Текст книги ""Фантастика 2026-112". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Арлен Аир

– Вот и я так думаю, Ваше сиятельство! – с воодушевлением поддержал его я. – Ну её, Нихелию эту! А Клёст ещё может и пригодиться, – мало ли что.

– Что ж, придётся нам отказать Нихелии ввиду того, что местоположение Клеста нам в данное время неизвестно. Но и он в будущем должен жить так, чтобы мы не разочаровались в своём решении. И чтобы поменьше вращался в тех кругах, где для общения клички используются… А Вы можете идти, молодой человек. Если понадобитесь – будете оповещены.

Ну вот, и никакой мне благодарности – вся слава Клесту досталась. Хотя иной человек на моём месте прыгал бы от счастья, что министра внутренних дел видел – и жив остался, и на каторгу далёкую не загремел.

Чтобы не одуреть и не раскваситься, я устроился на службу в городскую стражу, вопреки своим правилам. Хотя какая у нас стража: два десятка мужичков, старавшихся отлынить поелику возможно да их начальник, усатый толстый дядька, из бывших вояк. Мне же было, что называется, некуда силу девать: когда я не был занят, мысли о беглой химичке врывались в мою голову, разрушая мозги не хуже палицы. Поэтому я охотно ходил на ночные дежурства, цапался с хулиганьём и ворами, вызывая изумление и у них, и у стражников. С такими замашками мне карьера, конечно, никак не светила, но я за это, сами понимаете, не убивался. По мне хоть весь город разграбь – плакать не стану, но, если попался под меня – всё, хорошего не жди: хотя бы пинок, но от меня обязательно получишь, и мне плевать, сколько вы там начальнику стражи отстёгиваете: я же вас насмерть не убиваю, не так ли?

Моя логика всем казалась непонятной, – я оказался чужим и для стражи, и для ворья. (Хотя со стражниками я бухал в кабаке вполне исправно и безотказно: это тоже издавна сложился такой проверенный способ убить время. При этом я как бы не замечал, что стражники платили не всегда.) Только горожане со мной приветливо раскланивались, улыбаясь заискивающе. Да наплевать.

Опять на войну?

В один из самых обычных, незапоминающихся дней меня вызвал сам начальник городской стражи. Я заявился, безо всякого смущения поставил своё копьё в угол его кабинета, подошёл и молча уставился на пригласившего: чего надо? Тот кивнул, пожевал губами, а потом и удивил меня сверху до низу:

– Тут, значит, дело такое… Поступил приказ: нужно срочно выдвигаться к границе и быть готовыми к военным действиям. От нашего города требуют выставить трёх конных ратников из состава городской стражи. Пойдёшь ты, Гном и Гвоздь. Главным, само собой будешь ты. Вот тебе записка: пойдёте с ней на конюшню и выберите там себе трёх коней. Вот тебе ещё бумажка: зайдёшь потом к казначею и возьмёшь «полевые» на месяц, на троих.

Он встал и подошёл к карте нашего уезда, висевшей на стене за его спиной:

– Сначала нужно заехать вот в это село: там вы возьмёте ещё охранников. Будете сопровождать тринадцать телег до самой границы. Эти телеги с провиантом прибудут туда из разных деревень нашего уезда. Всё уже давным-давно известно: из какой сколько чего положено поставлять в армию в случае войны, так что должно быть именно тринадцать телег, не ошибёшься. Всё понятно?

Мне непонятным представлялось только одно: как я дошёл до жизни такой, что отправляюсь на войну в качестве обозного конвоира??? Я, командир «ночных сов»! Между тем, сей факт встал передо мной совершенно неоспоримым: у меня есть подписанный годовой договор на службу в городской страже, и, стало быть, моя страна в течение года может располагать мной, как ей заблагорассудится, при этом выплачивая жалование обычного стражника, безо всяких там премиальных, – только с надбавкой на подъёмные и полевые суточные.

– Мне непонятно, зачем такая спешка? Ещё даже и снег не выпал. Если нужно угробить мужиков, то лучше подождать ещё недельку, чтобы уж наверняка, – ответил я издевательским тоном.

Наш начальник почесал пятернёй затылок, хмыкнул:

– Да, я тоже никогда в жизни не видел, чтобы война начиналась поздней осенью… Но тут уже не мы виноваты: есть сведения, что армия Нихелии ускоренным маршем движется к нашей границе. Похоже, с божегорцами они быстренько примирились, а до зимы хотят от нас отхватить кусок пожирнее…

Я только рот раскрыл: вот так новость! Мы с Нихелией не воевали лет эдак десять; я как раз за этот срок успел себе в «ночных совах» карьеру сделать. Скорее всего, извечные противники, заимев «адское» оружие, решили войну друг против друга не начинать, а отхапать у соседей, оглушённых этим оружием, участки получше да и уйти на зимние квартиры. Но я, конечно, не бросился объяснять начальнику, чем нам угрожает близкая война с Нихелией. Во-первых, не факт, что её армия вообще дойдёт до нашей границы, а не встанет на зимовку, распустив наёмников. Во-вторых, даже если Нихелия начнёт войну, то совсем не обязательно с «чёртовыми горшками». Но лично я в войну с Нихелией никак не верил, поэтому ничего своему начальнику и не сказал, – только взял записку и список грузов, которые мы должны сопроводить, и распихал по карманам.

Гном в тот день дежурил возле рынка, а Гвоздь вообще имел выходной. Я торопливо шёл к рыночным воротам, используя копьё как посох, и мой озабоченный вид невольно притягивал взгляд прохожих: обычно на моём лице читалась только смертная тоска или непроходившая скука. По крайней мере, никто не видел, чтобы я вот так использовал копьё при ходьбе: обычно я носил его на плече.

Гном с напарником о чём-то базарили с какой-то бабкой. Я хлопнул его по плечу:

– Давай со мной. Приказ командира.

– А чо такое?

– Потом узнаешь. Не здесь.

Гном пожал своими широченными плечами и поплёлся за мной.

Вот если бы Вы, дорогой мой читатель, служили бы начальником городской стражи и получили приказ отправить трёх человек в дальний путь, – кого бы Вы выбрали? Правильно: самого неудобного и самых бесполезных. Вот и наш командир не растерялся. А я теперь, за свои гроши, обязан буду охранять важные грузы и за этими обормотами ещё приглядывать.

Гном был невысок ростом и невероятно пузат. Одним словом, гном – он и есть гном. С такой грузной комплекцией он не мог гоняться за уличными воришками, а вот драки разнимать – самое то. Пожалуй, даже слишком то: после его задушевных ударов драчуны запросто могли остаться вечными калеками, т. е. происходил большой убыток государевой казне, при хронической нехватке в нашей несчастной стране мужских рабочих рук. Конечно, Гном когда-то воевал в нашей армии, – не наёмником, простым солдатом, но получил отставку и с годами начал быстро расти вширь. Кажется, чем шире становился, тем больше пил пива, а, если по пьянке почему-то злился, то сам становился страшнее любого бандита, хотя обычно казался простым таким мужичком, беззлобным. Плохо, что Гном совершенно растерял навыки «работы» с оружием.

Гвоздь же являлся совершенной противоположностью Гнома: высокий и худой. В жару предпочитал носить шлем с широкими полями, чем, собственно, и заработал себе такую кличку. Гном имел бороду, а Гвоздь – брился, оставляя себе только усики, стоявшие домиком. Лень родилась раньше его; даже доспехи свои он напяливал кое-как. Предпочитал кое-что «не замечать», чтобы не портить себе и людям настроение, а вот такое отношение к работе нашему командиру почему-то не нравилось… Такой стражник – что он есть, что его совсем нет – невелика разница: только место занимает и оружие носит, а деньги ему плати, как настоящему служивому.

Мы с Гномом подошли к его невзрачному домику. Я пнул несколько раз ногой покосившиеся воротца, пяткой: заполошно залаяла дворовая шавка.

– Чаво надо? – из дома вышел хозяин в грязной рубахе и почесал пузо.

