Текст книги ""Фантастика 2026-112". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Арлен Аир

Может быть, на эту авантюру наш парнишка и не решился бы, но, когда шёл на обед, увидел на посту не самого усердного охранника, и уже не мог остановиться.

– Пш-ш-ш-ли-и-и-и-и, залётные! – гаркнул извозчик не без юмора.

Котёл дрогнул и поехал. Сердце у студента, наоборот, остановилось.

На воротах платформу тормознули, по инструкции.

– Чаво везём?!

– А то не знаешь! Бумагу вчера ж ещё подали.

– А ты не учи – сами грамотные… Показывай.

Люк открылся; внутрь сунули тихо шумящий факел. Студент лежал ничком, одетый в штаны и куртку цвета котловых стенок, накрывая своим телом узелок.

– Да тут же не видно ни…чего!

«Если факел бросит на дно – хана…»

– Хочешь – залезай, посмотри.

– Развелось тут вас, умников! По морде врезать некому: кругом одни учёные.

– Да я ж просто так предложил…

– Давай трогай!

– Пш-ш-ш-ли-и-и-и-и!!! Н-н-н-о-о-о-о!

Телега тащилась медленно, а время шло быстро. Студент в котле успел весь нервами изойти и малую нужду справить несколько раз из-за духовных переживаний. Задохнуться он не мог: в котле зияли большие продухи там, где раньше подсоединялись трубы.

Наконец, доехали до свалки. А теперь догадайтесь с трёх раз, какое ещё приключение догнало студента напоследок? Правильно: сталкивание котла под откос. Наш герой знал, что есть определённое место, куда сваливают отходы замка, но он не думал, что там есть уклон, и некороткий… Короче, замотало его так, что едва дух не вышибло.

Когда студент очнулся и выбрался наружу, солнце стояло гораздо ближе к горизонту. Подхватив свой узелок, он бросился бежать в лес, но далеко не углублялся: старался, чтобы дорога оставалась на виду.

Всё-таки этот пацан меня удивил. Это же надо: почти неделю слонялся и ночевал по лесам, пил из речушек. Шёл потом вниз по течению, находил какую-нибудь деревушку, переодевался в чистую одежду из узелка, приклеивал усики, сделанные ещё в замке из своих же волос (химик, етио мать!), покупал там еду. Никогда у взрослых не спрашивал, что за деревня такая и далеко ли до города, – только у детей, да и то ближе к околице, на уходе. Вёл себя устало-скучающе, как будто всё тут уже видал давно. Так и дошёл.

В город въехал на попутной телеге за медяк: типа, я не один – я вот с ними.

Но тут нервы у него окончательно сдали. Да оно и понятно: встретить державника в деревне – это уже из области чуда, а в городе – совсем не так. Сказалось и недельное напряжение.

Прослонялся он до темноты, а потом пошёл в дом к своей давней подружке (о-о-о, а я думал, что мой химик – совсем дурак). Сторожевая собака его знала; прежде, чем лезть через невысокий забор, студент позвал её по имени и приласкал. Но во дворе ему стало вдруг невыразимо страшно: подружку наверняка уже вызывали «куда надо» и запугали. Быть может, в доме – засада. Короче, запугал себя парень, и так и не решился постучать.

Однако, на прощание стянул-таки с бельевой верёвки хлопковую курточку с капюшоном и штаны, там же и переоделся. Уважаю.

Всё-таки ощущалось во всей этой истории что-то фантастическое. Весть о беглом преступнике с пятнами на пальцах быстро перенеслась бы по всем окрестным селам, с изображениями лица на бумаге. Конные разъезды должны были патрулировать все дороги. Леса ближе к замку наверняка прочесали с собаками.

А студент всё-таки ушёл. Ох, не прост этот парень, ой, не прост…

– Вот что, давай пойдём пока похаваем, а то завтрак без нас слопают. Студ-дент, прости господи…

Цена бумажки

По моей инструкции, завтракали мы раздельно, как будто незнакомые, даже друг на друга не глядели. Уличить нас в коварстве было некому: все вчерашние ночные гости уже ушли, официантки – переменились, а хозяину всегда наплевать, кто и с кем ночевал накануне: ключи от номеров выдают мальчишки-поломойки, – ему же от стойки отлучаться не с руки.

Завтрак в харчевне – это совсем не то, что ужин. В зале – почти никого. Если кто и есть, то он не подойдёт к тебе со словами «мужик, ты мне нравишься – давай к нам!», «ты меня уважаешь?» В это утреннее время есть только три типа людей: те, кто покаянно лечится после вчерашнего; те, кто заскочил перекусить перед работой, и те, кому совсем не к спеху. Мы со студентом, стало быть, попадаем в третью категорию. Как бы.

Кушаем бобовую кашу, – каждый за своим столом. Окно приоткрыто; зал проветрен, и нет ночного чадного запаха. В последнее время я часто думаю, как будут идти годы моей старости. Вот моя старуха сварит что-то, наполнит миски, выложит их на стол. Я буду сидеть такой важный, типа «мы в своё время кровь свою вёдрами проливали!», кивну ей благосклонно, сотворю молитву Пресветлому за кусок хлеба насущного, черпну ложку первым.

Тут вот что главное: чтобы эту кашу/похлёбку ты не сам делал, а именно кто-то другой. В армии нам мужики-кашевары что-то варили; иной раз убить такого мастера хочется. В кабаках стряпню тебе тоже кто-то другой варганит. После войны я тоже старался кушать по кабакам и харчевням, так как руки мои росли не из того места при любой работе, с оружием не связанной, в том числе и с поварской. Понятное дело, что такому мужику в старости без хозяйки в доме будет совсем труба (хоть печная, хоть для котла для варки химических зелий), вот и мечтал я найти-таки свою единственную и неповторимую хозяйку домашних горшков и кастрюль.

Мои коллеги по ремеслу весело ржали над моими мечтами, уверяя, что наёмники до такой глубокой старости никогда не доживают. И сами спешили дать тому пример, погибая один за другим. В каждый другой год войны я видел всё меньше и меньше своих ровесников в рядах бойцов, но никак не мог понять, куда же они деваются. Если судьба сводила меня в попойке с товарищем былых времён, то он тоже никогда не мог определённо сказать, где ж находится тот или иной общий знакомый, про которого мы бы точно не знали, что он убит: женился – не женился, спился – не спился или погиб на какой-нибудь войне??? Как будто бы они уходили от нас в некий прекрасный мир, про который нам, грязным наёмникам, и знать-то запретно, и в который хотел уйти и я, тоскуя в душе. Только вот дорогу в этот мир никто не мог мне указать.

Я запил свою кашу кислым молоком, расплатился и пошёл на выход.

В конюшне подошёл к своей Чалке, проверил качество ухода, кинул монету конюху, флегматично жующему соломку. Тот лениво кивнул и открыл стойло.

Я вышел за ворота корчмы, ведя сытую Чалку с распущенной подпругой под уздцы.

Прощай, «Три звёздочки», – никогда ноги моей здесь больше не будет. Без обид.

Студент догнал меня ещё до поворота, двигаясь по другой стороне улицы. Что ж, правила он схватывает на лету; скорее всего, в тайном «химическом» замке он сумел раскрутить на рассказы бывалого охотника, который раскрыл ему теорию выживания. Я отметил его спокойно-равнодушную походку; он как будто бы вовсе меня не замечал.

Я снял на ночь в убогом домишке на окраине комнату с засовом, сунул хозяйке стопку медяков и отправил в продуктовую лавку. Едва она вышла за калитку, студент прошмыгнул во двор, и я приказал ему запереться и носа не казать. Если хозяйка будет стучаться – мычать: типа, сплю. А сам отправился делать своему новому попутчику «бумагу», оставив рассёдланную Чалку в сарайчике.

Если ты идёшь на поклон богине Канцелярии, то вид нужно иметь благопристойный. Никаких там боевых доспехов и прочих прибамбасов. В портновской лавке я потратился на серый костюм с брюками; не от кутюр, конечно, но приобрёл вид вполне так добропорядочного горожанина. Хозяин с плохо скрываемыми чувствами смотрел, как я примеряю костюм прямо поверх явно несвежей рубашки, а когда я купил ещё и белый пышный шейный платок и замаскировал им грязный воротник и грудь, то едва в осадок не выпал. Я же гордо расправил лацканы, покрутил головой, расплатился (блин, деньжат совсем не осталось, прямо хоть на паперть выходи или большую дорогу) и потопал в университет. С брюками обычно носят боты, а не сапоги, но, если смотреть гордо и прямо в глаза всем встречным, то вполне сойдёт.

Я вернулся в домик, поскрёб в окно. Студент открыл, и я, воровато оглянувшись, бросил в комнату узелок со своей старой одеждой и отправился дальше.

Альма-матер моего попутчика располагался в старинном каменном многоэтажном здании. Высоченные потолки первого этажа давали понять всем вошедшим, что наука – это материя высокая и торжественная. Сновали посетители и обитатели сего храма науки в своих чёрных одеяниях, напоминавших монашеские ризы, если бы не их дурацкие квадратные шляпы.

Петляя по коридорам, не смея задавать вопросы, я, наконец, нашёл то, что искал.

Архивариус оказался плешивым сморчком, с большим носом и густыми, лохматыми, полуседыми бровями, нависавшими над маленькими глазками. Он восседал на стуле в мешковатом сюртуке. Стол оказался покрыт неисчислимыми бумагами и чернильными пятнами, пропитавшими столешницу за десятки лет едва ли не насквозь. Когда я вошёл, он поднял голову и молча уставился на меня из-под бровей. В комнате пахло затхлой бумажной пылью.

– Мне справка нужна.

– Я вас слушаю, – колыхнулась в ответ отвислая нижняя губа сморчка.

– Нужна справка, что Ведит Брага обучался у вас с такого-то по такой год, был в аспирантуре с такого-то года.

– Минуточку.

Заскрипел то ли стул, то ли суставы старого служаки, и архивариус прошествовал к своим шкафам. Открыл дверцу, вытащил коробку бумаг и начал их перебирать по одной.

Время шло, бумага шуршала.

– Тэк-с, вот оно… Да, молодой человек, сия барышня действительно поступала в наше учебное заведение, – и сморчок отложил пожелтевший листок.

Открыт другой шкаф, изъята очередная охапка. Шуршание.

– Да, и в аспирантуре числилась…

Сморчок, не поднимая глаз, вернулся за стол, положил на него чистый лист, заскрипел гусиным пером, выводя завитушки. Наконец, вытащил тяжеленную печать и прихлопнул ею листок:

– С вас два медяка, молодой человек.

Я положил на стол монеты, аккуратно свернул лист и сунул за пазуху.

– Сколько их в списке? – спросил я.

Архивариус вздрогнул, поднял глаза:

– В каком списке?

Но голос у него уже не тот, не тот…

– В том списке, который вам державники оставили для контроля. Чтобы сообщать куда надо о тех, кто про них спрашивает.

Глазки сморчка заметались.

Я молниеносно чиркнул его ножом по горлу. Повезло: кровью не обрызгался. Сгрёб свои медяки назад и вышел.

Коридоры, серые стены. Прозвенел звонок, и весёлая молодёжь рванулась на выход, едва не сбив меня с ног. Смех, крики, а где-то сзади лежит в луже своей крови один маленький человечишко, вся вина которого состояла лишь в том, что он мог сообщить «куда надо» о моём визите.

Опять вернулся домой, опять поскрёб в окно. Снял и передал студенту (студентке, чтоб её!) свой костюм и потом сам протиснулся в узкий квадрат. Молча переоделся, не церемонясь. Ведит смутилась, отвернулась. Я злобно молчал.

Начало длинного пути

Открыл засов двери, вышел из комнаты к хозяйке. Поздний обед (ужин?) пах печным дымом и домашним теплом.

– Садись, касатик, покушай.

Я смотрел на её натруженные руки и вспоминал маму. Она осталась где-то там, в далёком детстве, память о котором всё глубже стирается из моей головы. Я хлебал деревянной ложкой сытный борщ из простой глиняной миски с неким чувством неловкости и досады. С мамой любая трапеза приобретала непередаваемое ощущение уюта, и я был по-глупому счастлив просто потому, что она сидит с нами за одним столом, иногда поглаживая по головке младшую сестру. Когда ж это всё происходило? – сто лет назад?

Кажется, я привык к тому, что еда обязательно должна сопровождаться гоготом, бряком, запахом дешёвого курева, хмельными песнями или криками командиров – иначе кусок совсем не лезет в горло в ожидании подвоха.

– Да ты ешь, ешь спокойно, я уже обедала, – она дважды махнула мне рукой, неверно истолковав мой взгляд.

– Я в комнате доем, – я взял миску с остатками борща, прихватил блюдо с пирогами и вернулся к себе в комнату.

Всё также молча поставил на стол взятую еду, дождался, пока Ведит поест. Потом взял ночной горшок, который моя спутница успела до этого частично заполнить, вынес из комнаты и поставил на пол:

– Хозяйка, вынеси это на улицу. И постирай моё бельё, – я бросил на лавку грязную рубашку и штаны, сверху – медяк. – Завтра уезжаю, – надо, чтобы высохло.

Никогда бы не подумал, что буду за бабами их горшки выносить! Но ведь не ждать же, когда хозяйка сама в комнату зайдёт?

– В комнате уборка не нужна. Уеду – приберёшь. («Равняйсь! Смирно!»– в мирной жизни нужно командовать, как на войне.)

Я вышел во двор и начал ухаживать за Чалкой.

Итак, теперь во многом понятно, почему студенту (вот прилипла же кличка! Никак уже не могу от неё избавиться…) невероятно везло. В то время как во всех деревнях с нетерпением и вилами ждали уголовницу с пальцами с пятнами от крови невинных младенцев, выпучив глаза и разинув рты от усердия, Брага проходила их средь бела дня по центральной улице в образе городского хлыща. Ну, ладно, мужики сиволапые проворонили, но как же я-то смог спутать дозревшего парнишку с уже перезревшей девицей??? На руках ещё её носил. Конечно, чертовка ловка: узел с вещами сплющила и пристроила ниже груди – весь её перед стал плоским, но всё же, всё же…

Однако, эта деваха прошла сквозь дикий приморский лес, причём за неделю. Не всякому городскому мужику в расцвете лет это по силам, а тут женщина-химик… Под лай собак, через конные разъезды на дорогах. Я определённо что-то ещё о ней не знаю, и это меня уже бесит.

«Эта зараза сегодня у меня будет снова ночевать на полу! Возле ночного горшка!»

Чалка неспешно пила воду из ведра, пофыркивая, кося глазом и отгоняя хвостом рой остервенелых мух. В сарае квохтали куры; слышалось и сопливое хрюканье поросёнка. Хозяйка несла несколько полешек на растопку для стирки, прижимая к груди.

Конечно, уходить из города будем уже в другом образе. Хватит театра с его париками и наклеенными усами: державники уже всё поняли, и теперь имеют наводку и на парнишку с дурацкими усиками.

Я сходил в город ещё раз и купил средство для покраски волос, заодно продал старьёвщику купленный сегодня костюм, за гроши. По моей просьбе хозяйка оставила мне немного горячей воды, которую я унёс в комнату и заставил Ведит подкрасить волосы, но только самую малость.

Пока хозяйка вешала моё бельё сушиться во дворе, я выгреб из печки немного недогоревших углей, притушил их водой, брызгая из ковша ладошкой, перенёс в комнату.

За всеми хлопотами наступил вечер. Горожане потихоньку ложились спать; уснул и наш домик. Ведит спала как младенец, накрывшись одеялом, на кровати, пахнувшей гнилью и старостью, а я ворочался на полу, подложив под голову свою кожаную куртку-доспех.

Утром я приказал девушке испачкать лицо углём, но не чрезмерно, – только пятнами, и сделать следы попыток их утирания рукавом. Её курточку испачкали тоже. Особое внимание уделили рукам: Ведит тщательно растёрла ладонями угольки, и теперь её химические пятна уже не так бросались в глаза.

А её родные цеховые штаны выдавали в ней законченного оборванца. Я вытолкал её в окошко и приказал прогуливаться за воротами, но неподалёку. Сам же вышел к хозяйке, торопливо распрощался, оседлал Чалку и вышел со двора.

Вот и ещё один дом оставлен позади. С хозяйкой, имя которой я забыл почти сразу, едва она мне представилась. Ни к чему оно мне в моих скитаниях, не хочу испытывать к кому-то благодарность: расплатился – и свободен. Так легче. Жил я комнатушках и получше этой, бывало и хуже. Хозяйка, сразу видно, баба хваткая, но без мужа-кормильца ей тяжко: и сарай покосился, и забор. Детей или нет, или совсем не помогают – наверное, сама регулярно внучатам в узелке медяки носит, от себя последнее отрывая. Во время войны ей даже легче: можно комнату наёмникам сдавать. Наверняка жили они когда-то с мужем в более лучшем квартале, где не лезла в глаза такая кричащая убогая нищета, где сточной канавой служила сама улица, фекалии с которой никогда не очищали, на которой вечно крутятся бездомные, безродные, облезшие шавки, выпрашивая подачку; где стойким запахом пропитывалось всё вокруг. Может, и жили; теперь-то уж спрашивать поздно. Да и не нужно мне это было. Я выбрал комнату именно в таком месте лишь потому, что ситуация у меня сложилась необычная, а так бы мне такой романтики и близко не надо, когда ночью из кабака нужно возвращаться минимум втроём и при оружии: иначе шпана местная запросто прирежет. В такие места обычно ни у державников, ни у городской стражи руки не доходят, так как тут стукачей очень не любят.

Разные я видел хозяйские лица: трезвые и опухшие от пьянства, – только тараканы и клопы везде одинаковые.

Ведит, сутулясь, поплелась за мной следом.

У городских ворот крутилось столпотворение. Стража рвала службу со страшным хрустом. Охрана выглядела явно усиленной; неподалёку ошивались и пара державников, не давая расслабляться. Такие меры набравшейся толпе громко объяснялись близостью войны, но было видно, что высматривают кого-то, причём на стройных девиц зыркают особо внимательно. Обычно народ не любит всякие неудобства, которые ему приносит любимая им власть, но сегодня все горластые помалкивали в тряпочку, так как им, похоже, уже с раннего утра дали понять, что Стража державы ничего ненужного никогда не делает.

Подошла и наша очередь.

– Эй, Клёст, это ты, что ли?! Вот так встреча! На войну, что ли, едешь? Не наигрался ещё в солдатики?

Сердце чуть не лопнуло, – аж темнота в глаза ударила. Как не вовремя… Один из стражей державы покосился на нас.

– Сазан?!

Так вот куда уходят мои ровесники после войны! В городскую стражу. Ряха уже шире плеч, – аж глазки заплывают, животик… Все тут будем?

Сазан стоял, опираясь на копьё, широко улыбаясь во все свои двадцать гнилых зубов. Я соскочил с лошади и, с чувством обхватив руками его торс, сжал что есть силы. Его огромная медная бляха на кольчуге, служившая стражникам и как защита, и как знак различия, вдавилась мне в грудь. Шибануло в нос запахом вчерашнего перегара, вонючего от пота кожаного подкольчужного доспеха, дешёвого курева.

– А ты ни фига не меняешься, всё такой же молодец, – с лёгкой завистью засмеялся Сазан, только что спаливший мою кличку перед Ведит, которая держалась за стремя, улыбаясь робкой улыбкой.

– Да ты выглядишь ещё лучше… Отметить бы, да не могу, как видишь.

– Давай-давай, не задерживай! – раздражённым голосом прикрикнул на нас державник. – Вы тут не одни!

– А это кто? – кивнул Сазан на мою попутчицу.

– А, этот? Да вот, понимаешь, захотел парень деньжат лёгких заработать, на войну со мной идёт, – и я подмигнул бывшему сослуживцу. – Говорит, тут ни шиша ему не светит.

Стражник заржал, раззявив пасть ещё шире. Про лёгкие деньжата на бесконечных войнах он знает не хуже меня.

– Ну, до встречи! – хлопнул я его по плечу и, вскочив на Чалку, пришпорил её.

Мы прошли сквозь каменную башню, которая давала городу двойной запор: дубовые ворота снаружи и стальная решётка из толстых прутьев внутри – и оказались наружи. Ну, кто вышел, а кто и выехал.

Кличка – это человеку даётся раз и навсегда. Когда-то молодой парнишка, пробуя на биваке рыбу, два раза повторил: «Это – рыба?! Да вы настоящую рыбу ещё не ели! А вот жареный сазан – это ваще вот такая вещь!» И – всё, стал он навек Сазаном. Сейчас у него даже сходство определённое появилось с этой рыбиной…

Я в далёкой юности мечтал получить какое-нибудь грозное прозвище, типа «вепря», «волка», но жизнь распорядилась иначе. Мне-то ещё грех роптать, что меня называют как лесную пташку, так как знаю такую притчу: мол, один мужик жаловался: «Я своими руками разбил сад для этого проклятого города, но никто тут не называет меня садовником. Я спроектировал и построил им каменный мост, но никто не называет меня строителем. Но стоило мне всего лишь только ОДИН РАЗ отыметь козу…» Ладно, пусть буду Клёст.

Большинство выходящих из города составляли военные: в основном наёмники, но прошёл и отряд армейской пехоты, боле-мене державший строй; на рысях промчался лихой гонец с заплечной сумкой, обогнавший и нас, и пехоту – всех. Понятное дело: эти ворота как раз выходят на дорогу в сторону Божегории, отношения с которой стремительно скатываются к войне: брошен как бы тайный клич на сбор наёмников, нихельская армия начала двигаться к её границе, а нихельцы-поселяне, наоборот, начали двигаться вглубь страны.

Вот и нам навстречу то и дело попадались телеги с домашним скарбом: довольно странный способ ехать в гости – с горшками, с перинами и подушками, с мешками семян и прошлогодним урожаем свеклы и картошки. В столицу их, скорее всего, не пустят: стране не выгодно, чтобы своё население бежало из областей, где армия квартирует, – ведь у мужика, если нужда припрёт, армейцы всегда могут отнять (пардон, взять под расписку) коня, скот, жратву, запасы на следующий год. Да хоть тот же горшок: солдаты свой разбили, а гончаров у них нет. Где ж взять замену посуде? – у мужика, само собой. Нет, без сельчан армейским квартировать очень не удобно, я на своей шкуре это испытал.

Дадут мужикам от ворот поворот, – как пить дать, тем более, что сегодня на воротах державники полный ужас наводят. Погонят деревенских назад взашей.

А сельским жителям, как вы теперь понимаете, жить бок о бок с солдатнёй совсем не хочется именно по этим же причинам. Опять-таки, в приграничье всегда ходят совершенно точные и правдивые слухи, что в этот раз у врагов армия такая, что и не сосчитать, и пройдёт она далеко вглубь страны. Страх оказаться рядом с развязными солдатами чужой страны гораздо сильнее неприятностей содержания родной армии – и он гонит людей прочь от границы с ещё большей силой.

Вот едут они нам навстречу и едут. Детишки весело болтают ногами на краю телег, чирикают друг с другом о чём-то о своём; взрослые хмуро цыкают на них, сгоняя на дорогу, чтобы хоть немного облегчить груз лошадушкам, измученным дальней дорогой.

Лица у встречных людей, хоть и озабоченные, но войной ещё не истёртые. Видел я много раз настоящих беженцев и погорельцев: глаза у них почерневшие, как будто обугленные, ввалившиеся; кожа обтягивает скулы исхудавших людей. Взгляд у них погасший, выплаканный – душевные силы на исходе. И дети у них не веселятся, а такие же молчаливые и потухшие.

Так как Ведит шла пешком, то и моя скорость получалась невеликой. Нас то и дело обгоняли наёмники – и верховые, и пешие. Почему-то мне в детстве казалось, что на войну должны все одеваться одинаково, но солдаты удачи как будто нарочно старались быть друг на друга не похожи. У кого – кольчуга, у кого – куртки-доспехи с защитными пластинами всевозможных форм и даже с вычурной чеканкой. У кого – шлем, а другие вообще с непокрытой головой. Щиты есть и круглые, и прямоугольные, и треугольные, – углом вниз. Есть одиночки, вроде меня (хм, а я сейчас вроде как в компании), другие топают группой, свалив оружие на общую телегу, и весело галдят. Молодые и полуседые (видел я и совсем белого деда, тем не менее бойкого и довольно шустрого), высокие и коротышки, стройные и толстяки – от всех них разило неуёмной силой и неутолимой золотой жаждой. Среди горожан, покинувших с нами стены столицы, я не увидел ни одной добропорядочной женщины; Ведит, конечно, не в счёт. Только шлюхи и маркитантки, т. е. армейские торговки, очень сильно похожие на тех же шлюх. Они уже вовсю точили лясы с солдатнёй, перемигиваясь с ними и ненатурально хохоча.

Чалка сбилась с шага, дёрнулась – Ведит сильно мотнуло в сторону, но стремя она удержала. Чёрт, да она, выходит, не отпускала его от самого города! У неё ж, наверное, рука сейчас отсохнет! И как она могла удержаться на ногах от такого рывка?

Я присмотрелся повнимательней и всё понял: у девчонки руку свело судорогой, – она не в силах её разжать. Глаза неподвижны, шея напряжена – эдак её удар хватит.

– Ну, ну, ты что, ты что, – зашептал я, склонившись к горе-аспиранту. – Спокойно. Всё позади, мы ушли.

Она как будто не слышала. Хреново.

Я потихоньку повернул Чалку в лес, сжимавший дорогу глухой зелёной стеной. Ведит пошла за нами, как привязанная. Несколько человек рассеянно глянули нам вслед, но, догадавшись по моему виду, что что-то не то, сразу про нас забыли: никому не нужны чужие проблемы. Ну, сошли люди средь бела дня с дороги – так это ж их личное дело.

Мы углубились достаточно далеко, чтобы оказаться невидимыми для путников, и остановились на небольшой полянке. Так, пятачок в лесу, где деревьев поменьше. Я соскочил с лошади, подошёл к девушке и начал потихоньку разжимать её пальцы, уговаривая, как ребёнка:

– Ну же, ну, всё кончилось. Всё будет хорошо. Я никому тебя не отдам. Не бойся, я рядом с тобой…

Кое-как разжал. Ну и хватка и нашего химика…

Я подхватил спутницу на руки, убаюкивая, потом положил на землю. Расстелил плащ-палатку, переложил девушку на неё, прикрыл. Она понемногу успокаивалась, размягчалась, а после того, как я влил ей в рот несколько глотков воды, вскоре тихо уснула. Я же привязал Чалку к дереву и прилёг сам, наломав для ложа веток с душистыми листьями.

Как я и предполагал, на дороге ещё до полудня послышался бешеный цокот многих копыт. Такое удовольствие пропустить мне было не под силу; я, тихо крадучись, приблизился к дорожной обочине.

Стук копыт стих, послышался гвалт. Один из невидимых пока мне всадников что-то повелительно спросил у остановленных путников громким голосом – ответ прозвучал, судя по интонации, отрицательный. Вскрик – и снова застучали копыта. Сквозь листву я увидел, как отряд стражей державы галопом промчался мимо – только плащи развевались. Что ж, ребята, я в вас не ошибся, не разочаровали вы меня. Значит, наш простенький маскарад можно считать спаленным. Ладно.

Крестьяне, которых мы видели, нас не выдадут: они, погрязшие в своём горе переселения, наёмников в лицо не различают. А солдаты удачи нас тем более не выдадут, из принципа. Ты можешь им хоть до посинения объяснять, что мы – опаснейшие враги, да только сквозь круговую поруку никому не пробиться, тем более – державникам. Им тем более ничего не скажут, из принципа. Не любят наёмники стражей. Среди своих они и сами разберутся, без чужой помощи, кто есть кто, и осудят тебя своим судом, коли виновным признают. Но постороннему тебя ни за что не выдадут, даже за награду. Иначе сами под товарищеский суд попадут.

Тем не менее, сидеть на одном месте в надежде, что никто его не укажет, душа не лежит. Пожалуй, пора мне включать свою голову и думать, как нам выпутываться дальше. В отрядах «ночных сов» я бывал командиром именно потому, что мог и сам выбраться из разных передряг, и людей своих вывести. Почему бы и сейчас мне не выбраться, хоть даже с грузом в виде девчонки, которая, кстати, и сама одна умеет выйти даже из глухого приморского леса?

Итак, державники знают, что Ведит ушла из города в сторону Божегории в компании старого наёмника Клеста. В первую очередь их будут пытаться перехватить на подходе к месту квартирования армии; где-то там и будет засада. Отряд, промчавшийся мимо нас, в конце дня убедится, что обогнал нас, а мы затерялись где-то на дороге, и отправит одного гонца назад – сообщить про это; остальные сядут нас дожидаться в ближайшей корчме. Из города, после донесения гонца, выйдет вторая группа: прочёсывать дорогу повторно. И это не радостно: мы же не можем сидеть в лесу неделю на одном месте, а передвигаться по глухим чащобам и буеракам, через полусгнившие деревья, поваленные буйными ветрами и долгими годами, как Ведит уже делала недавно – лично мне никакого удовольствия не доставит, тем более – с лошадью на поводу. И медленно, и ноги переломаешь.

Расположение всех дорог за годы странствий отпечаталось в моей памяти, как на типографском станке, – никакой карты не надо. И этот рисунок говорил мне, что с пешей скоростью мы далеко не уйдём. Обязательно нужна вторая лошадь. Как-нибудь усажу на неё злосчастную аспирантку, повод привяжу к задней луке своего седла – ей в пути нужно будет только за гриву держаться или за свою луку. Доедет, как на телеге.

Та же память услужливо мне подсказывала, что купить вторую лошадь не на что, тем более – за месяц до начала войны, когда цены на лошадей и мясо подскакивают. Если бы я мог покупать коней в любое время любого года и при любой политической ситуации, то и нахрен бы мне тогда сдались все эти военные заработки…

Моё богатое воображение быстро нарисовало мне все возможные варианты получения денег или лошадей, но только за все из них полагалась смертная казнь, вообще-то. Самый безобидный состоял в том, чтобы вернуться в город и взять у местного ростовщика деньжат взаймы, да только я – иностранец, не горожанин, и в ближайшее время могу погибнуть на войне. Или на эшафоте. Это не те гарантии, какие нужны этим акулам, да и повяжут меня прямо на воротах, – тот же Сазан и будет вязать, – и не дойду я ни к какому займодавцу. Ладно, проехали. Придётся заняться уголовщиной…

Ведит проснулась, выбралась из-под плаща.

– Слышь, студент, – нарочито грубо сказал я. – Ты на лошади проехать сможешь?

Девица оправила причёску, которой, собственно, и не наблюдалось. Помедлила.

– Вообще-то меня Ведит зовут, – услышал я вредный женский голос, с наездом взять надо мной верх и рулить, как захочется. Не выйдет.

– Вообще-то ты не сказала мне, что ты не парень, а девка, – ответил я. – Да, ты сказала мне, что тебя Ведит зовут. Вот спасибо за доверие! Но я ж иностранец, да хрен его знает, я ж думал, что это имя у вас общее и для мужчин, и для женщин! И фамилия у тебя – Брага, под женское спряжение (да, школьное образование не пропить!) никак не поддаётся. А я что тебе талдычу уже два дня? – я должен знать ВСЁ! От этого зависит моя ЖИЗНЬ, ну как ты этого не желаешь понимать?! Ты хоть представляешь себе, как я мог влипнуть в твоём университете, не зная, что ты женщина? Я ж там бумагу на твоё имя выправлял! Человек в ошарашенном состоянии – это ведь уже не солдат, а лёгкая мишень.

– Ты ходил в университет? – в ошарашенном состоянии оказалась сейчас моя попутчица. – Зачем?!

– Говорю ж: бумагу тебе сделать.

– Почему ты ничего мне не сказал?

Идиотский вопрос. Какой дурак скажет, куда идёт, человеку, которого вот-вот схватят державники? Чтобы его там же и повязали, голубя сизокрылого? Ага, щас!

– Потому, что женщинам многого чего знать бы и не надобно. Ту же химию, например.

– Да ты..! Ты..!

Она ж того гляди мне рожу раскарябает. Я схватил её за тонкие сильные руки:

– Так ты на лошади проехать сможешь? Да или нет?

Она вырвалась, разозлённая:

– Конечно, смогу. Я в детстве много ездила.

Я указал глазами на Чалку: