Текст книги ""Фантастика 2026-112". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Арлен Аир

Однажды произошёл случай, повлиявший на окончательное решение девушки сбежать из замка. К ней подошла хмурая Матушка и сказала:

– Там… эта… Вельке совсем плохо…

Ведит торопливо выбежала во двор. Девка лежала прямо на земле, в стороне от лениво дымивших котлов; возле неё уже сгрудилось несколько человек. Аспирантка их растолкала, подошла поближе, склонилась:

– Что, что с тобой?!

Та, лёжа на боку, повела мутными глазами, потом снова уронила голову на щёку и её вырвало. В рвотных массах виднелись следы крови.

– Так, быстро её к доктору! Хельга, Зорка – тащите сюда носилки. Возьмёте их в лазарете, – скомандовала Ведит.

Велька оказалась жизнелюбивой. Когда Ведит вечером зашла к доктору, она, хоть и бледная, глядела по сторонам вполне осмысленно.

– Что с ней? Жить будет?

Седой фельдшер покачал головой:

– Трудно сказать. Я ей промывание сделал, состояние – стабильное. Даю общие противоядия, какие знаю. Вы тут, душа моя, изобретаете такие страшные отравы, что медицина их лечить пока бессильна. Пока мы научимся лечить ЭТО, вы придумаете что-нибудь ещё более смертельное… – от него слегка разило, и отнюдь не отваром ромашки. В таком виде он мог рассуждать о трудностях современной медицины бесконечно.

– Чем ей можно помочь?

– Ну-у-у-у, питание ей нужно хорошее, особый рацион.

– Сделаем. Я похлопочу. Только скажите, доктор, чем её кормить-то?

– Да погодите Вы, голубушка, со своими хлопотами. Вы эту девицу отравили так хорошо, что я и сам не знаю даже, когда она работать сможет, и какие вообще работы не загонят её в могилу через неделю. Дай Бог, если хотя бы для подсобных сгодится, и то не факт: ей ничего тяжёлого нельзя будет таскать минимум год. Я так думаю. Вы поговорите сначала с господином комендантом: без него такой вопрос никак решить будет невозможно…

Ведит зашла к Подсолнуху. Тот обрадовался, как будто только её и ждал, гостеприимно распахнул объятия:

– А-а-а-а, вот и Вы, легка на помине! Я как раз Вас и дожидаюсь, только-только гонца за Вами послал. Присаживайтесь, пожалуйста: тут надо одну бумаженцию подмахнуть…

Ведит, сбитая с толку, присела за стол и начала чтение. По мере вникания у неё глаза полезли на лоб:

– Господин комендант, тут какая-то ошибка… У неё тяжёлое отравление, а у Вас написано – «нарушение трудового режима». За такое у нас положено немедленно возвращать заключённых обратно в тюрьму, а ей сейчас нужен постельный режим и хорошее питание!

– Да где же я Вам, дорогуша, найду для неё этот ваш «постельный режим»! У меня тут не больница, между прочим, и никаких врачей нет. Кроме одного полупьяного эскулапа, – прости, Господи, лик твой ясен! – Подсолнух оказался изумлён не меньше Ведит. – Если начальство увидит, что у меня тут заключённые в лазарете отдыхают – да меня ж самого закатают тачку катать в такие места, что и карте-то нет!

Случись это в первый месяц проживания Ведит в этом замке, она бы стала возмущаться: «Но ведь так же нельзя! Это же бесчеловечно! Вы обязаны помочь чем-нибудь! Неужели у Вас нет сердца?» Но, так как она, слава Пресветлому, обреталась тут уже год, то обрела похвальную краткость речи:

– Ну и гад же ты, начальник! За шкуру свою беспокоишься, значит? А на баб тебе начхать? – и, плюнув на бумагу, решительно встала, глядя Подсолнуху прямо в глаза.

Подсолнух мгновенно стал совсем пунцовый и тоже угрожающе приподнялся, – даже китель свой засаленный одёрнул для вящей солидности:

– А меня сюда, дорогуша, назначили не о шкуре своей думать, а только о производстве этих ваших треклятых составов!.. Которые нашей стране нужны, чтобы мир себе обеспечить и народу от войн дать отдых. И я ради этого обязан выжимать вас всех по полной: и уголовников, и «вольных». Нет у меня средств на долгое лечение, нет: не положено. И лишних рабочих рук – тоже нет. Пока эта ваша будет на кровати валяться, никто её не заменит, а планы столичное начальство из-за неё нам менять не будет. Мне самому, что ли, прикажешь возле котла встать?!

– Её с такой отпиской в тюрьме сразу со свету сживут, и даже на каторгу брать не станут. Неужели Вы этого не понимаете? – спросила девушка уже поспокойнее.

– Там, в тюрьме, тоже люди бывают. Чай, сообразят, что девка полудохлая никаких режимов нарушать не могла. У них там в тюремных лазаретах валяться можно хоть до конца срока – если правда болен, или сумел блат найти. А у нас – никак нельзя.

Подсолнух сел, отдуваясь. Вспышка гнева, казалось, сильно его обессилила. Он расстегнул ещё одну пуговицу своего мундира и, немного успокоившись, продолжил:

– Я, слава Богу, на государственной службе не первый год. Половину волос вон уже потерял. Уж никак не думал, что на старости лет всякая сопля зелёная будет меня учить и попрекать… Молчать! – он грозно рыкнул, заметив возмущённое движение Ведит. – Ты ещё многого не знаешь, деточка. Ты не знаешь, что наш доктор по приказу проверяющих всех больных заключённых мышьяком травил, чтобы, значит, закопали их без вопросов, и потом можно было бы новых набрать? Не знаешь. А я вот этой своей рукой подписывал бумаги о «естественной» смерти. И когда-нибудь ещё придётся подписать. И ты, если надо будет, ещё и не такую подпишешь? Ясно тебе?!

Ведит молчала.

– Ну, так как, хочешь, чтобы наш коновал и эту вашу Вельку к Пресветлому отправил? Или как??? Эта бумага, – комендант покровительственно похлопал по столешнице рядом с оплёванным листком, – даст ей хоть какой-никакой, но шанс. А от мышьяка никакого шанса ни у кого нет…

Ведит присела, взяла перо, макнула в чернила и размашисто вывела согласительную резолюцию. А плевок уже подсох; вроде как капелька воды попала.

Подсолнух взял подписанную бумагу, глянул мельком и бросил на край стола. Девушка молча вышла и хлопнула дверью.

– И не вздумай болтать там… кому ни попадя. А не то… – успел бросить её вдогонку комендант.

Вельку отправили на следующий же день. Она, синюшно-бледная, лежала на свежей охапке соломы и робко улыбалась провожающим. Ведит сунула ей в дорогу узелок с куском белого хлеба: доктор сказал, что при её болезни лучше кушать именно такой. Бабы стояли молча и хмуро, как на похоронах.

Наконец, на край телеги уселся один из местных державников со щитом на спине и положил на солому рядом с Велькой свой меч:

– Давай, трогай живей, надо успеть обернуться к сроку… И так задержались.

– Пшла-а-а! – гаркнул возничий.

Я начал соглашаться про себя, что химичка, ударяясь в бега, вела себя не так уж и глупо, как казалось на первый взгляд. Пожалуй, у державников имелись и другие веские причины желать, чтобы никто из вольных работников проклятого замка никогда бы назад в столицу не вернулся, а так бы и жил тут до самой смерти.

Баня – это наше всё

За разными житейскими размышлениями и воспоминаниями о былом, прерываемыми иногда пустяковыми мыслями о том, каким образом державники будут затягивать петлю сначала облавы на нас, а потом и просто петлю на моей шее – с умоляющей просьбой передать привет зарезанному мною их товарищу, да за перестуком копыт – день и закончился. Я рассчитал правильно: к заветной деревушке мы успели как раз вовремя, глухая ночь ещё не упала на возделанные поля и дикие, нестоличные леса, и лошади наши пеной не покрылись, хотя их уже начало покачивать.

Далее шло всё как обычно: я стучал кулаком в ворота, выколачивая ленивые ответы подуставших за день крестьян о том, где можно получить постой, потом подъезжал к указанной избе и долбился уже туда. Ах, нет, в тот раз стало не совсем так, как всегда: капризная девица в дороге прожужжала мне все уши о том, что ей нужно непременно баню принять, а иначе она ляжет на пыльную дорогу и будет ждать, пока её державники не подберут, и поэтому я искал не просто ночлег, а чтобы ещё там и баня стояла истопленной. День был не банный; в первом доме подвыпивший сонный хозяин нас просто послал дальше по дороге, в чертоги к Нечистому, не позарившись даже на лишний медяк. Во втором доме вдова нас пожалела и крикнула сынишке начать растопку: у одиноких женщин лишние медяки по всем углам не валяются.

Пока парнишка бегал во дворе, стуча дровишками, девчонка в покосившемся сарае стала усердно выполнять своё обещание, данное мне при условии, что я обеспечу ей тёплое купание. Сбросив свою курточку… Хм, как-то я неправильно начал описание её отработки, – у простодушного читателя наверняка уже сложилось убеждение, что я потребовал у неиспорченной пока жизнью аспирантки выполнения всяких низменных моих желаний и безобразий. А ведь я всего лишь согласился, что она моего коня почистит на ночь! И Чалку, само собой.

Девица подозрительно сноровисто распустила подпруги, сняла сёдла и принялась обтирать коней смоченной тряпкой, потом вытирая насухо другой. Тягать сёдла и потники ей было тяжеловато, но ведь сама ж напросилась… Я вышел со двора: требовалось срочно найти того, кто продал бы мне овса, пока деревня не задрыхла окончательно. У вдовы я, понятное дело, такой кормёжки не нашёл.

Глядя, как моя спутница уверенно черпает ведром воду из уличной кадушки и как управляется с конской упряжью, я понял, что моя «благородная» с ручным трудом знакома не понаслышке. Да кто ж она такая??! Из обедневших дворян?

Вечером хозяйка поставила нам миски с горячей пустой похлёбкой, в которую мы с Ведит, не сговариваясь, покрошили наше вяленое мясо, и даже вдове отсыпали, враз подобревшей. Получился вкусный суп с овощной ботвой – с голодухи мы умяли его за милую душу, за обе щёки. Жалко, что хлеба не имелось. Впрочем, на войне мне приходилось порой жрать и не такое…

Пока мы стучали деревянными ложками по глиняным мискам, хозяйка неспешно расспрашивала нас о житье-бытье и войне, конечно. Так как я боялся, что несведущая аспирантка сболтнёт что-то не то, то отвечал торопливо сам, иногда толкая Ведит под столом ногой и зыркая в её сторону пугающим взглядом, чтобы рот не открывала. Время от времени начинал плакать ребёнок – тогда просыпалась всклоченная хмурая девочка в грязной ночной рубашке и начинала с ним сюсюкать, менять тряпки. Пахло травой, дымом, трухлявой материей, мочой. Деревней и бедностью; в избе не горело ни огонька, и мы под конец трапезы уже едва-едва попадали ложкой в рот: хотя на улице ещё не стояла глубокая ночь, но очень уж окошки оказались маленькие в избе, – для сбережения тепла зимой, поэтому дневного света совсем не пропускали.

После ужина сын вдовицы повёл нас показывать баню: где шайка, где веники, где холодная и горячая вода. Паренёк вырос не по годам серьёзный: пока мы хавали, он и воды натаскал, и баню истопил, и рассуждал так уморительно-серьёзно. Не на весь жар протопил – лишь бы прогреть воздух, но да ладно. Хорошая растопка и времени требует больше, а когда ж нам мыться-то, за полночь?

Так как, по легенде, мы оба являлись лицами мужского пола, то было бы странно, если бы пошли мыться по одному. Что ж, сказав пацану «спасибо», мы с Ведит зашли в предбанник.

Меня в этом мире не шокирует уже ничто. Это я так раньше думал, до этого вечера…

– Я первой моюсь. Ты пока шмотки свои стирай: воняют, как после козла. Вот вода, вот тазик. Сунешься – убью, – и показала мне стилет в рукаве курточки.

Я сидел на лавочке, обескураженный. Вот ей-ей, и ведь мыслей-то никаких глумливых не было, и вдруг такое обращение… Зато мне стало сразу понятно, почему родная страна доверила этой совсем нестарой ещё аспирантке ответственное руководство сложным цехом. И не иначе, гоняла она там самых настоящих отмороженных каторжанок, направленных на вредную работу подготовки химических смесей, которые и разговаривают покруче портовых биндюжников, и всякие острые предметы всегда с собой носят, как ты их не обыскивай.

Вот так, полоская портянки в растворе печной золы и слушая за стеной водяные всплески между хлопками травяным веником по голому телу, я и сидел в холодном предбаннике, рассуждая о перипетиях бытия и прочих высоких материях.

Ведит вышла из бани, тонкая, раскрасневшаяся, томная, замотанная в какие-то тряпки. В руках она держала комок своего белья, тоже постиранного. Хотя в предбаннике разлилась уже глубокая темнота, я своим совиным взглядом не мог не заметить белизну девичьих рук, коленок, стройных ног. Она слегка задержалась, свободной обнажённой рукой расправила волосы, тряхнула головой:

– Что уставился, солдат? Иди, теперь твоя очередь.

Я сглотнул. У меня чуть рубаха из рук не выпала; нижняя челюсть отпала. Ведит была красавицей, несомненной красавицей. Особенно в полумраке. Как я вообще мог принять её за парнишку?! Порозовевшие щёчки, влажные, припухшие губки – где оно всё скрывалось раньше? Меня будто дрыном сзади по башке шарахнули, и все умные мысли враз улетучились.

– Я… Это… Сейчас, конечно.

Мои руки впервые в жизни стали мне мешаться; я совсем не знал, куда их девать. Ведит усмехнулась, посторонилась; я чертыхнулся и, шмякнув неотжатую рубаху на лавку, шагнул в баню.

Небольшая комнатка, три на три шага, низкий потолок. Все стены пропитаны горьковатым запахом дыма. Угли уже перестали быть красными светящимися рубинами, подёрнулись седым пеплом, так что темень там стояла кромешная.

Я нашарил вслепую ковшик, плеснул воды на каменку. Камни зашипели устало; пар оказался слаб. Ничего, сойдёт.

Хлопая себя полынным веником, я размышлял о том, почему же смешался рядом с полуголой девчонкой. Слава Пресветлому, мне доводилось видать девиц ещё более голых и врагов, кидающихся на меня с разными опасными для жизни штуками, но никому из них не удалось довести меня до замешательства. По крайней мере, после того, как я принял ремесло наёмника.

Засиживаться в баньке было нежелательно; я быстро намылился, окатился холодной водой, одел рубаху и штаны, постиранные накануне в столице. Ведит ждала меня в предбаннике; моя рубашка оказалась ополоснутой и отжатой. Я буркнул пару слов благодарности, принимая охапку своего свежестиранного белья, и мы вышли вдвоём во двор. После омовения тело словно помолодело, тянуло в сладкий сон, глаза слипались. Кое-как развесив свои шмотки по двору, я шагнул в избу и уверенно полез на полати, под бочок хозяйки.

Видит в замешательстве остановилась на пороге комнаты.

– Ну, ты чего, парень? – добродушным шёпотом (дети уже спали) спросил я. – Давай сюда, к нам…

И даже по тюфяку похлопал.

Ведит фыркнула – громче Чалки.

– Иди тогда на сеновал, – послышался полусонный голос хозяйки. – Лестница там к стене сарая приставлена – вот туда и иди.

Хлопнула входная дверь. Хозяйка прыснула сдавленным смешком; я тоже хохотнул.

Утром я, сладко потягиваясь, вышел во двор, вздохнул полной грудью утреннюю свежесть. Поспать бы ещё пару часиков, да поспешать нужно. Первые петухи пропели – пора в дальний путь.

Огляделся. Да, вижу: сарай, лестница, открытый квадрат окна.

– Эй, парень! Вставай! Пришествие проспишь!

В окошке появилось злое, припухшее личико Ведит с растрёпанной причёской тёмно-серого ёжика; кое-где в ней торчали сухие пожелтевшие травинки.

– Давай слезай. Ехать пора.

Головка исчезла, потом появилась вновь – в меня полетел старый башмак, переставший быть обувью лет десять назад.

– И тебе доброе утро, – несколько обескураженно проговорил я, убирая руку от рукояти ножа, куда она метнулась сама собой, и снова выпрямляясь в полный рост. Вот ведь дурная девка!

Ведит слезла вниз, ожесточённо виляя круглой попкой, и пошла в сарай седлать коней. На крыльцо вышла заспанная, помятая мною хозяйка, потянулась, блаженно щурясь ей вслед, на темноту дверного проёма:

– Береги её, солдат. Береги. Она – хорошая.

– Кого – её? – прикинулся я придурком.

– Да ладно уж. Я же вижу, как она на тебя смотрит.

Я захохотал, привлёк к себе хозяйку и жадно присосался к её мягким губам. Она, покорившись на пару мгновений, хлопнула меня по плечам своими крестьянскими ладошками, которыми можно и племенного быка пригнуть, вырываясь:

– Когда же вы, мужики, в войнушку-то наиграетесь?! Сил на вас уже больше никаких нет…

Я всунул в её тёплую ладошку несколько медяков; она сжала их в кулак.

Дорожная романтика

Выезжали молча. Ведит злилась, я забавлялся:

– Как тебе спалось, красотка?

– Я же мышей боюсь, гад! – зашипела она так злобно, что я ничуть не усомнился: будь мы не в пробудившейся деревне, а в чистом поле – порвала бы меня на куски и раскидала. На съедение этим самым жутким полевым мышам.

Завтракали на ходу. Так как еда немного успокоила девчонку, я начал учить её жизни, не приближаясь, однако, к ней на расстояние броска руки. Причём говорил я ей не то, до чего дошёл своим умом, а лишь повторял науку, переданную мне одним бывалым полковником, питавшим ко мне сыновью слабость и часто повторявшим, что хотел бы заполучить меня в постоянное подчинение. Я-то что? – всего лишь пижон городской, захотевший полевой романтики, а полковник являлся выходцем из старой обедневшей дворянской семьи, где в армии служили все мужчины, – от рождения и до самой смерти. Именно ему мы и передавали все сведения, полученные по его же заданиям.

Дворяне в «ночных совах», как правило, не служили. Эта работа – чисто за деньги, для безбашенных сорвиголов, а они были готовы рвать службу за копейку, но лишь бы в «штатных» войсках, за выслугу лет, со смешным понятием чести мундира. Полковник, общаясь с нами по-человечески, даже нам казался служакой не от мира сего. Но даже в «старой гвардии» ни одна шавка не могла тявкнуть вслух про него что-то неуважительное: её «ночные совы» и покромсали бы в лоскуты, втихаря.

– Запомни, студент: для того, чтобы заполучить нужные сведения, не обязательно рисковать и ловить того, кто в курсе всех дел, а потом вытряхивать из него душу. Если у тебя есть время, то нужно просто втираться в доверие к болтунам и дуракам. Они сами тебе всё расскажут, да ещё и вприпрыжку!

Пьянка – самый лучший способ завязать дружбу. Когда прибудем на место – будешь проставляться за знакомство, пока деньжат хватит… Ну, да, конечно, химики не пьют. Я и забыл. Особенно спирты. После рабочего дня, уголовников гоняя по амбарам… Всё, понял, забыли!!!

Ведит убрала стилет обратно в рукав.

– Ты, главное, покажи себя внимательным слушателем. Даже если противно слушать херь всякую. Я ж говорю: будь проще – и люди к тебе потянутся.

Если что-то тебе показалось очень интересным – ни за что не бросайся переспрашивать, выпучив глаза. Почти все лазутчики на этом и погорают. Наоборот, притворись равнодушной. Потом, малость погодя, кинь парочку наводящих вопросов, но не в лоб, не в лоб…

Есть верный способ: ты расскажи всякие ужасы про свой университет – забрось крючок. Если у них что-то наблюдалось похожее – тебе обязательно кто-то с восторгом расскажет о том, что у них, мол, тоже имелся «огненно-химический» факультет, и там творилось такое и вот такое. Может быть, и сейчас ещё творится.

Кстати, ты поняла, куда мы едем? В тот университет Божегории, где работал друг твоего профессора. Только ты будешь у меня не химиком. Или химиком, но не «огненным». Что сможешь преподавать?

– Математику, физику газовую… Химию земли. Это любой химик огня сможет.

– А химики воды у вас есть?.. Ладно, проехали.

Шуток Ведит явно не понимала. То ли детство у неё протекало тяжелое, то ли державники так её доконали, – до полного душевного бесчувствия, то ли работа с отпетыми уголовниками. Или всё сразу.

– Бумагу я тебе сделал. Не подорожная грамота, но для отмазки прокатит – тем более, в другой стране. Этот друг твоего профессора тебя в лицо помнит?

– Едва ли. Он как-то раз приезжал к нам, лет пять назад, но я тогда была ещё студенткой, а он посматривал на девиц постарше…

– Работает, небось, тоже в столичном университете?

– Конечно. В Славограде.

– Плохо. В столицах нам постой и харч дороже обойдётся.

– Только не тащи меня в такой же клоповник!..

– Не, ты же, типа, будешь девушка уважаемая, учёная… Будешь жить там, где тебе скажут.

Ведит помолчала, потом спросила, поигрывая стилетом:

– Тебе очень нравится меня злить, солдат?

Вот те раз! А я ведь даже ни сном, ни духом, безо всякой задней мысли.

– Стоп-стоп-стоп! Будешь жить там, где тебе скажут в университете, а не в доме терпимости. Я вот это имел в виду.

Ведит подняла свои невинные глаза к небу и сказала чистым, ангельским голосом:

– Боже, ты мне обязательно простишь убийство этого Клеста, я это точно знаю. Ну, быть может, не сразу, но всё равно простишь. Обещаю, я не буду его долго мучать.

В успехе нашей миссии я уже не сомневался.

– Да, Пресветлый, – поддержал я игру. – Ты обязательно простишь неразумную девицу, которая постоянно воображает невесть что. Она ж наукой смолоду обижена, обделена разумом.

– И простишь также одного вояку старого: его ж наверняка по голове стукали не один раз. Вот он и воображает себя могучим вепрем, время от времени.

– Да ты!.. Ты!..

Я выхватил плётку. Ведит весело завизжала и пришпорила вмиг ошалевшую Чалку. Я азартно хлестнул конягу и помчал следом, как молоденький новобранец. Ситуация оказалась интересная: наши кони знали седоков буквально пару дней, и у нас ещё не сложилось полного слияния с ними в движениях. Мой боевой опыт сказался: я догнал спутницу через четверть лиги и крепко обхватил за пояс. Ведит сразу сбросила ход, вырвалась:

– Но-но, без рук! Крестьянок будешь лапать!

Ах, да, что это вдруг со мной…

– Я вот просто соломку хотел снять, – я показал Ведит сухую травинку, сдёрнутую с её затылка.

Она суматошно замотала головой, теребя ладошкой волосы, как будто в них змея забралась.

Мой конь, воспользовавшись близостью к Чалке, сразу забросил свою морду ей на гриву, потёрся. Я раздражённо дёрнул повод:

– Ну, ты мне тут ещё давай! Нашёл время…

– А почему ты ему имя ещё не дал?

– Имена у меня закончились. Рыжик, Сивка, Ворон – я их по цвету масти называю или по породе.

– Конь – это ж друг человека. Он всё понимает, только говорить не может. Ему не кличка – ему имя нужно.

Я хмыкнул. У этих благородных – всё не как у людей. Чтобы конь что-то начал понимать – его ж дрессировать нужно, до одури. А после войны он всё забывает, зараза; приходится тратить время на освежение его памяти.

– Правда, лошадка? – вкрадчиво спросила Ведит, лаская Чалку.

Изменница Чалка согласно покивала головой. Вот скотина! Вернусь домой – непременно продам! Сразу на живодёрню.

– Ты имя должен сам придумать. Давай думай… Клёс-с-с-т!

Как будто на вкус моё имя попробовала.

Думать не хотелось. Я сунул в рот соломинку, снятую с головы Ведит, пожевал лениво. Негромко стучали подковы по дороге; солнышко спряталось за белое облако. Если конь – как человек, то свою кличку он должен получить тоже не просто так, а заслужить. Животное не может болтать, не может сгоряча вырвать глаз пальцем пленному при допросе, разозлённое потерей друга при захвате этого пленного, который, к тому же, наглый до жути – один глаз ему явно лишний, тем более – левый. Как же оно свою кличку заслужит???

Наглый коняга опять стал ластиться к Чалке.

– Да куда ж ты лезешь, леший?!

Вот так он и получил своё имя. А мне пришлось-таки в обед заниматься конской случкой. Пока я бегал рысью по бескрайнему полю, намотав поводья Чалки на кулак, пугая из густой травы разноцветных бабочек, заполошно стрекочущих кузнечиков и разных мошек, Ведит приготовила кашу с мясом и грибами, собранными ею тут же, в лесочке, пока костёр разгорался и вода закипала. Костёр, кстати, тоже сама запалила. Женюсь. Не убьют – обязательно женюсь. На ней. К чёрту крестьянок.

Я стреножил наигравшихся коней и рухнул на примятую траву:

– Блин, ну почему у них так всё сложно?! Да я в сечах так не уставал! Даже в тех, которые с погонями…

Чертовка лукаво скосила на меня прищуренный взгляд, выбирая кашу с ложки жемчужными зубками:

– А вам, мужикам, попроще хочется? Раз-раз – и на матрас? А побегать, поухаживать?

Я застонал, утирая горький, едкий пот:

– Ну её, к Нечистому, такую любовь! Одна беготня только… Все кости болят, – старею.

Ведит звонко смеялась; я сердито ворчал, черпая горячую кашу ложкой. Семейная идиллия – кажется, это так у благородных называется? Я пригрелся на нежарком предосеннем солнышке, а в голове само собой рисовалась наша грустная диспозиция.

Итак, уже утром стражам державы, нас опередившим, должно было стать окончательно понятно, что дожидаться нас по столичному тракту – бесполезно. Стало быть, они выслали ещё гонцов – предположительно, в Ангулем и в Армик, так как это – самые крупные города в стороне от тракта и ближайшие к выехавшему на перехват отряду: один – вправо от главной дороги, другой – влево. В них есть свои департаменты Службы безопасности державы, свой штат людей.

Эти державники, получив в руки наши описания, вскочат на коней и рванут в ближайшие крупные сёла. Там есть свои сельские писаря, которые перепишут полученные приметы преступников и отправят мальчишек по деревням, чтобы передать бумажки тамошним старостам.

А в городах, само собой, всех владельцев гостиниц, кабаков, харчевен тоже поднимут на уши. Также известят всех тайных осведомителей, чтобы они приглядывали за местными «малинами» и другими борделями.

Одним словом, будут перекрывать все места кормления и ночлега. Примерно через неделю вдоль границы с Божегорией не останется ни одной деревни, не получившей сообщение о беглецах, и эта смертельно-опасная волна облавы будет двигаться нам навстречу, к столице. Конечно, в глухих местах всякие грозные наказы слушают вполуха и к путникам особо не приглядываются, да очень уж мы парочка колоритная, – даже для военных времён. Вот если бы нам прибиться к какому-нибудь обозу – вроде как мы едем не сами по себе, а с другими людьми, но в стороне от тракта обозники ходят редко: можно нарваться на разбойников или дезертиров, готовых ради жратвы и наживы порешить кого угодно. Дороги тут узкие, с обеих сторон зажатые глухим лесом, – вот как здесь, где мы сейчас едем…