Текст книги ""Фантастика 2026-112". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Арлен Аир

Лесные игры

Раздался хруст, и невысокая ель с шуршанием начала заваливаться поперёк нашего пути. Я натянул поводья, выхватив меч и быстро озираясь. Опять треск, и уже второе дерево валится на дорогу – конечно же, отрезая нам отступление.

– Прячься за мной! – ору я девушке, срывая щит с задней луки седла, но она уже и сама догадалась, жмётся ко мне вместе с Чалкой.

Я отбиваю пару стрел, третью беру на щит так, чтобы не воткнулась и не мешалась. Верчу отчаянно головой; перед глазами мельтешат ветви с листвой, бородатые грязные рожи, орущие что-то отчаянно-весёлое и бегущие к нам, играют солнечные блики на вражеском оружии.

Ёлка завалилась на деревья на противоположной стороне дороги и не достала до земли верхушкой – вот там, лавируя между стволами, мы смогли бы пробиться и оторваться вскачь…

Волна нападавших захлестнула нас, мне перегородили дорогу: здоровенный детина принял удар меча на жердину, удерживая её двумя руками поперёк моего удара; ловкие крепкие руки вырвали Ведит из седла, как тряпичную куклу. Я опять рванул поводья, отчаянно поворачивая назад – и тут мне так шарахнули по спине, что вмиг дух вышибли, а из глаз звёздочки посыпались. Руки бессильно опустились, меч выпал – меня точно так же проворно сдёрнули наземь. Крепко приложившись, я потерял сознание на некоторое время.

Очухался я тоже от удара, только другого – жёсткой ладонью по щеке. Меня два разбойника подхватили под мышки, поставили на ноги, завернув руки за больную спину. Зрение никак не могло сфокусироваться, фигуры врагов раздваивались. Тоже мне, «сова ночная» – завалили как сопливого мальчишку. Конечно, это всё из-за девчонки: мне приходилось отвлекаться на её защиту, а в настоящем бою я бы не думал о том, как сражается товарищ за моей спиной, – он и сам такой же профессионал, за свою шкуру постоит. Но, как говорил полковник, «не ищите себе оправданий – тогда и чужие отмазки вам будут нафиг не нужны». Раз попался – думай, как выкручиваться будешь.

Меня не прибили сразу лишь потому, что живого легче обыскивать и раздевать, нежели труп. Точно: какой-то белобрысый парнишка уже сунулся ко мне хлопать по карманам. Опять-таки, не хотелось разбойникам кровью одежду мою марать. С лежачего только сапоги стягивать хорошо, я вот уже остался босиком.

Ведит держал сзади в обхват сухощавый хмырь с космами седых волос, едва-едва прикрывающими проплешины. Бородёнка у него торчала такая же жидкая, козлиная, а улыбка – смазливая и щербатая, глазки – масленые, смазливые. Грязная крестьянская рубаха без пояса больше похожа на тряпку; у других, впрочем, одежонка выглядела не лучше. Этот бандит, явно бывалый и опасный, уверенной рукой держал у горла Ведит нож.

– Кони – хороши, и деньжата есть! Жирные караси попались.

– Пора бы уж, сколько тут сидим нежрамши…

– Пошарь там ещё…

– Да я уже всё вывернул!

– Мужики, мужики! – противным подстрекательским голоском заблеял разбойник, державший мою аспирантку. – А это ведь девка, ей-ей, девка! Вот сами пощупайте! – и он провёл ладонью вверх-вниз по груди Ведит, не разжимая хватку.

– Чур, я первый! – взвизгнул белобрысый, сразу забыв про мои карманы, кинувшись к Ведит.

– Куда, салага?! – цыкнул на него козлобородый и отмахнулся ножиком, едва не жикнув того по прыщавой харе. – Ты, штоль, тут самый главный? Это тебе не… А-А-А-А-А!!!

Дикий вопль сотряс дрогнувший лес; где-то далеко вспорхнули вспугнутые птицы. Все разбойники невольно застыли на мгновенье, ошарашенно замолкнув…

Я ударил босой пяткой по ступне державшего мою правую руку – тот вскрикнул, ругнулся, поджал ногу, согнувшись и ослабив хватку. Тут же, получив от меня ещё и освобождённым локтем под дых, отвалился. Второй бандит слева ещё удерживал мою руку, а зря: лучше бы ему от меня отойти. Я от души впечатал ему свободным правым кулаком в подбородок, подтянув его левой рукой поудобнее под удар, благо он сам же за неё и держался.