– Пусть твоя баба тебя в дорогу собирает! – крикнул я ему. – Жратвы бери побольше! Завтра мы втроём из города уходим, надолго. Давай топай за нами: коней будем выбирать. Оружие с собой не бери. Это – приказ начальника! Быстро давай! Дел сегодня много…

Гвоздь чертыхнулся, сплюнул, потопал в дом. Заголосила невидимая для нас хозяйка, как по покойнику. Стражник вскоре вышел, кое-как расправляя доспехи, бросил за спину: «Не реви!» и открыл калитку.

Я знал, что людей надо готовить к сражениям задолго до того, как они попадут на поле битвы. Всё, что было пока в моих силах: держать этих двоих на коротком поводке. Поэтому я нарочно шёл по улице широким шагом и покрикивал на своих спутников. Гном быстро запыхался и начал ронять крупные капли пота, а Гвоздь, не отягчённый никаким оружием, только мрачно сопел, когда я их поторапливал.

Начинали сбываться мои самые страшные кошмары: я становился командиром в «обычной» армии, принимал ответственность за жизнь людей, воевать не умевших, да ещё и за сохранность государственного имущества. При этом жалование моё оставалось совсем не то, что у армейского офицера…

Вы, уважаемый читатель, наверное, думаете, что кони, которых страна содержит лично для себя, должны быть лучшими из лучших? Увы, не знаете Вы нашей жизни. Ну, скажите на милость, на кой нужны породистые скакуны в провинциальном городке, хоть и не до конца забытом Пресветлым, но всё же не столичном??? У нас тут нет таких длинных улиц, чтобы пускать по ним конные патрули. Нет и войск. Как я говорил, вся наша местная армия – два десятка мужиков, припухших от спокойной жизни. А лошади нужны, в основном, для почтовой службы. Конечно, гонцу со срочным поручением хороший скакун никак не помешает, да только сколько их бывает, этих срочных поручений? – раз-два, и обчёлся. За десять лет. Не оправдается содержание ТАКОГО коня: на эти деньги можно платить жалование трём-четырём писакам, не меньше. Ничего, доедет гонец и на кляче: не барин.

Подошли к городской конюшне. Я постучал.

Вышел небритый мужик в чёрном фартуке, с запахом застарелого перегара. Я протянул ему бумагу:

– Коней, троих, сегодня же.

Мужик вальяжно мотнул головой в сторону ворот: заходите. Мы ступили в полутёмное помещение.

Судя по запаху, тут располагался свинарник, а не конюшня. Я, изумлённый, топал по земле, засыпанной мусором вперемежку с фекалиями, вертел головой, выискивая нужное животное. В одном стойле работала – о ужас, неслыханное дело! – утруждённая баба, с трудом разгибаясь, чтобы отбросить вилами очередную порцию конского навоза. В кормушках я заметил остатки такой еды, что отпали все сомнения: тут несчастных животных не только содержали, но и кормили так, как свиней.

Мда, воевать за Родину, оказывается, вовсе не такое простое дело…

В нашей конюшне содержалось всего-то пяток лошадей, так что выбирать было особо нечего. Увидев битюга-тяжеловоза, на котором у нас вывозили всё то, что золотари вычерпывали из уборных, как городских, так и личных, и сравнив его размеры с фигурой Гнома, я, не колеблясь, показал на него пальцем сопровождавшему нас мужику:

– Вот этого выводи.

– Дык ведь оно же… самим нужен.

– Быстро давай! – я прикрикнул. – Я не на прогулку иду, и торговаться с тобой не собираюсь!

Так как нам давали только по одной лошади, без заводных, то я не собирался дожидаться того момента, когда Гном продавит спину «обычной» коняге, и мы, как дураки, будем таращиться на него, пешего, в таких местах, где кони табунами не пасутся, и думать: то ли бросать его одного, то ли самим сесть с ним рядом.

Гвоздь выбрал себе коня сам. Я лишь мельком глянул на его выбор: ладно, лучшего тут всё равно не найти.

В пристрое, насыщенном запахом старой кожи и железа, мы потом выбирали себе войлочные потники, уздечки и сёдла. Я, вздыхая, перебирал изделия криворуких мастеров, созданные по принципу «зато дёшево». И кони измаются, и нам нелегко будет. Но, так как я после похода по двум странам остался гол, как сокол, то приходилось довольствоваться тем, что дают.

Гвоздь, слава Пресветлому, верхом ездить умел, поэтому оседлал выбранного коня сам. Коняга, заморенный жизнью, уныло позволял ему делать всё, что нужно, и не сопротивлялся. Моя кляча вела себя точно так же. Битюг для Гнома оказался мерином, так что и его я оседлал без проблем.

А вот усадить Гнома оказалось делом не простым. Тяжеловоз стоял себе смирно, да только вот вояка наш оказался не таким проворным всадником, каким слыл драчуном. Сначала мы с Гвоздем и старым мастером потешались над его плачевными попытками, но, когда нам это надоело, стали его подсаживать. Сначала Гвоздь по моей команде, тужась, пытался поднять ногу товарища, потом уже подошёл и я – никак, зараза такая, не получалось! Всё-таки мы нашли способ быстрой посадки, но, выходило, что из-за этого вояки у меня минимум ещё два человека будут заняты тем, что будут усаживать его в седло! А вдруг будет боевая тревога? – тогда как?

Подслеповатый мастер помог нам подогнать упряжь, поколдовав шилом и кривой толстой иглой. Я осмотрел все подковы и глубоко вздохнул: в том селе, куда мы направлялись, нужно будет обязательно перековать всех наших выбранных коней.

Мы оставили коней до утра в городской конюшне и разошлись кто куда: стражники – собирать манатки в дорогу, я – за деньгами к казначею, в ратушу.

Казначея я знал сызмальства: мы с ним учились в одном классе и даже когда-то дрались на равных. Один раз, помнится, – из-за Хельки. Мы тогда совсем ещё салагами бегали, и даже не очень догадывались, зачем оно, женское внимание, собственно, нужно. И вот теперь он стал отец солидного семейства, облысел, скрючился от конторской работы, занимаясь бесконечным пересчётом сундуков с медяками и серебрушками. Зато жизнью не рискует и инвалидом не станет. Спроси любую мать, какую работу она предпочтёт своему сыну, и она ответит: чтобы в тепле и при деньгах.

Казначей располагался в комнатушке и выдавал монеты только сквозь зарешеченное окошко. Случись налёт «лихих людей» – он в ней запросто отсидится, пока подмога не придёт: его дверь, обитая железом, изнутри запиралась на пудовый засов. Странная работа: вроде ты вольный человек, а целый день сидишь за чугунной решёткой и каменными стенами.

Я просунул в оконце вторую бумагу и свой заплечный мешок:

– Давай, отсыпай лопатой. Да возьми поширше.

– Тут конкретная сумма указана, я не могу выдать больше, чем положено, – сварливым голосом отозвался счетовод, за прошедшие годы напрочь растерявший чувство юмора.

Он сидел и звякал монетами, а я – скучал. Эта подвальная крыса (казна хранилась ниже уровня земли) даже не спросил, в какую такую меня отправляют дорогу: ведь не зарплату же я получал. Ну и чёрт с ним, – не больно-то и хотелось с ним общаться…

В эту ночь я переночевал у Хельки. Я когда-то очень давно с ней, того, «дружил», и не только сейчас, когда она стала мамашей…

У неё в избе жили двое её детишек, мирно спящих себе по кроваткам, а я даже не знал: был ли у неё когда-нибудь муж, или все её дети – прижитые блудом? Не знал, и даже не спросил. Не хотелось мне прикипать к ней душой: прошла былая юношеская страсть, и разговоры с ней как-то не клеились. У неё – свои проблемы: нет мужика в доме, а постоянно нужно что-то чинить, большие цены, малая зарплата и вечно голодные сорванцы, а у меня – свои: сходил на войну, растерял всё, что имел, и ничего не заработал, – кроме ушибов. Вот и в тот день (вернее, ночь) ни слова я ей не сказал, что меня отправляют куда-то, но она как нутром почувствовала и всё пыталась выяснить, что же происходит.

А я и сам ничего не знал. В войну я не верил: думал, что возврат нихельской армии на зимние квартиры наши паникёры приняли за изменение её военных планов, или решили на всякий случай перестраховаться. Если наша армия не стала бить в спину Нихелии, когда она стояла против Божегории, и даже наши наёмники беспрепятственно отправились на, казалось, неизбежную войну между этими странами, то сейчас-то, имея моё донесение о новом оружии, куда рваться-то, да ещё и на близкую зиму глядя?

Постой-постой, а что же это такое получается, а? Наши наёмники, выходит, оказались вдали от родины, и помочь ей никак не смогут: не успеют. Более того: Нихелии ничего не стоит захватить их в плен, на своей-то земле. Те, кто ушёл в Божегорию, – тем более помочь нам не смогут, но уже по географическим причинам. Наша армия сильно пострадала от недавних войн с другими соседями, из-за чего женский труд начал кое-где вытеснять исконно мужской. (Ещё пара таких войн – и у нас бабы станут работать дворниками, парикмахерами, писарями и казначеями. На почте вон уже некоторые работают, однако.) Если по нашей армии долбануть сейчас чудо-оружием, то нам тогда совсем кранты, наверное. Хоть у нас с Нихелией и мир, и выгодная торговля, но ведь у неё есть давнишние претензии на некоторые наши земли, где, кстати, есть, в том числе, и приснопамятный замок, давний хозяин которого являлся другом детства деда нынешнего нашего короля. Может быть, это и правда были когда-то нихельские земли, – как знать?

Наверное, я как-то не так дёрнулся, и чуткая Хелька сразу же спросила:

– Да что с тобой сегодня такое?! Куда ж тебя посылают, – скажи ты, наконец! Только душу всю мою выматываешь. Тебе что, всё равно, что я за тебя переживаю и мучаюсь?

– Зачем тебе за меня переживать? – я хмыкнул. – Найди себе мужа, который по свету не таскается, да и живи с ним. Меня ведь или убьют, или покалечат когда-нибудь. Тут хоть переживай, хоть нет – а одно из двух непременно случится.

– Дурак ты! – она обиделась и резко отвернулась. Потом всё же повернулась обратно:

– Никогда так нельзя говорить: иначе непременно так оно и будет. Ты должен думать только о хорошем – тогда у тебя будет всё хорошо. Я знаю: именно так это и бывает. Вот ты себе дом хочешь купить – неужели никогда не мечтал об этом? Вот просто так собираешься взять и купить? Без мечты? Может, он тебе и не нужен совсем?

Я молчал, смущённый такими разговорами. Если Пресветлый решит, то будет тебе и дом, и жизнь долгая. Не решит – не будет. А мечтать-то об этом зачем? Ну, попросить Пресветлого, конечно, можно. Как говорится: проси быка – глядишь, курицу и получишь. А мечтать молча никакого толку не будет.

Хотя, как оно сказать… Я ведь у Пресветлого дом никогда не просил, ни вслух, ни мысленно. У меня нет столько наглости, чтобы он мне, мелкой букашке, такие ценности отваливал за просто так. Никаких дел во славу Его я не совершил, и даже жертвовал сущие гроши, а он мне – дом, и тем более без моей личной просьбы??? Да с какой стати?! Мне не верилось, что ОН свои дары раздаёт безрассудно, по нелогичной прихоти.

Стало быть, мечтал я про свой дом втихаря – и вот теперь имею много шансов на то, чтобы его, наконец-то, получить. Вроде как с Хелькиной идеей сходится… Да только я сначала командиром отряда «сов» сделался, награды большие получать начал, и лишь потом купить дом получил возможность. Мечтать – не вредно, но без карьеры, однако, ничего не получишь… Кстати, и дома-то у меня пока нет.

– Мечты, мечты, – буркнул я. – Спи, давай. Завтра вставать надо рано.

– Глупый ты ещё, – вздохнула Хелька, погладив меня по щеке и потеребив чёлку. У неё из уголков глаз уже сбегали змейки начинающихся морщин, а озорные веснушки стали превращаться в старческие пигментные пятна. И некоторые волоски засеребрились… Только ресницы оставались такими же длинными, хотя и поредели: она так забавно ими моргает…

– Зато пока живой, – ответил я.

Утром мы втроём вновь встретились у здания конюшни, но уже в полном вооружении и с набитыми под завязку котомками. Мои спутники, о дальних дорогах не помышлявшие, выглядели уныло. Я решил их встряхнуть:

– Слушай сюда, пехота, – начал я. – Прошу запомнить, аки молитву за хлеб насущный: я для вас теперь и отец, и Бог, и все мои указания вы должны исполнять так, как для себя. Быстро и без раздумий. Только в этом случае у вас будет шанс вернуться домой живыми. Вы ЖИТЬ хотите или как?

В ответ пришло понурое молчание. Ссориться со мной они не хотели: боялись моих умений.

– А за неисполнение моих приказов при выполнении ВОЕННОГО поручения, на которое нас отправляют, я буду карать так, как позволяет мне закон ВОЕННОГО времени. Это понятно? – и я слегка прикоснулся к рукояти меча.

Они покивали в знак согласия.

– Отвечайте «так точно!», мать вашу! – гаркнул я, включая роль «плохого капрала». – Вас что, на службе этому никогда не учили?!

Конечно, учили, но на службе в малом городе и в малом коллективе отношения между начальниками и подчинёнными неизбежно скатываются к шаблону невоенных.

Я быстро ткнул обоих остриём напряжённой ладони в живот. Они скорчили рожи:

– Так точно, понятно!

– Понятно!

– Вот и хорошо, что понятно. Седлать коней!

Мы выехали из города, положив копья поперёк седла. Гвоздь и Гном держались позади.

Путешествие в компании с недовольными мужиками шло не так весело, как с вредной химичкой. К тому же было холодно, небо заволокло малоподвижными грязно-серыми тучками, плачущими короткими дождиками. Пролитая вода уже не высыхала, оставаясь на дороге мутными лужицами с вязкой грязью. Не стрекотали насекомые в полях; леса тоже стояли молчаливыми. Под корнями могучих деревьев ещё можно было кое-как наскрести сухой мусор, так что промозглой ночью мы обогревались костром. Гвоздь и Гном послушно подкладывали сырые дровишки, что смогли наломать, а я назначил им поочерёдное ночное дежурство, чтобы не расслаблялись. Перед рассветом, однако, дымящий огонь поддерживал уже я сам, а мои бойцы дрыхли, прижавшись друг к другу, как малые дети, и даже обнялись.

Озябшие и невыспавшиеся, мы к полудню кое-как добрались до указанного села. Я, боле-мене привычный к походным неудобствам, чувствовал себя бодро, только позёвывал, а вот мои спутники представляли собой жалкое зрелище, то ёжась, то клюя носом. Наши лошадки тоже оказались не в восторге от ночёвки в осеннем лесу и от кормёжки пожухлой травой и топали, уныло кивая головами. Гвоздь попытался что-то гундеть, но я злобно на него цыкнул, и оставшийся путь мы проделали в полном молчании: Гвоздь и Гном – в обиженном, а я – в безразличном.

Мы заехали во двор местного старосты. Свирепо залаяли две здоровущие собаки, брызгая голодной слюной; Гвоздь и Гном невольно придержали своих испугавшихся коней, оказавшись за моей спиной. Из построек вышел степенный хозяин, окинул нас оценивающим взглядом:

– Вы кто ж такие будете?

Я протянул ему верительную грамоту:

– Из города. Охрана обоза.

Он понимающе кивнул, взял и не спеша прочёл мою бумагу, колупнул задумчиво сургучную печать:

– Понятно. Давно вас ждём.

Я и без него знал, что давно: начальник городской стражи королевский приказ получил отнюдь не позавчера, но не торопился высылать своих людей: нечего им тут на халяву крестьянские харчи жрать, дожидаясь, когда соберётся весь обоз. Пусть лучше в городе хоть что-то полезное делают. Да и городских жителей не стоило баламутить раньше времени подготовкой к войне. Поэтому нас и послали в самый последний момент: завтра весь собравшийся обоз уже должен выйти в путь.

Я соскочил на землю, не выпуская поводьев, чтобы лошадь из-за собак не нервничала:

– Где нам располагаться?

– Дык, у меня же. Сёдла оставьте вон в том сарае; конюшня – рядом. Ночевать твои ратники будут с моими батраками, а ты давай ко мне в дом.

Я огляделся. Да, мужик жил богато. Его дом больше походил на хутор, да и стоял на отшибе, опасаясь пожаров. Все постройки представляли собой единый комплекс сооружений под одной крышей, примыкавший к хозяйскому дому, т. е. имелась возможность зайти в любой сарай, не одеваясь, даже зимой и в ливень. Как оказалось, в отхожее место тоже шёл отдельный коридор, выстроенный из плетёной лозы: староста, несомненно, жил с барским комфортом, словно граф какой-нибудь!

Имелся и добротный колодец, вырытый зажиточным хозяином прямо во дворе для личных нужд, чтобы не таскаться за водой к колодцу общественному, в село. Оно и понятно: когда у тебя столько скотины, то уже невозможно её поить-кормить, если под рукой нет воды в изобилии – обязательно свой собственный колодец нужен.

– Гвоздь, Гном – расседлайте коней и отведите к кузнецу. Пусть поменяет ВСЕ подковы, да без халтуры. Я потом сам всё проверю и ему заплачу, по совести.

В лесу я свою лошадь сам седлал и рассёдлывал, по-солдатски, не чинясь, но тут, при чужих людях, так делать ни в коем случае нельзя: у них должен быть пиетет перед «начальством из города». Так что пусть мои орлы летают за троих.

Гвоздь, вспоминая, КАК Гном в лесу седлал своего мерина, направляемый моими дружескими тычками, закатил глаза и горестно вздохнул. Гном же спешился раньше него и торопливо зашагал к указанному сараю, быстро сообразив, что теперь Гвоздю, а не ему, придётся вести двух лошадей и потом их рассёдлывать. Ленивый Гвоздь тут явно дал маху.

Я поднялся по крыльцу, отметив про себя, что у старосты даже тут придраться не к чему: все ступень оказались плотно подогнанными, не гнилыми, не скрипучими. Казалось, у него тут всё делалось, как по королевскому заказу, и даже собачьи будки поражали своей основательностью, как будто бы их построили для житья людей, а не животных!

Вошли в дом; ко мне подошла молодуха и с поклоном вручила чашу с горячим глинтвейном, стрельнув озорными глазками и хихикнув. Я с изумлением покосился на добродушного хозяина: да когда ж он успел знак-то подать, чтобы напиток изготовили?!

Пить было, вообще-то, рановато: время-то ещё только обеденное, но продрогшему человеку лучше об этом не рассуждать. Как только мои ладони ощутили живительное тепло чаши, я с жадностью припал к горячему напитку:

– Вот уж спасибо огромное! Не ожидал…

Староста довольно хмыкнул:

– Ну, по бедности нашей вин заморских не предлагаю, но чем можем – угощаем… Извольте супчику с дороги похлебать, гороховый: у меня работники сегодня земляной орех копают, а он, гороховый, – самое то для тяжёлой работы, и с дороги тоже хорошо идёт.

Суп оказался и вправду «бедняцким», сваренным на обрезанных говяжьих костях: содрать к них зубами хотя бы кусочек мяса оказалось непростой боевой задачей. Но зато сам костный бульон оказался жирным, насыщенным, приправленный тушёным с морковью луком. И горошины друг за другом по тарелке не гонялись, так что я с одной порции вполне насытился и окончательно прогрелся, – даже лоб и шея вспотели, тем более, что после глинтвейна.

– Спасибо, хозяин. Покажи-ка мне обозников… Надо хотя бы познакомиться с ними до завтра.

Я остался стоять на крыльце, чтобы возвышаться над дворовой площадью. К нему стали подтягиваться обознички: ездовые и охранники. Я невольно упал духом: получалось, что мы трое оказались единственными ратниками. Остальная охрана представляла из себя странное сборище людей, вооружённых рогатинами (ну, на них хотя бы надели стальные наконечники, т. е. такой штукой человека убить всё-таки можно), топорами и одним ржавым мечом, неумело наточенным, тогда как лезвие требовало ещё и правки.

– А что, мужики, про щиты никто никогда не слышал, что ли? И на все деревни ни одного доспеха не нашлось, – хотя бы дедовского?

Мой окрик сбил разговоры, мужики стали-таки мне внимать. Но ответа не последовало.

– Ну?! Вы, мать ети, куда ж собирались-то: на базар или на войну?!!

– А чо? От ражбойного люда отбиваться очень даже сподручно, а от войска мы никак не отобьёмся: хошь в доспехах, хошь со щитами, – ответил мне, прищурившись, солидный дедок, стоявший в первых рядах, но взятый явно возничим, а не воином. – Так зачем же нам лишний груз тащщить-то?

Так, дурака валять начали… Но, как бы там оно ни было, назад домой их уже не отправить, да и с настоящим оружием в руках они всё равно в солдат не превратятся. Я тоскливо осмотрел свой небольшой «отряд» ещё раз и безнадёжно махнул рукой:

– Разойдись! Завтра выступаем!

Господи, Пресветлый, не дай нам попасть на войну настоящую! Сколько раз воевать ходил – никогда такого у тебя не просил, а вот теперь прошу: не за себя – за дураков этих лапотных!

Я наложил на себя знак Пресветлого, изображая, однако, самоуверенного полководца, осеняющего себя порядка ради.

Вечером я нашёл местного кузнеца и сам лично проверил его работу, у всех трёх наших коней. Поставленные им подковы держались нормально, не шатались, придраться было не к чему: хороший мастер дело делал. Я расплатился с ним из наших общих подорожных, взял свою кобылку и вернулся к старосте, отправив своих спутников забрать из кузни своих коней.

Поужинали мы опять за счёт старосты. Его подёнщики с моими подчинёнными доедали гороховый суп, а меня побаловали пирогами с рыбой. Предлагали и выпить, но я отказался: завтра же предстояла дорога, а не праздное безделье. Вечером мы втроём парились у хлебосольного старосты в бане: я должен был быть уверен, что Гвоздь с Гномом после ночёвки в сыром лесу не подхватят насморк какой-нибудь.

Переночевали кто где. Я – в доме у старосты, а Гвоздь с Гномом – в других домах, тоже в тепле.

Утром начались дорожные хлопоты.

Я, похаживая по просторному двору, смотрел, как озабоченные мужики торопливо таскают мешки на подводы, запрягают лошадей. Староста, оказывается, все пришедшие телеги велел разгружать в свой амбар, сберегая грузы от дождей, а вот теперь его же подённые батраки сохранённые мешки выносили и укладывали обратно на подводы, заботливо укрывая их соломой и мешковиной: а вдруг мы по пути под дождик попадём? Золотой человек, одно слово: на таких страна и держится.

Я сосчитал все телеги. Ну вот, началось…

– Мне сказали, что будет 13 телег. Я вижу только 11. Где ещё две? – спросил гостеприимного хозяина.

Староста смутился, поскрёб натруженной пятернёй свою раздвоенную бороду, хмыкнул, взявшись левой рукой за простой верёвочный поясок:

– Дык тут, понимаешь, такое дело… Из Вудриверы как раз две телеги и не пришли…

– Почему?

– Да какой там с них и взять-то? Когда-то деревня стояла огромная, ага, да только вся вышла. То с войны мало кто придёт, то неурожай у них – половина людишек с голодухи по другим местам разбежалась, то мор непонятный – глядь, а осталось-то там лишь пять дворов, да и все те только с одними стариками! А по распорядку с них так и положено телега овса и телега гречки, как в лучшие времена, и никто в вашем городе пересматривать планы не собирается. А как с них стребовать эти две телеги? – это всё равно, что сразу сказать: давай помирай! Причём эти две – это ведь только на первый раз, а, затянись война, то уже нам всем положено втрое поставки увеличить! Где ж там потом с них взять шесть телег да с пяти-то дворов?.. Э-э-э-э-х! – староста тоскливо махнул рукой.

– Гвоздь, Гном, – быстро ко мне! Так, взять его! – и я указал на старосту.

Команда «взять!» подействовала на них, как «фас!» на бывалую учёную собаку. Что-то такое родное им сразу вспомнилось, и они аж посветлели оба, помолодели и мигом завернули руки за спину опешившему старосте.