Текст книги ""Фантастика 2026-112". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Арлен Аир

У большинства вошедших серебро покрывало не только кинжалы, но и легло сединой на их бороды и виски. Однако, до сидевшего старика возрастом никто из них явно не дотягивал. Хотя тот и сидел, как пень, не обращая никакого внимания на вошедших, – тем не менее, в их позах ощущалась определённая почтительность к хозяину сакли. Все прибывшие гости никаких разговоров не начинали, хотя расположились на ковре вполне вольготно и вертели головой, окидывая меня оценивающими взглядами. Я, как ни старался, не мог узнать среди вошедших никого из тех, кто меня пленил, кроме того, что пытался мне зубы заговаривать, стоя возле Чалки. Причём, он оказался явно пониже «званием», так как сел не в общий круг возле ковра, а на кошме, как и я, от меня недалеко. Стало быть, из моих «знакомых» в сакле остался только он, да ещё второй головорез, стоявший за моей спиной, – если только он не подошёл ко мне уже в селении.

Вдруг послышался хруст сломанного дерева. Я невольно заозирался, и только потом сообразил, что это старик сказал только одно слово, подняв свою голову с блеклыми глазами. Уважаемые гости, как по команде, замерли, склонившись, сложив руки крест-накрест на груди так, что пальцы оказались возле плеч. Потом выпрямились, положив ладони на колени.

Старик сказал ещё что-то.

– Как твоё имя? – как ни странно, пленивший меня говорил на вполне приличном божегорском языке, без дурацкого наигранного акцента. Пожалуй, даже лучше меня.

– Вепрь, – ответил я равнодушно.

Старик вновь что-то прохрустел.

– Ты врёшь, шнырга и сын шнырги! – злорадно оповестил меня толмач. – Наш вождь умеет распознавать проклятых лгунов!

Я пожал плечами: подумаешь, великое искусство. Я и сам кое-что умею, так как полковник мне дал несколько уроков такого распознавания.

Между тем вождь о чём-то заговорил с командирами. Похоже, отдал им инициативу допроса, так как снова умолк и, склонив голову, ушёл в свою нирвану, а вопросы мне задавали уже другие люди, из пришедших:

– Что ты делал возле королевского замка?

– Гулял. Дышал свежим воздухом. Врачи сказали, что горный воздух для здоровья очень полезен.

– Издеваешься, шнырга?!!

– А разве в том лесу гулять запрещено?

– Ты кто такой? Те не божегорец. И на нихельца тоже не похож.

– Я – просто человек.

– Ты – вонючий шнырга! Ты – шпион!

– Зачем же спрашиваете, раз и сами всё знаете?

– Кто тебя послал?

– Да никто. Я сам пришёл, – и ведь ни слова тут я не соврал, чем, похоже, обозлил своих врагов до предела. Конечно, за шпиона больше платят, а за одиночку, который сам по себе таскается по горам, много ли премии отвалят? Так, на горбушку хлеба. Из-за этого не имело смысла тащить меня к чёрту на кулички и беспокоить шибко занятого вождя допросами.

Интересно, когда меня начнут бить? Ну, чтобы я назвал себя нихельским шпионом, и меня можно было бы со спокойной совестью продать Его Величеству по сходной цене? До чего же в этом году у меня война плохой получается: получаю то от обыкновенных разбойников, то от дикарей каких-то, а денежек – ни даже паршивой погнутой монетки не перепало, пока что одни только удары получаю.

– Ты врёшь! Ты всё врёшь! Ну, ничего, мы научим тебя любить правду, вонючий шнырга…

И что это они запахом меня попрекают? От самих, можно подумать, разит только одними фиалками. Ну, сейчас начнётся…

Один из горцев что-то решительно сказал, подняв руку ладонью к зрителям. Пару мгновений длилась тишина, которая взорвалась (эко мне словечко-то «химическое» прилипло…) бурным водопадом горячих слов и, похоже, весьма возмущённых. Возмущались горцы явно не мной, а тем, кто это сказал. Сказавший, между тем, сначала отмалчивался, а потом снова упрямо бросил несколько слов, похожих по звучанию на те, первые. Наверное, повторил свою фразу, причём уже повышенным тоном. Джигиты стали всплёскивать руками, как облапошенные на рынке бабы, и, как будто бы, стали готовы даже схватиться за ножи.

Опять послышался хруст сломанного дерева.

Все разом замолчали, а те, что успели вскочить на ноги, послушно плюхнулись на ковёр, повторив жест скрещения рук на груди.

На этот раз старик даже не стал поднимать взгляд. Похоже, и глаза не открывал. Он начал что-то говорить, причём его текст по звучанию очень сильно напоминал пересказ какой-нибудь старой сказки или баллады, как будто уважаемый дедушка назидательно втирает своим малолетним внукам что-то очень и очень важное из истории родного края. Тем не менее, гости очень даже уважительно внимали рассказчику и покорно помалкивали, склонив головы – у нас даже дети зачастую так родителей не слушаются, как слушали эти воины немощного старика.

– Гракхо? – послышался итоговый вопрос-хруст. Ну, вождь сказал что-то вроде такого.

– Гракхо! – покорно отвечали джигиты в один голос, вновь подняв ладони с колен на плечи.

Старик замолчал. Тот гость, что внёс сумятицу в уважаемое собрание, поднялся на ноги, подошёл ко мне, вынул кинжал.

«Это он что, зарезать меня предлагал, как собаку, что ли, не требуя премии?»– метнулась у меня паническая мысль. Подошедший, между тем, быстро разрезал мои путы и кивнул мне на выход:

– Пошли за мной. Я сказал, что ты – мой гость, и тебя теперь никто не имеет права тронуть, пока не убьёт меня.

Я послушно поплёлся за ним следом, опасливо покосившись на сидевших горцев, но они даже не пошелохнулись.

Мы вышли на улицу. Я невольно присвистнул: поселение очень сильно смахивало на самую настоящую крепость, да ещё какую! Его обнесли каменной стеной высотой с человека, чтобы можно было стрелять из лука, стоя в полный рост. Стену эту, правда, выложили без раствора, да только никто же не затащит в такие крутые горы ни стенобойные орудия, ни требушеты, никакая армия: их тут невозможно использовать, – а руками такое заграждение всё равно не опрокинешь. В основании уложили крупные камни (кто и как их только тащил!), а к верхней кромке толщина защиты уменьшалась, т. е. в разрезе стена выглядела бы как трапеция. Она казалась очень старой, так как зазоры меж камнями забились от времени пылью, превратившейся в землю, в которую давно вцепились корнями упрямые травы, рождаясь и умирая между этих валунов и плитняка. Кроме того, сами камни покрылись жёлто-зелёными пятнами мха, казавшегося их древней бородой.

Дома в селении тоже выстроили из всевозможных размеров плитняка. Те, что победнее, также строились без раствора, просто подбирались камни подходящего размера и подгонялись поплотнее друг к другу. Получалась эдакая каменная мозаика. Вот только размеры жилищ не впечатляли: мне невольно хотелось назвать их конурками. Оно и понятно: это сколько ж требовалось потратить сил и времени, чтобы, перебирая камушки, выкладывать их с минимальными зазорами? А если при этом ещё и общую стену строить?

Селение, похоже, постоянно расширялось, и поэтому горцы строили новый защитный пояс. Старые строения оставались уже внутри крепости, и их разбирали на постройку новых. Оставались невысокие каменные парапеты, местами служившие границей для разделения земельных участков разных хозяев, а то и просто шедшие вдоль улицы. По ним прыгали мальчишки, играя в войнушку.

Я прикинул количество жилищ, т. е. и возможное количество жителей, потом оценил объём всех каменных кладок, – и крепостной стены, и домов, затем разделил мысленно строительный объём на примерное число проживающих: получалось, что муравьи, по сравнению с местными жителями, – сущие бездельники. Правда, внешняя стена, как было видно, уже давнишняя, да и строили её, скорее всего, в течение жизни нескольких поколений, но, всё же, поворочать тяжести горцам пришлось немало. Небось, и рабы им усиленно «помогали»…

Мне опять стало хуже. Затекшие от пут руки, ставшие сине-багровыми, стали постепенно расходиться, и меня начало ломать такой страшной болью, что аж искры из глаз сыпались. Я, шагая боком вперёд, старался ступать осторожнее, оберегая отбитое пинками тело, и выглядел довольно комично. А теперь стал ещё и руки свои к телу прижимать, рожи корчить всяческие, выгибаясь в разные стороны. Мальчишки, шедшие за нами по пятам, что-то издевательски верещали вслед, явно дразня и нарываясь, но мне было не до них.

Мы зашли в дом моего покровителя. Он что-то сказал, и молодая женщина, лицо которой оказалось закрытым снизу чёрной тканью, бросилась хлопотать по хозяйству.

– Садись, – он кивнул мне на кошму.

Я сел на пол и огляделся. Если в доме вождя после прихода всех гостей стало тесновато, то тут они уместились бы только плечом к плечу. Никаких ковров не видно, а у вождя они висели и на стенах тоже. Тут же они завешаны самой обычной кошмой. Само жилище поделено на несколько частей свисающим пологом, вместо стен. Эта занавесь представляла собой плотную цветастую ткань, пропахшую дымом и неистребимым запахом овчины.

Я начал приглядываться к хозяину. Горец как горец: поджарый, носатый, в архалыке и папахе. Он тоже присел на кошму, но не на колени, а скрестив ноги перед собой. Затем устало снял папаху и отложил рядом с собой.

– Кудрявый??! Ну, ты… даёшь…

Я был потрясён. Уж на что война отбила у меня острые чувства, но тут произошло такое… Просто слов не находилось, пропали все разом. Я прочистил горло:

– Хм, мда. Никогда не привыкну к твоим исчезновениям. И к появлениям теперь тоже привыкать придётся… Ты нахрена такую бороду себе отпустил?

– Гость сначала должен вкусить угощение хозяина, – назидательно сказал мне, своему командиру, этот сын не пойми уже какого народа.

Что ж, хорошая традиция: моё брюхо уже откровенно урчало. Женщина поставила нам по большой чашке с горячим бараньим бульоном, в котором плавали кусочки крутого теста и накрошенной пахучей травки. Мясо подала почему-то на отдельной тарелке и тоже обсыпанным травяной приправой.

Я, по незнанию, жадно черпанул вроде бы негорячую жидкость, паром не клубящуюся, укрытую плёнкой прозрачного, спокойного жира, и едва не заорал: обжёг язык. Потом уже осторожно, обдувая, черпал вкусный бульон поданной деревянной ложкой, жевал варёное тесто, прихватывал куски баранины с тарелки.

Вполне так недурственная еда у Кудрявого. Походная жизнь научила нас довольствоваться тем, что есть, и мы чего только не перепробовали. Главным мясным блюдом на войне оставалась конина: после боя всегда остаются раненые и покалеченные лошади, которых добивают и пускают в армейские котлы, так что мы все не имеем предрассудков, каких животных можно кушать, а каких – нельзя. Так что никакой бараниной меня никогда не смутишь.

После обеда желудок сразу успокоился и настроил меня на благодушный лад. Даже боли как будто уменьшились.

– Кучеряво ты устроился, Кудрявый… – начал я неизбежную беседу.

– Не жалуюсь, – тот был, как всегда, скромен, если ему перепадало что-то жирненькое.

– И как вот всё это, – я обвёл рукой себя, – прикажете понимать?

– Меня в тот день горцы в плен взяли и в свои горы привезли. Лошадь подстрелили, зараза такая. Поставили тут на рабские работы, требовали, чтобы я письмо о выкупе домой написал.

– А ты что?

– Да, вот так сяду и начну писать: «Дорогая мама, я пошёл на войну, чтобы побольше заработать, поэтому высылай мне все свои сбережения: я в плен попал.» Уж лучше сразу со скалы спрыгнуть.

– И вот это, – я опять обвёл рукой вокруг себя, – тебе дали за большие успехи в рабском труде? И на совет старейшин пригласили из чувства глубокого уважения?

Кудрявый самодовольно улыбнулся:

– Жить надо уметь, командир…

– Уж научи, как, будь любезен!

– Надо их веру принимать. Для начала. Потом сделать что-нибудь полезное. Я вот тут, в горах, три клана успел помирить, парламентёром ходил по их сёлам, с вождями договаривался. Несколько раз мне глотку перерезать собирались, – но ничего, отбрехался. Так что уважаемым человеком стал, жену вот получил, детей завёл…

– Ух, ты! А, это… как тут свататься, и вообще?..

– Да так же. Помирил их с соседним кланом, а потом мне вдруг объявляют: «Давай бери себе жену за свои такие успехи. У нас вдова молодая есть: муж ей нужен, чтобы кормить, содержать, помогать по хозяйству.» Отказываться было невозможно, так как этим я оскорбил бы вождя, а оно мне совсем ни к чему.

– А убежать не думал?

– Конечно, думал. Но за мной постоянно присматривали, даже когда веру их принял. Хрен тут от них убежишь: они ж свои горы как свои пять пальцев знают, а у меня до свадьбы и коня-то не имелось. А потом женился, и привык как-то, два пацана родилось. У жены до меня ещё и своя дочка родилась, от первого мужа – вот так и живём теперь. Я уже несколько раз за Божегорию ходил воевать: и на коня заработал, и лавку свою в столице открыл: мы там вино продаём, которое делают в разных поселениях, – даже из тех, с которыми раньше враждовали. А также виноград сушёный, вяленую конину и ещё кое-что, по мелочи… – Кудрявый снова улыбнулся, довольный собой. – Здешний народ – простой такой: им бы лишь мечами махать, и до меня никому не пришло в голову торговлю в столице организовать, а я теперь им сделал источник дохода. Конечно, от этой лавки, в основном, выручку вожди имеют и используют так, как сами считают нужным, но и мне на кусок лепёшки хватает, – и он мне подмигнул многозначительно. – Я думал и продажу коней организовать, да только тут, такое дело, травы очень мало: одни только камни кругом, и поэтому поголовье скота никак не увеличишь, только в расходах увязнешь. Виноград – другое дело: он растёт на таких склонах, где даже овец пасти трудно.

Услужливая молодая женщина поднесла нам пиалы с кислым молочным напитком, который Кудрявый с удовольствием начал прихлёбывать:

– Пей, командир: после баранины через полчаса обязательно надо кумыс пить, чтобы желудок нормально работал.

Я прихлебнул: кислятина. Но, раз положено, – сделал несколько глотков.

– Если ты ловкий такой, то что же у себя дома торговлю не организовал?

– А на какие шиши, командир? Я же младший в семье: отцу старший брат помогать начал – он и все дела под себя утянул. Отец мой жив ещё, наверное, так что сколько ж мне ещё дожидаться раздела наследства? А тут мне для начала деньги, можно сказать, всем миром собирали: сумел я убедить того, кого нужно… Но, если бы прогорел, то мне бы точно башку срубили, как пить дать. Здесь с этим строго: чуть что не так – голову с плеч долой. Зато охрана у моей лавки такая, что вся шпана её за лигу обходит.

– Слушай, а почему тебе разрешили взять меня с собой? Ведь не хотели же? И что такого им вождь сказал?

– Он сказал: если джигит сказал своё слово, то мы все должны уважать его решение. Мы не можем убивать наших воинов за свои решения, иначе будет разлад и хаос, а потом – всеобщая гибель. Примерно так.

– Да-а-а-а, умный дедушка попался…

Вечером мы, ради встречи, выпили пару кувшинов вина, которое Кудрявый в столице продавал. Уложили меня спать в комнате с детьми.

Утром я оседлал возвращённую мне Чалку и тронулся в обратный путь. Кудрявый провожал меня до королевского тракта. Быть может, мы накануне ехали какой-то другой дорогой, но только я не увидел ни обрывов, ни реки, шум которой вчера слышал вполне явственно. Мы молчали. Говорить, собственно, было не о чем. Конечно же, я ни полсловом не обмолвился своему бывшему подчинённому, за каким таким лешим меня понесло к королевскому замку, затерявшемуся в местах, известных лишь Нечистому, а он тактично не спрашивал, помня о дисциплине и субординации. У них тут, однако, очень странные понятия о патриотизме и служении Его Величеству. Ведь только деревенский простачок мог бы поверить, что возле королевского замка совершенно случайно оказался конный наёмник, которому вдруг захотелось привязать кобылу и погулять по природе, и поэтому его следует отпустить восвояси. Конечно, такого любителя гор нужно непременно доставить «куда надо» и вытрясти из него всю душу. Но, вот, поди ж ты, один джигит сказал: «Он мой гость!»– и всё, пойманный сразу становится неприкосновенным, которого никому нельзя трогать и который может топать на все четыре стороны. Что он делал, зачем, какие такие последствия могут быть – всё становится неважным.

Мы созерцали снежные вершины гор. Один раз остановились возле родника с пронзительно холодной водой и напились. Пожалуй, ради такой красоты имело смысл и остаться, но я всё-таки в душе человек городской, и сельская идиллия, тем более – горная, не по мне. Зимой тут наверняка ветра ещё те…

И вот он, королевский тракт. Я еду один. Мы попрощались с Кудрявым, похлопали друг друга по плечам, и едва ли теперь снова встретимся. Я ничего ему не рассказал не только о цели своего путешествия, но и о Ведит, даже намёком. У меня наша с ней длительная поездка породила непонятные мне пока чувства, и, опасаясь их растерять, я не желал болтать о них направо-налево. К тому же, у меня закрепилась уверенность, что девушке, в её положении, сейчас вовсе не нужны новые приключения, и лучше ей отсидеться в спокойном месте, где есть и заработок, и бесплатный ночлег.

А вот как оно будет потом – я и сам не знаю. Мне, для начала, нужно ещё на родину как-нибудь добраться. Пока я дома обустроюсь, пока то, да сё, да пока нынешний конфликт (война?) завершится – слишком много воды утечёт. Как знать, может этот безжалостный поток времени смоет и мои чувства, а в чувства девушек я вообще не особо-то и верил. Поэтому мне не то, что Кудрявому – даже себе-то сказать было нечего. Да и не те у нас с ним сложились отношения, чтобы выкладывать друг другу самое сокровенное. То, что он не забыл понятия вечного братства тех, кто служил в «ночных совах», – уже хорошо. Вот тот же Сазан: даже если бы у него имелся приказ о моём задержании – уверен: в этом случае он бы меня просто «не узнал». И я, в свою очередь, никогда не стал бы его убивать, даже при силовом прорыве из столицы.

На дорогу мне навстречу выехали два горца. Я сразу узнал «зазывалу», пытавшегося вчера меня отвлечь, и поэтому резко обернулся назад. Ага, и кто бы сомневался: там из леса выехали ещё трое, причём у одного вся левая сторона лица представляла собой багрово-синий кровоподтёк. Это, стало быть, тот, которого я в той вчерашней стычке кулаком приложил.

Я подчёркнуто-неторопливо отвёл Чалку к обочине:

– Так, в чём дело? Я же гость вашего джигита.

– Ай-ай, зачэм так гаварыш? – опять начал глумиться Зазывала, натягивая «горский» акцент. – Ты уже нэ гость. Ты уже путник.

Ах, вот оно что… Закон суров, но лазейку-то всегда найти можно. И ведь верно, не поспоришь: я уже не в гостях.

Я неторопливо вытащил метательные ножи. Кажется, горцы не поняли, что это – не простые ножики колбасу резать, а опасное оружие ближнего боя.

– У вас и так много вдов. Зачем вам ещё пять? – спросил я спокойным, рассудительным голосом. – Или вы все неженатые?

Послышался дружный шелест выхваченных мечей. Один всадник снял с плеча аркан. Этот для меня сейчас самый опасный враг.

– Зачэм так гаварыш, дарагой? Зачем вдов? Сдавайся давай. Мы нэ будем тебя бить, слово даю.

Воины между тем постепенно приблизились, прикрываясь щитами. Но арканщик скакал без щита – и тут же словил мой нож в открытую грудь. Ну да, зачем нам доспехи, они же только лишняя тяжесть. Хрипя и задыхаясь, неудачливый арканщик стал валиться наземь, ухватив вонзившийся нож за рукоятку.

Оставшиеся быстро опомнились, приподняли щиты, закрывая даже головы, и судорожно пришпорили коней. Получилась не лавинная атака, а бестолковый навал. Я тоже стронул Чалку в сторону тех, кто располагался ближе ко мне, к Зазывале, и всадил второй нож в шею коня его товарища, вырвавшегося вперёд. Животное всхрапнуло, шарахнулось, а горец, не ожидавший внезапного рывка в сторону не раз проверенного коня, потерял ориентир и не смог нанести мне удар, так как его пронесло немного правее меня, чем требовалось для атаки. Зато я, выхватив меч, успел ударить его кончиком по затылку, а потом, возвратным движением, отвести меч Зазывалы, мчавшегося с левой от меня стороны.

Я ещё и ещё раз дал шпор Чалке, вырываясь на простор дороги, оставляя Зазывалу позади. На меня налетели сразу двое, обходя с двух сторон. Я переложил меч в левую руку, отбил удар одного воина, а второму – тому, который явился с синяком, – метнул нож в живот, так как он, замахиваясь на меня, полностью открылся, отведя щит.

Никаких чудес: в «ночных совах» мы в свободное время не пухли от безделья, а непрерывно тренировались. Как всадник должен располагать свои ножи, чтобы, оказавшись один против нескольких врагов, метать их один за другим? Меня бывалые бойцы этому научили, и вот сейчас я этой наукой вовсю пользовался.

Итак, мясорубка ещё не началась как следует, а уже трое врагов вышли из боя. Зазывала, развернувшись, правильно оценил ситуацию и удержал своего последнего горячего друга, что-то прокричав ему на своём языке.

– Стой, стой! – крикнул он уже мне, забыв про акцент. – Мы тебя не видели, ты нас не видел, понятно?

– И что, потом мне в спину ударите из засады?

– Зачем так говоришь? Мы не шнырги какие, мы в спину никогда не бьём.

– А как же кровная месть?

– Какая месть? За смерть в честном бою никто у нас не мстит никогда.

Что ж, горцы, надо признать, обладали и особой мудростью. Видя, что ситуация становится безнадёжной, что стенку врагов никак не проломить, и поэтому бой превращается в тупое избиение до последнего человека с обеих сторон, они не менее дружно бросали поле брани и уносились прочь. Но при этом горцы трусами не были: если напали на них, а не они сами, то в этом случае их воины стояли до последнего живого и спину не показывали.

Я тронулся дальше в путь, опасливо оглядываясь назад. Но Зазывала с последним уцелевшим уже хлопотали возле своих товарищей и на меня не обращали никакого внимания.