Рывок вперёд, потом влево – попытавшийся напасть на меня справа получил удар ступнёй в живот, хотя я на него вроде бы и не смотрел. Я оказался лицом к лицу с неприятным типом в кожаном доспехе и в шлеме, который замахнулся на меня мечом. Опустившийся наёмник, явно, но не виртуоз, по счастью. Я поднырнул ему под руку, – он проскочил мимо, а от него шарахнулись сразу двое своих, иначе он их срезал бы вместо меня, как коса траву, не в состоянии удержать свою же вложенную силу удара.

Я нарочно не стал делать ему приём с вывихом, чтобы завладеть его оружием, так как уже увидел в траве свой собственный меч, отброшенный бандитами, а я когда-то подбирал его по своей руке, тщательно оценивая балансировку, и ничего другого мне не требовалось. Хотя полковник был прав, говоря, что нужно уметь убивать любым оружием, даже гвоздём – и показал нам как-то раз на обречённом, куда этот гвоздь нужно всаживать. На всякий случай показал, не хвастаясь.

Я на бегу подхватил меч с земли и сразу сделал взмах полукругом – чтобы перестраховаться от внезапного удара и чтобы рука оружие прочувствовала. Кто-то сгоряча замахнулся на меня топором – полный идиот, конечно: я задержался с ним лишь на миг, чтобы, отпихнув обмякшее тело ногой, из его брюха вытащить меч, которое он прошил насквозь, как масло.

Кто-то, бросив родную дубину, сообразительно мчался в лес, сверкая пятками и шумно ломая ветки, как загулявший кабан. А вот детина с жердиной оказался не труслив. Осклабился, успел ещё сказать: «Ну, давай, давай, шустрый! И-и-и-э-э-эх!» Но это выглядело так примитивно и предсказуемо, что я пригнулся, даже не напрягаясь. Боец попался всё-таки не так прост, и легко вернул жердь восьмёркой на обратный удар – я подпрыгнул, сберегая ноги от подсекающего удара по голени, и в прыжке срубил ему башку – из шеи брызнул фонтан крови.

Огляделся. Козлобородый корчился на земле, зажимая руками причинное место; весь подол его рубахи пропитался кровью. Не жилец…

Ведит я не видел, зато слышал шум в лесу на той стороне дороги: крики «стой!», треск, хруст, истеричные обещания порешить и т. п. Бежать туда, сломя голову – только время терять. А голова моя заработала, – чисто, ясно, как и положено в бою, без позорных эмоций, какие я допустил в самом начале схватки. Сейчас главное: не допустить, чтобы наших коней увели и скарб разграбили.

Угнать коней было непросто: дорога ведь перегорожена, а мчаться по лесу вскачь – невозможно: шею сломаешь. Это можно делать лишь возле жилья, где леса разрежены вырубкой и потравой молодняка домашней скотиной. Ну, по крайне мере, не таким пентюхам, как эти, по лесам на конях гонять. Вот и стояли наши лошадки, не убегали, примотанные за поводья к деревьям.

Так, теперь нужно не дать утащить наши дорожные сумки. Убийство здоровяка произвело впечатление: мужички придвинулись поближе к вояке с мечом. Решили толпой отбиться, а нападать уже не торопились. Трое осталось всего. Топор, меч и булава самодельная. Ерунда.

Я вздохнул поглубже и завертелся волчком, выписывая мечом восьмёрки. Группа сразу распалась: разбойники строй удержать не сумели. Распоротый живот, разрубленное кончиком меча горло, а последнего, бывшего наёмника, я просто перефехтовал и проткнул насквозь вместе с кожаным доспехом, под медную бляху на груди.

Шмякнулось последнее тело, откатился шлем с головы убитого.

Я подошёл к козлобородому и безжалостно вырвал из его паха стилет Ведит, который она загнала от души, по самую рукоять. «Женское» оружие сработало как надо. Разбойник заорал, потом завыл тонко, опять зажимая рану, повторяя время от времени «С-с-с-сука! С-с-с-сука!» и больше ничего другого. Он побледнел от кровопотери и обессилел. Я нарочно не стал его добивать: пусть помучается напоследок.

Мужик с распоротым животом сидел, прислонившись к дереву, удерживая кишки перепачканными кровью руками и тихо плакал. Я ткнул его мечом в сердце – его голова склонилась на плечо, а из уголка губ потекла тёмная струйка на грудь.

Чтобы козлобородый не мешал мне слушать, мне пришлось-таки его добить.

Тишина. Полная, тоскливая тишина. Неужели девчонка убежала в самую глубь леса, чтобы повторить свои похождения по чащобам???

Я – один. Опять один. Совсем один, на позабытой богом дороге, где путник – такая редкость, что разбойники совсем отощали.

Фыркнула Чалка. Да, конечно, я знаю, что ты меня не бросишь, а вот я тебя после этой войны – продам. Мне ведь больше лошадь будет не нужна. И не поговоришь с ней, не поругаешься.

Сердце сдавила тоска, хоть волком вой. Чтобы отвлечься от навалившейся пустоты, я побрёл собирать наши распотрошённые сумки.

Сапоги мои оказались на том мужике, которого я же и оглушил кулаком в челюсть: он так и валялся рядом с тем местом, где они с товарищем меня держали за руки, – широко раскинувшись, задрав бороду лопатой в небо. Я мстительно отрубил ему дурную голову, так ударив по открытому горлу, что она покатилась шустрым мячиком, а меч застрял в земле.

Так, белобрысый, стало быть, сбежал. И ещё один головорез гоняется за девчонкой. Где он, этот убежавший? Запросто может из-за дерева пустить стрелу в спину.

Я прошёлся по ближайшим зарослям – никого не видно и не слышно. Нашёл лежавший лук и рядом несколько стрел. Явно крестьянская работа, с таким на настоящую войну идти – только позориться. Но стрелял в меня лучник явно умеючи – в голову целил, одежду мою хотел сохранить непопорченной, и ведь точно целил. Не научи нас полковник стрелы мечом отбивать – хана была бы. Потом оружие своё отложил и на делёж кинулся… Я разрубил тетеву, хлопнувшую, как струна, несколько раз. Кто ж стрелял в меня – белобрысый или другой кто?

Ладно, хождение босиком по лесу мне надоело. Никто не рвался сразиться со мной. Если кто-то и придёт – я всё равно услышу его издали: не могут такие сиволапые ходить по лесам бесшумно.

Я стянул свои сапоги с убитого. Сел, не спеша намотал отброшенные разбойниками портянки, обулся. Свой мешочек-кошель я ношу под доспехом, где для него есть карман, поэтому отобрать его не успели. Но я, конечно, обыскал все трупы и добавил себе ещё несколько монет.

Нашёл свой пояс, нож и ножны. Поднял и повесил щит снова на заднюю луку седла присмиревшего Лешего. Уложил обратно вещи и в свою сумку, и в сумку Ведит, связал их вместе, перекинул через седло Чалки.

Время шло.

У разбойников не было против меня никаких шансов. Девчонка рано или поздно всё равно отвлекла бы их, – хотя бы тем, что они начали бы её заваливать, очередь устанавливать. Удержать меня, несвязанного, таким простакам невозможно, а они меня не связывали, чтобы сначала обыскать и раздеть, а уж потом – убить. Полковник научил нас разным хитрым приёмам; в каждую военную компанию я воевал за его страну и нанимался в «ночные совы», так что виделись мы с ним часто. С таким опытом, от него полученным, я перебил бы и десяток неуклюжих мужиков, но сегодня же требовалось главное – не дать козлобородому достать Ведит ножиком, что задачу усложняло сильно, но не безнадёжно. Ведь над лежачей девчонкой он бы с ножом у горла не стоял, не так ли?

Но строптивая Ведит не стала дожидаться, когда её повалят…

Время шло, а солнце – садилось. Я примерил в руке бандитский нож и метнул его в дерево. Он вонзился, рукоять завибрировала. Баланс – нормальный, в хозяйстве пригодится. Я выдернул нож и начал отвязывать лошадей.

– Эй, солдат, а ты никого не позабыл?

– А я уж обрадовался, что никого спасать больше не надо, – ответил я равнодушно, не оглядываясь.

– Ага, от вас, мужиков, дождёшься помощи. Всё самой нужно делать.

С души как камень свалился. Я читал в детстве такую фразу в книжках, но только сейчас понял, какие такие в душе тяжёлые камни иной раз ворочаются.

Я чувствовал, что девчонка вся взвинчена и вот-вот сорвётся. Сейчас её злить не надо, точно говорю. Ведит устало тащилась ко мне через дорогу, покачиваясь. Я достал флягу, открыл, протянул ей. Девушка жадно присосалась к горлышку, осушив её почти всю, немного пришла в себя.

– Ты… как ты тут?

– Нормально. Ерунда. Мужичьё дурное, я таких ещё столько же уложу. Поклажа цела.

Что я говорю? Я обязан был ей сказать, что без неё чуть от тоски не сдох, за пару-то часов. Мне нужно было ей обещать, что в следующий раз я наплюю на всё барахло, на коней, на деньги и еду, но буду защищать её до последнего вздоха, именно её. Но тогда я был косноязычен и не мог подобрать правильные слова, а городить чепуху – боялся, как-то стыдно казалось, что ли… Господи, ну почему мы в молодости стыдимся острых чувств? – ведь в старости они к нам и не приходят.

– Мне так страшно было… – сказала Ведит, совсем как ребёнок.

– Он… тебя не догнал? – что за дурацкий вопрос я задал: не может простой мужик догнать её в лесу, нипочём не сможет. Но сердце почему-то так и сжимается.

– Нет… Я убежала. А потом возвращалась кружным путём. Я без тебя боюсь…

– Значит, он тоже может вернуться… – я понемногу начал трезветь, беспокойно завертел головой: может быть, в этот момент бандит как раз на нас из кустов смотрит. – Вот что: надо отсюда сваливать, и быстро.

Я впервые взял Ведит за руку и насильно потянул к лошадям. И она не сопротивлялась.

Героев не забывают

Застучали копыта – прочь, прочь отсюда. И вот дорога снова стелется под ноги коням бесконечной лентой. Почти весь день потерян впустую, а для нас потеря времени не менее страшна, чем конная погоня державников. Лошадки наши сегодня вдоволь отдохнули – пускай теперь постараются.

Заночевали мы в лесу, на лежанке из елового лапника, укрывшись моей плащ-палаткой. Девчонка по поводу совместного ночлега не дерзила: её вдруг прошибла трясучка, а потом она бурно зарыдала. Накопленное за день всё-таки вырвалось у неё наружу, как застоявшийся гной из нарыва. Она плакала то истерично, то как малый ребёнок, а я гладил её по ароматным волосам, по плечам, и она не кричала мне «без рук!».

Запоздалая истерика совершенно её измотала: Ведит уснула, как убитая. Мне лежалось хорошо и тепло рядом с ней, но я пересилил себя, встал и прошёл круговым дозором несколько раз: не привлек ли кого плач моего химика? Вроде никого; я снова забрался под плащ, пристроив рядом обнажённый меч, а нож сунув за голенище. Стилет девушки я прятал себе в рукав – она сегодня явно не в состоянии больше воевать, так что шило ей пока ни к чему.

Снова утро, и снова – дорога. Я задумчиво жую сочный стебелёк маровки, Ведит искоса на меня посматривает: то ли ей не нравится моя страсть к этой травке, от которой, кстати, ещё никто не умирал, тогда как курение других трав убивает совершенно точно, хотя и медленно, то ли стыдится вчерашнего. Ой, прямо-таки полный ужас: ночь проспать с мужиком в обнимку, под одним покрывалом – мама родная заругает, за косы оттаскает. К слову, и кос-то никаких у неё нету, – выстрижена девка по-солдатски…

Когда я ходил на войну в компании других наёмников – время шло как-то веселее и незаметнее. Оно понятно: общие интересы, у каждого есть целый ворох воспоминаний – и поучительных, и весёлых. То один что-нибудь расскажет, то другой. Глядишь, в какой-нибудь деревушке винца достанем или пиво – вообще хорошо! А если бывалый балагур среди нас окажется – это ж как благодать Пресветлого: дорогу совсем не замечаешь, только топаешь да рот разеваешь – то от хохота, то от излишнего внимания.

Сейчас же совсем другое дело: Ведит мне рассказывала свои случаи из студенческой жизни, но меня её девичьи откровения совсем не цепляли. Иной раз утомляли даже. Я в ответ не мог ей рассказывать ни скабрезные истории, ни те, где кровь лилась чёрной рекой, но и молчать целую неделю как чурбан не мог тоже. Старался вспоминать старые случаи, где приходилось проявлять разную выдумку, и старался объяснять спутнице, что ей на новом месте знание некоторых хитростей никак не помешает. Заодно в глазах зелёной девчонки ореол моего величия начинал сверкать ослепительным нимбом.

…Как-то раз нас отправили выявлять продовольственные магазины божегорской армии. Наши генералы давно поняли, что глубокая разведка приносит большие плоды, в отличие от обычных дозоров, которые не отрываются от армии дальше, чем на час езды. Если знать, где враги держат запасы, то можно угадывать и направление их отступления. Или направление будущего главного удара. Если армия все свои запасы будет таскать с собой, то неизбежно потеряет мобильность, а при поспешном отступлении просто сделает противнику приятный подарок, – поэтому нужна золотая середина: сколько-то нести с собой, а что-то держать неподалёку.

Эту памятную разведку мы начали сначала по обычной схеме: заходим в дальний тыл противника через дикий лес, не попадаясь никому на глаза, потом выходим на дорогу и не спеша гарцуем на конях в сторону своих. При этом в нашей группе почти все говорили по-божегорски почти без акцента, и нарукавные нашивки у нас красовались такие же, как у наёмников божегорской армии.

Но, оказалось, что в Божегории свободное перемещение наёмников запрещено: обязательно нужно при себе иметь оправдательную бумажку от армейского начальника. Патруль, пытавшийся как-то раз нам это доказать, мы быстро перебили, но ситуация стала критической: нам грозила широкая облава и гибель. Еле-еле ушли, и больше мы так нагло не действовали.

В тот раз мы в обратный путь двигались, в основном, тоже лесом, но прижимаясь к дорогам. Два человека пешком следили за путниками, а остальные ехали в глубине леса и вели их лошадок: предосторожность, чтобы они не начали ржать, почуяв поблизости других коней. Потом мы менялись, встречаясь в условленном месте.

В один из обычных (т. е. изнуряющих) дней над моим ухом послышался возбуждённый свистящий шёпот Кудрявого:

– Клёст, ты видишь то же самое, что и я?

В голосе моего товарища звучали прямо-таки слащавые нотки: как будто матёрый кот увидел открытую крынку жирной сметаны и теперь ходил вокруг, утробно мурлыкая.

– Я вижу, Кудрявый, что нам будет что рассказать папе…

«Папой» бойцы из «ночных сов» называли, конечно же, полковника.

– Как говорил мой брат, работавший в какой-то скучной конторе: «Я уверен, что мой начальник за ТАКОЕ не останется ко мне неблагодарным».

– Ещё бы. Не каждый день видишь обоз в тридцать телег пшена.

– Что-то мне подсказывает, что идут они в большой амбар. В ОЧЕНЬ большой амбар, Клёст. И я клянусь любимой мамой, что ЭТО везут для армии, для божегорской армии…

– Я тоже никогда не видел, чтобы крестьяне везли пшено на продажу под охраной десятка солдат. До этого дня, по крайней мере.

– Вот о чём я и говорю, Клёст: на таком феномене мы обязательно должны поиметь свой интерес… И я даже знаю, где.

– А чего ж тут не знать? Есть тут неподалёку один крупный замок, у которого имеются неплохие стены и большие кладовые.

Мы бегом вернулись к своим, и наш отряд поспешил к заподозренному замку. И точно: в этот же день длинный обоз втянулся в его ворота.

Собственно, работу на этом можно было бы считать законченной, и двигать дальше. Но не успели мы как следует насладиться своей удачей, как из ворот замка выехала громоздкая телега с огромной бочкой, назначение которой угадать оказалось совсем нетрудно. И никакой охраны рядом с ней не маячило, что и неудивительно. А зачем охранять золотаря с его ассенизационной ёмкостью? Нам же для уточняющих сведений сгодится любой житель замка, даже такой…

Мы захватили того фекальных дел мастера и быстро вытряхнули из него всё, что можно. Это оказался плюгавенький мужичок, насквозь пропахший дешёвым вином и мочой. Он и так выглядел сутулым и ходил мелкими шажками, а при нас вообще раскис и мелко трясся. Да, в замке есть большие подземные кладовые для хранения разных злаковых. Да, в последнее время пришло много караванов, и в закрома ссыпали несчётное количество мешков. Да, есть и военная охрана, – на стенах постоянно кто-то дежурит.

– Клёст, ты слышал: он назвал этих убогих «военной охраной». Дядя так шутит. Если человек взял в руки железяку и напялил на голову кастрюлю – это не значит, что он стал военным. Мне мама моя часто говорила: «Сынок, посмотри на себя в зеркало. С такой фигурой лучше всего торговать рыбой. Разве ты военный?» А разве я не похож, мама? – спрашивал я её. «Похож, сынок, но только в темноте, издалека.»

Я ухмылялся: охранники тыловых складов, как правило, боевым искусством владели очень плохо. Те, что мы успели разглядеть на стенах, впечатления не произвели.

Я не стал рассказывать Ведит, что золотаря мы порешили: любой свидетель – это лишний смертельный риск навлечь на себя облаву. Но у девчонки, воспитанной в храме наук, понимание о жизни сложилось, хм, не совсем понятное обычному человеку. Так что пусть не знает всех мелких подробностей.

Перевозчика фекалий ликвидировал Кудрявый: у него имелся великий талант убивать людей ножом, при этом совершенно не пачкаясь кровью. После этого нас вообще ничто не держало, но меня вдруг посетила шальная мысль о том, как мы могли бы сделать мелкую гадость божегорцам. Я высказал её командиру; он почесал затылок и согласился.

Не мешкая, мы навестили деревню недалеко от замка. Наш командир вломился в дом местного старосты и, ухватив его за бороду, стал громко требовать несколько подвод, пустые мешки и мужиков с лопатами. Забитый жизнью староста начал созывать сход. А наши бойцы усиленно ему в этом помогали, ускоряя дело и добрым словом, и пинками – по необходимости. Кому-то и по морде перепало.

Сельчане, видя наш решительный настрой, ворчали, но бунтовать не посмели. В центре деревни довольно быстро собралась кучка мужиков; один из них зажимал половину лица ладонью. Кое-кто почёсывал задницу. Угрюмые лица, уставшие от войн, бесконечных указаний начальства, каждое из которых – самое обязательное. Ну, хотя бы за топоры не схватились – и то ладно.

Наш командир вышел гоголем и зычно гаркнул:

– Значит, так, селяне. Военная ситуация требует, чтобы… – он запнулся, оглядел повнимательнее репы и ряхи, и быстро исправил своё возвышенное воззвание. – Короче, так. Возникла задница, которую треба срочно затыкать. Фельдмаршалу нужно десять подвод и столько же мужиков с мешками и лопатами. Срочно и быстро. Завтра все вернутся назад; с телегами и конями.

– Ага, знаем мы это – «вернутся»! Наших коняшек в первую же очередь загребут с концами! А нам пахать потом как, – опять на бабах, што ле?!

– Ваших коней нам нафиг не нужно! – командир рубанул ладонью, как мечом. – Своих имаем. Ваших доходяг даже в котле не сваришь – одни кости и жилы. Всех вернём – слово даю!

– Хы, слово ваше, наймитское… – это уже кто-то другой вякнул.

– Ты моё слово не трожь! Сказал – верну, значит – верну.

Крестьяне, видя нашу агрессивную торопливость, прониклись патриотическим пониманием, что случилось что-то и правда очень серьёзное, требующее спешной срочности. Староста начал выкрикивать имена, послышались стоны и ругачка сквозь зубы. Наши бойцы кинулись к указанным мужикам и погнали их по дворам – собираться в недальнюю дорогу.

Наш небольшой караван двинулся в путь.

Наши подопечные немного обалдели, когда мы их заставили копать землю, ссыпать её в мешки и грузить на телеги. Но окончательно им стало ясно, что дело – тёмное, когда мы начали скидывать свои воинские доспехи и напяливать простые рубахи, хранившиеся в наших седельных сумках. К тому же, как мы ни пытались говорить по-божегорски, очень скоро даже ребёнку стало бы понятно, что мы такие-то не такие божегорцы. Произношение у нас не то, и обороты речи тоже не такие. Но наши мечи оставались для безоружных селян весомым доводом.

– И вот если из вас какая падла вздумает бежать или кричать громко, клянусь Пресветлым: мы перережем всем глотки, быстро и сразу. Вообще всем. Мы– «ночные совы». Уразумели? – наш прежний командир всегда умел затронуть душевную струнку у любого человека. – Ваше дело маленькое: сказали – едем, сказали – копаем. И всё… И потом топаем назад, домой, – к жёнам и детишкам. Вам ведь домой побыстрее хочется, а?

Во время свой пламенной речи наш командир небрежно крутил мечом восьмёрку, в такт своим словам. Вроде как мух назойливых отпугивал, только шипящий свист вился вокруг него.

– Да что их уговаривать, деревенщину эту? Не хотят быстро копать – и не надо, – сказал Сазан, лениво вытягивая свой меч наполовину. – Мы и сами накопаем. Или хотят?

Мужики сразу очень захотели.

– Вот только не надо делать мне такие лица, – глумился над ними Кудрявый, – как будто мы вас заставляем работать насильно. Вы ж поймите: у вас – свой интерес в этой работе, а у нас – свой. Почему бы хорошим людям и не помочь друг другу? Поверьте, мы бы и сами копали с удовольствием, но нам никак нельзя: вдруг война? – а мы уставши.

Кстати, чем быстрее вы закончите, тем быстрее пойдёте по домам. Или, как говорил мне один мой знакомый охранник в тюрьме: «Раньше сядешь – раньше выйдешь».

Мужики громко молчали в ответ и, не глядя на нас, проворно наполняли мешки, а потом поднимали на телеги, создавая видимость полезного груза.

Когда работа, на взгляд командира, стала достаточной, мы уложили на поводы своё оружие и лёгкие, «одноразовые» щиты, прикрыли их оставшимися мешками, и караван тронулся в путь.

Бочка с фекалиями замыкала обоз; на облучке сидел наш боец, имевший некоторое сходство с покойным золотарём и напяливший его вонючую рубаху. Меня, как автора всей этой наглой затеи, усадили на последнюю крестьянскую телегу – прикрывать захваченное «богатство». Так мы и потопали в замок, оставив своих коней под охраной двух бойцов. Всё же четыре наши лошади тоже отправились в поход: нужно было сохранять видимость правдоподобия, и четыре бойца остались в одежде наёмников, – вроде как охрана обоза. Конечно, наёмники в охране армейского продовольствия – это не совсем обычное дело, но обоз безо всякой охраны – это уже совсем никуда не годилось: война всё же, – кругом шляются голодные разбойники и дезертиры, и даже самый недалёкий тюфяк не поверит, что в такое время кто-то рискнул отправить жратву без защиты.

Мы подошли к замку, когда уже стало смеркаться. Бочка золотаря, узнаваемая издалека, подействовала на охранников крепости успокаивающе:

– Эй, ты, навозник, чо так долго?! – заорали со стены. – На рынок, что ли, ездил, продавать?

На крепостной стене загоготали.

– Э-э-э-э! М-м-м-м-м! – громко и радостно загундел в ответ «золотарь», махая рукой, показывая кожаный мешочек с водой и прихлёбывая из него, запрокинув голову, – т. е. прикрыл лицо от внимательного взгляда, изображая пьяного, сосущего винцо из фляги.

– Опять нажрался, свинья вонючая, – с досадой крикнул кто-то.

– Он ведь сегодня приезжал уже. Забыл что-то, что ли?

Тяжеленные ворота начали потихоньку открываться. Первая телега закатилась с грохотом на мост, потом прошла в распахнутые створы. Потом – другая.

– Чё привезли? – гаркнул кто-то уже внутри крепости.

Наш командир начал что-то объяснять в ответ.

В воротах оказалась уже третья по счёту телега.

Послышался короткий вскрик, потом резкий звон стали.

Схватка началась раньше, чем хотелось бы. Словно ветром сорвало пустые мешки с телег: «совы» хватали оружие, соскакивали с телег и сломя голову мчались в ворота. Скорей, скорей! – нельзя дать врагам опомниться и занять оборону. Я и глазом не успел моргнуть, как остался единственным бойцом за стенами крепости – даже «золотарь», ехавший позади меня, отшвырнул кожаную флягу, схватил меч и кинулся в драку.

Захваченные мужички, правильно оценив ситуацию, брызнули в разные стороны, как зайцы. Я даже выругаться не успел, как все телеги оказались без возниц и седоков. Гоняться за беглецами смысла не имело, – только время зря терять, а их убийство ничем нам уже не помогло бы.

Я начал хватать лошадей под уздцы и злобно, торопливо тянул их прочь с дороги одной рукой (в другой сжимал меч). Напоследок даже по шее хлестал их ладонью, чтобы они не сбавляли ход. Я бегал без щита, а по мне в самом начале успели даже разок стрельнуть со стены.

Осталась последняя телега, стоявшая на мосту. Вправо-влево коняге хода не было – я изо всех сих шарахнул его мечом плашмя по крупу, как будто палкой. Конь взвился на дыбы, перебирая передними ногами, а потом сорвался в бешеный галоп, вломившись в крепость страшным тараном.

Я помчался к телеге с бочкой, вскочил на облучок и тряхнул вожжами:

– ДАВАЙ!

Престарелая кляча-тяжеловоз «дала», сколько могла; кажется, даже её кости гремели не меньше, чем доски мостового настила. Я на миг испугался: мне показалось, что бочку мотает слишком уж сильно, и она сейчас опрокинется вместе со мной и телегой, ломая перила, в опоясывающий замок ров. Эта посудина ростом доходила чуть ли не до шеи взрослого человека – и это только в лежачем положении! Поэтому её желанный «груз» являлся совсем не из лёгких: несомненно, что перила, толщиной в ногу, оказались бы проломлены в одно мгновение, как тростниковые.

Вот и ворота, внутренний двор… Слышу за спиной гулкий удар, лихорадочно оборачиваюсь: это, оказывается, какого-то охранника крепости сбросили с деревянных мостков, проложенных вдоль стены, и он упал спиной на мою бочку, потом скатился наземь. По этим мосткам уже шли наши «совы», сметая оставшихся защитников стен – те оборонялись бестолково, суетливо, неумело, мешая друг другу, и осыпались вниз, как перезревшие яблоки при тряске за ствол.

Трое божегорцев встали плечом к плечу поближе к стене, прикрываясь щитами. Сазан, увидев такое дело, побежал на них, постепенно ускоряясь, и крича на выдохе «А-а-а-а-а-а!», опустошая грудь от воздуха. На него замахнулись, но ударить не успели: плотный, кряжистый Сазан сходу врезался своим щитом в сомкнутые щиты, разбросав защитников, как поставленные стоймя чурбаки. Остановился и быстро ударил лежачего мечом по бедру, как мясник топором, едва не отрубив его ногу напрочь. Сколько помню, он всегда так делал: атаковал до прямого столкновения, и всегда всё заканчивалось одинаково: враг получал тяжёлую рану в ногу, и заканчивал войну.

– Кудрявый! – заорал я. – Где тут кладовые?!

Он, утирая рукавом с разгорячённого лица солёный пот, смешанный с кровью, лишь очумело помотал головой с мутными глазами. Бой уже утихал, и его подмога в схватке стала необязательной, а мне пора уже готовить свою часть…

– Нужно выяснить! Где тут местные прячутся? Пошли их ловить!

Мы вдвоём ворвались внутрь замка, прикрывая друг друга. Кто-то хотел нас ударить в спину из-за угла, но наш тыл всегда прикрывал щит – то мой, то Кудрявого, в порядке очереди, поэтому вражеская сталь лишь глухо бухнула по дереву. Через миг напавший оказался один сразу против двух «сов», и под градом ударов не устоял, быстро получив несколько ран. Мой товарищ, проткнув его мечом насквозь, пришпилил напавшего врага к стене: