по дороге то и дело пугливо задирали головы, боясь увидеть в небе очередную тучу смертельных «копий»; стоит только одному глянуть вверх, как все, словно по команде, смотрят вслед за ним, осеняя себя знаком Пресветлого. А когда случился затор на дороге – люди чуть с ума не посходили; командиры глотки сорвали, пытаясь удержать подчинённых. Вам, уважаемый читатель, не случалось видеть, как стая перелётных птиц, поспешавшая в тёплые края и вырвавшаяся из-за кромки леса на чистоту неба, доводила армию до ужаса? – вот, а я такое видел!

Мне вспомнилось, как я выколачивал из старосты две телеги, и меня затрясло нервным смехом: сегодня мы подарили нихельцам целый караван за здорово живёшь, а также то, что было привезено до нас, и ещё чёрт знает сколько всяких трофеев. Ради чего тогда устроил я то представление? – чтобы врагам побольше досталось? Ехавшие рядом опасливо на меня покосились: уж не сбрендил ли их командир? Пришлось срочно брать себя в руки и успокоиться.

У нас по дороге умерло ещё несколько человек, своих и чужих. Их похоронили вечером, перед сном. Да, мы так и не успели добраться до замка до ночи и переночевали в дороге, а утром притащились, измученные и голодные. Я валился с ног, но слух, хвала Пресветлому, ко мне полностью вернулся, и грех мне было роптать.

Едва зайдя за ворота, я понял, что в замке появились новые лица, военные, – какие-то отставшие, наверняка дезертиры. Впрочем, многие из них щеголяли в свежих перевязках; судя по тому, как суетились женщины, у нас есть и лежачие.

Я заезжал, разумеется, последним. Отдав приказ освободить и накормить лошадей, я уже было собрался идти требовать завтрак для всех пришедших, как вдруг мне в спину ударил женский просительный окрик:

– Капитан!

Хм, формально капитаном я не был, и три пуговицы на воротнике не носил (мы их за белый цвет «звёздами» называем). Хотя, с другой стороны, командир отряда «ночных сов»…

– Капитан!

Я оглянулся. Передо мной стояла графиня, одетая в простое серое платье и повязанная в крестьянскую косыночку. Большие глаза, длинные ресницы, решительно поджатые губки. Руки, испачканные кровью, теребят передничек. На щеке, возле лба, тоже кровь: похоже, утирала пот тыльной стороной ладошки.

– Капитан, всё так плохо?

– Война, Принцесса, – я пожал плечами. – Бывает всякое…

– Замок будет захвачен?

– Чёрта с два! Пока не сдохну – не будет здесь ни одного нихельца!

Я говорил то, что и должен был сказать боевой офицер. Кажется, она прекрасно это понимала, но эти мои слова ей очень-очень требовались для духовной поддержки. Она устала, я это видел, а ей ещё нужно вдохновлять всех жильцов замка на оборонительные работы и уход за ранеными.

Она кивнула, удовлетворённая, и собралась уже идти, но я её остановил:

– Почему у нас посторонние?

– Ну… – она смутилась. – Это не чужие. Прибыл барон ле Трюнгвуд – он друг мужа и нашей семьи. Он ранен. А с ним его отряд.

– Поговорить мне с ним надо. Пусть граф и все офицеры соберутся в гостиной: есть, что обсудить.

– А мужа в замке нет. Он должен был приехать сегодня, но пока не прибыл.

– Хорошо, пусть соберутся те, кто есть…

Я перехватил горбушку хлеба и пришёл на собрание злой и голодный:

– Господа, дело дрянь: Нихелия применила против нас новое оружие…

Я рассказал им о принципе действия «чёртовых трубок» и «котлов» и даже кое-что о производстве адских смесей: мне накидали разные вопросы, поэтому пришлось выкладывать то, что знал. Офицеры приуныли; барон тоже оказался смущён. У него левая рука держалась на перевязи, но выглядел этот статный и мускулистый мужчина вполне бодрым. Скорее всего, просто словил одну мелкую железяку из трубки и поэтому крови мало потерял. На труса не похож.

– Барон, почему Вы здесь? – задал я прямой вопрос. – Где армия?

Он смутился, но не сильно:

– В армии – бардак полнейший. Отступление началось не пойми как: в кого эти чёртовы копья не попали – ушли первыми, а мы простояли шесть залпов. ШЕСТЬ! Я думал, что тут мне и амба. Потом уже сам лично приказал трубить отход. Послал гонца найти командующего – гонец так и не вернулся. Никаких приказов нам так и не передали. Все разбегаются, как крысы.

В конце-концов, я приказал идти к этому замку, так как он имеет стратегическое значение, и командующий, если не кретин, должен это понимать и защищать его всеми силами. У меня был под рукой целый полк, а дошла едва ли сотня. Кругом паникёры и дезертиры. Я своей рукой троих зарубил, – и никакого толку.

Дошли мы ночью – а тут, кроме нас, никого и нет. Нам что теперь, с одними бабами оборону держать?!

– Ещё времени навалом – быть может, армия и подойдёт, – предположил я.

– А-а-а! – барон обречённо махнул здоровой рукой и отвернулся.

Мне, как ни удивительно, стало спокойнее. Во-первых, в замке появился начальник, выше меня по воинскому званию, и обороной командовать будет он. И он не трус, не сбежавший подлец. Во-вторых, моя потеря двенадцати человек никого интересовать не будет, так как у других эти проблемы оказались куда как хуже, чем мои. По сравнению с тем же бароном я, можно сказать, привёл почти всех своих.

Гном лежал в зале для танцев, вместе с другими бедолагами. Нога у него, конечно, распухла, но, хвала Пресветлому, не загноилась: мази у нас хорошие. Местный коновал вытащил ему из бедра железяку, которую он мне с гордостью вручил. Я внимательно её осмотрел: типичная штамповка, причём, гады, сделали так, чтобы края представляли собой неровную, шипастую кромку. Эдакий крохотный металлический ежик-пирамидка: какой стороной в тебя не попадёт – мясо обязательно порвёт.

Этого «ёжика» я показал офицерам замка на очередном совещании: дежурившие на стенах будут для «чёртовых трубок» практически неуязвимы, но вот при обороне шляться по двору без дела нужно строго-настрого запретить: их мигом нашпигует, как праздничный пирог ягодами.

Пока что вся оборона заключалась в несении круглосуточного дежурства на крепостных стенах. Я не поленился и отыскал на стороне, обращённой к речке, проржавевший стилет, так и торчавший среди камней: когда-то он послужил нам одной из ступенек для входа в замок. Сейчас, наверное, он не выдержит и вес малого ребёнка, но я упорно тыкал в него носом всех дежурных стражников, объясняя, как неприятель может проникнуть внутрь. И себе уважения прибавил, и мужиков настропалил: не будут рот разевать по ночам.

Запасов еды у нас имелось, сами понимаете, с избытком, на половину армии, и потайной источник воды работал вполне исправно. Вот только вместо наших войск под стены подступили нихельцы, причём уже к вечеру того дня, когда вернулся мой караван. Быстро они, однако…

Сначала вокруг нас ошивалась конница, но на следующий день стала подтягиваться пехота и обложила нас по всем правилам. Своих войск мы не замечали, граф пропал без вести, а врагов становилось всё больше и больше. Нам принесли предложение почётной капитуляции, но спесивый барон ответил гордым отказом. Как мы будем обороняться против войска, имея половину гарнизона, состоящую из бывших городских стражников, припухших от хорошей жизни, я решительно не понимал, но и сдаваться в плен к нихельцам мне не улыбалось совершенно. Сами понимаете – почему.

Графиня заманила-таки меня в свои покои. Я лежал на графском ложе, задумчиво глядя на рисунки на расписном потолке, а она пальчиком крутила кудряшки из волосков на моей груди и проводила какие-то замысловатые узоры.

– Зачем тебе это нужно, Принцесса? – спросил я. – Наверняка же кто-то проболтается графу.

– Ты не понимаешь, – ответила она серьёзно. – Я ждала тебя столько лет. Понимала, что никогда тебя больше не увижу, но всё равно ждала. Я заглядывала в лица всех военных, пытаясь узнать тебя. Из года в год, из года в год. И вот ты сам пришёл ко мне. Так неужели ты думаешь, что я испугаюсь болтовни какой-то дворни?

Мда, а Принцесса-то, кажется, того, с приветом… Одержимая. Ещё, не дай Бог, совсем свихнётся от своих фантазий – вот мне этого как раз и не хватало, ко всем проблемам.

– Тут ведь не только дворня – тут и барон ходит этот…

Она засмеялась лёгким, шелестящим смехом:

– Этот замок спасёшь именно ты, Капитан, но уж никак не этот барон. Я знаю.

Ну, точно, одержимая.

– Почему – я? Что я такого смогу сделать, против целой армии?

– Я пока не знаю, – она снова что-то принялась на мне рисовать. – Но непременно сделаешь. Не сомневайся – именно так и будет.

На другой день я увидел, что противник вдалеке строит требушеты. Но у них форма казалась какой-то не такой, не привычной. Гвоздь поднес мне обзорную трубу: точно, что-то не так… Но что?

Ответ пришёл быстро: я не видел рядом с ними метательных камней. Возле станков выгружали ящики, строили для них навесы – с валунами такие предосторожности совершенно ни к чему.

«Ну, вот он и пришёл… этот, как его… конец.»

Мне вдруг стало неловко перед этим разгильдяем Гвоздём: он обречён тут погибнуть или попадёт в плен, загремит на каторгу. А у него, в отличие от меня, есть жена и дети. Я лишил их надёжного кормильца, пытаясь сделать солдата из обычного обывателя, что невозможно в принципе. Зачем??? Ради Родины? А она-то что выиграет, потеряв ещё одного мужика безо всякого великого смысла?

Значит, нихельцы собираются долбать стены «адскими котлами». Удар, разбивается колба с чем-то вроде «негасимого огня», мгновенный взрыв смеси…

Так, стоп, стоп! «Негасимый огонь». Чем он может нам помочь?

Я сунул трубу в руки оторопевшего Гвоздя и опрометью кинулся в лазарет. Еле-еле различив Принцессу среди таких же серых женщин, занятых уходом за ранеными, я склонился над её бархатным ушком, наполовину скрытым белой косынкой, и прошептал: